Любовь со второго дубля

Восемь лет и тостер

В тот вечер, когда я наконец решила уйти от Тома, он попросил меня передать соль.

Позднее мне хотелось рассказывать эту историю эффектнее. Например, что я сняла с пальца кольцо и бросила его в шампанское. Но кольца не было. Шампанского тоже. Были картофельное пюре, дождь за окном нашей квартиры в Бате и мужчина, который за восемь лет отношений научился определять моё настроение по тому, с какой силой я закрывала посудомойку, однако так и не понял, почему я всё чаще бывала недовольна.

— Соль, Элли.

Я передала.

— Спасибо. Ты сегодня какая-то тихая.

На столе стоял маленький торт. Свечи с цифрами три и ноль я задула час назад, причём тройка упорно падала, словно сама не соглашалась с происходящим. Том подарил мне тостер. Красный, дорогой, на четыре ломтика.

— Я записалась на собеседование, — сказала я.

— Отлично. Куда?

— В Уиллоубридж.

Он поднял глаза.

— Зачем тебе ездить так далеко?

— Я собираюсь переехать.

Том замер с вилкой. Восемь лет я ждала, когда он наконец посмотрит на меня так внимательно. Оказалось, для этого надо было обсуждать не свадьбу, а логистику.

Уиллоубридж лежал примерно в часе езды от Бата. Там я выросла, научилась падать с велосипеда, впервые поцеловалась и поклялась в семнадцать лет, что никогда не вернусь. В семнадцать я также считала, что чёлка, которую я выстригла кухонными ножницами, выглядит по-французски. Мои тогдашние решения не стоило считать обязательными.

— У твоей матери что-то случилось?

— У меня что-то случилось, Том.

Он положил вилку.

За восемь лет он не сделал мне предложения. Это была самая короткая версия. Она звучала так, будто я была женщиной с секундомером, засевшей в кустах возле ювелирного магазина. Настоящая история была длиннее и гораздо менее удобна для застолья.

Мы встретились в двадцать два. Я регистрировала гостей на музыкальном фестивале, он помогал приятелю с рекламой. Том подошёл под дождём и отдал мне сухую толстовку. Она пахла мылом и чем-то древесным. В её кармане лежал шоколадный батончик. Я сочла это практически брачным договором.

Он смеялся над моими шутками, даже когда они были ужасны. Приносил кофе к восьми утра. Говорил: «Когда у нас будет свой дом». Не «если». «Когда».

В двадцать четыре я отказалась от стажировки на маленьком телеканале в Бристоле. Том только устроился в архитектурное бюро, и мы решили, что жить в разных городах будет слишком трудно, особенно в начале совместной жизни. Под «мы решили» я тогда понимала: он объяснил, почему это неудобно, а я поняла, потому что любила его и очень гордилась своей способностью понимать.

В двадцать шесть мы купили диван. На следующий день я сказала, что хотела бы свадьбу без ста гостей и белых голубей. Том ответил, что сначала нужно встать на ноги.

В двадцать семь его повысили.

В двадцать восемь он захотел сменить машину.

В двадцать девять мы обсуждали отпуск. Я предложила Италию, а он сказал, что Италия слишком романтичная и там все начнут думать, будто он собирается делать предложение.

Я засмеялась. Иногда женщина смеётся именно там, где следовало бы собрать вещи.

— Это из-за подарка? — осторожно спросил он.

Тостер стоял на кухонной стойке между вазой с тюльпанами и чайником. Я посмотрела на него. Четыре отверстия. Четыре возможных маршрута для хлеба. По сравнению с моей жизнью — головокружительный выбор.

— Не из-за тостера.

— Ты сама сказала, что старый жжёт хлеб.

— Да. А ещё я говорила, что хочу семью.

— Мы семья.

— Тогда почему любой разговор о нашем будущем начинается со слов «только не сейчас»?

Том потёр переносицу. Этот жест означал, что в разговоре появился непрактичный элемент, и теперь взрослому мужчине придётся с ним разобраться.

— Элли, нам хорошо. Зачем что-то менять?

За окном проехал автобус. Красный свет скользнул по стене и исчез. Я вдруг вспомнила все вечера, когда репетировала важные разговоры в ванной, а потом выходила и спрашивала, что он хочет на ужин.

— Тебе хорошо, — сказала я. — Я тоже долго старалась чувствовать то же самое.

— Это нечестно.

— Знаю. По отношению к нам обоим.

Он смотрел на меня так, словно я внезапно объявила, что восемь лет тайно занималась разведением крокодилов.

— Почему ты раньше не сказала?

И вот это было почти смешно. Почти.

Я не стала перечислять разговоры. Они вдруг показались тяжёлым чемоданом, который больше не обязательно тащить. Вместо этого встала, взяла тарелки и понесла их на кухню.

На полпути остановилась.

— Нет, знаешь что? Помой сам.

Никакой эффектной сцены расставания. Но для меня это был настоящий бунт.

Моя лучшая подруга Рози приехала на следующий день на маленьком жёлтом фургоне, принадлежавшем её цветочной лавке. На боку было написано: «Рози и розы. Скажите это букетом». Под надписью кто-то пальцем вывел на грязи: «А если он идиот?»

— Я уже заказала новый слоган, — сказала Рози, когда я указала на надпись. — «Скажите это кактусом».

Она обняла меня так крепко, что у меня хрустнула спина.

— Ну что, забираем твою жизнь?

— Она пока в шести коробках.

— Экономная жизнь. Моя заняла бы двенадцать. Одни неудачные покупки после полуночи чего стоят.

Том ушёл на работу рано. На столе оставил записку: «Давай не будем спешить». Я положила её в ящик с инструкциями к бытовой технике. Там ей было самое место.

Мы упаковывали книги, одежду, две чашки и растение, которое восемь лет пыталось умереть, но из вежливости откладывало. На верхней полке шкафа я нашла коробку с билетами. Наш первый концерт. Поездка в Корнуолл. Музей, где Том целый час делал вид, что интересуется керамикой, потому что я читала каждую табличку.

Я села на пол.

Рози ничего не сказала. Она умела не превращать чужую боль в срочную задачу.

— Он ведь не был плохим, — произнесла я.

— Знаю.

— Он привозил лекарства, когда я болела. Забирал меня после мероприятий. Помнит, что я терпеть не могу изюм.

— Для хорошего мужчины тоже можно оказаться неподходящей женщиной. И наоборот.

— Я потратила восемь лет.

Рози села рядом, поджав ноги.

— Ты прожила восемь лет. Часть — счастливо. Часть — в ожидании. Обидно за вторую часть, понимаю. Но ты не обязана дарить ему девятый год, чтобы оправдать первые восемь.

Я прижала к груди билет из Корнуолла. На обороте Том когда-то нарисовал меня и чайку. Чайка получилась лучше.

Мы оставили коробку с билетами. Не потому, что я решительно вычеркнула прошлое. Просто мне пока было непонятно, куда его ставить.

Тостер Том предложил забрать по телефону.

— Это твой подарок.

— Пусть останется. У вас уже есть общие планы.

— Элли.

— Прости. Это была дешёвая шутка.

— Он вообще-то дорогой.

Рози услышала последнюю фразу и уткнулась лицом в полотенца, сложенные в коробку. Её плечи тряслись.

Из Бата мы выезжали под дождём. Моя машина осталась у дома: она дожидалась ремонта, на который теперь предстояло накопить. Я считала мосты, чтобы не смотреть назад. На третьем перестала считать и расплакалась. Рози прибавила громкость музыки, а потом обнаружила, что играет реклама средства от грибка ногтей.

— Не самый подходящий саундтрек, — сказала она. — Но в целом про освобождение.

К Уиллоубриджу дождь кончился. Показались невысокие каменные дома, церковь, река Уиллоу и старый мост, который городские открытки изображали так, будто его ежедневно целовало солнце. В реальности мост чаще блестел от влаги и наблюдал за пробками.

Мама ждала у калитки в дождевике поверх домашнего платья.

— Я сварила суп, — сообщила она вместо приветствия.

В нашей семье суп означал: я люблю тебя, мне страшно за тебя, пожалуйста, не выходи замуж за первого встречного только потому, что предыдущий оказался упрямым.

— Мам, мне тридцать. Я могу жить самостоятельно.

— Конечно. Суп тоже самостоятельный. В кастрюле.

Я засмеялась и расплакалась одновременно. Мама забрала у меня растение.

— Господи, Элли. Ты привезла гербарий?

Две ночи я спала в детской комнате, где на потолке всё ещё светились три пластиковые звезды. На третью перебралась к Рози, в маленькую квартиру над её магазином. Она брала с меня посильную плату за комнату и категорически запрещала платить благодарностью.

— Мой арендодатель благодарность вместо денег не принимает. Я проверяла.

Собеседование назначили на понедельник. Телеканал «Уиллоу» искал младшего продюсера вечернего городского тележурнала. Слово «младший» рядом с моим возрастом сначала вызвало у меня раздражение, но потом я вспомнила, что старшей специалисткой по ожиданию уже была.

Моё резюме включало семь лет организации мероприятий, работу с гостями, сценарии презентаций и студенческую практику на радио. Я приложила два коротких видеоролика, которые снимала для клиентов, и честное письмо: хочу вернуться к работе, от которой когда-то отказалась.

Ответ пришёл через сутки.

«Понедельник, 09:00. Оливер Рид, выпускающий редактор».

В воскресенье я распечатала резюме, погладила блузку и выбрала удобные туфли. Рози вошла с бокалом вина и посмотрела на разложенные вещи.

— Собеседование или похороны герцога?

— Это деловой стиль.

— Это блузка женщины, которая заранее извиняется за существование.

Она принесла мою синюю рубашку.

— Вот. В ней у тебя есть собственное мнение.

— Как думаешь, возьмут?

— Думаю, ты им нужна. Городское телевидение вчера двенадцать минут обсуждало кабачок необычной формы.

— Может, он был важен для сообщества.

— Он напоминал бывшего мэра. Сообщество заинтересовалось.

Ночью я долго лежала без сна, слушая, как внизу гудит холодильник с цветами. Том прислал: «Ты добралась нормально?» Сообщение пришло через три дня после моего отъезда.

Я ответила: «Да».

Он начал что-то печатать, перестал, начал снова. Я выключила телефон.

Утром над городом висел мягкий серый туман. Я вышла пораньше, купила кофе в кафе возле моста и впервые за много лет не знала точно, что случится со мной к вечеру.

Это было страшно.

Это было прекрасно.

А потом я столкнулась с мужчиной в тёмном пальто и вылила на него весь кофеПрекрасная часть продлилась недолго.

Кофе без рекомендаций

Мужчина посмотрел на своё пальто, потом на меня. Во взгляде не было ни ярости, ни удивления. Только спокойное разочарование человека, который подозревал, что день окажется идиотским, и вот получил письменное подтверждение.

— Простите, — сказала я. — Это мой кофе.

— Я заметил.

— То есть теперь, технически, ваш.

Он поднял с тротуара упавший стаканчик.

— Щедро.

У него были серые глаза, тёмные волосы и лицо, слишком хорошо организованное для половины девятого утра. Даже брови выглядели так, словно подчинялись внутреннему распорядку.

Я полезла в сумку за салфетками. Вытащила чек, губную помаду, старый билет на автобус и одну вилку.

Он посмотрел на вилку.

— На случай сопротивления?

— Я ем салаты.

— Успокоили.

Наконец нашлась салфетка. Одна. На ней было написано: «Хороший день начинается здесь».

Мы оба прочитали.

— У них проблемы с точностью формулировок, — сказал он.

Я протянула салфетку и предложила оплатить чистку. Он отказался, но не так, чтобы мне стало легче.

— В следующий раз смотрите вперёд.

— А вы не останавливайтесь посреди тротуара.

Это вырвалось раньше, чем я успела решить, полезно ли спорить с собственной жертвой.

Мужчина поднял бровь.

— Я стоял у пешеходного перехода.

Горел красный.

— Да, — сказала я. — Серьёзный аргумент.

Он ушёл, а я ещё минуту стояла под моросящим дождём, обнимая папку с резюме. Одна из страниц намокла. В разделе «Навыки» расплылось слово «коммуникабельность».

Здание телеканала занимало бывшую мебельную фабрику у реки. На кирпичной стене висела вывеска «Уиллоу», под ней — расписание передач, а в окне стоял большой плюшевый барсук в галстуке. Рядом кто-то наклеил бумажку: «Генеральный директор в отпуске».

За стойкой сидела женщина лет шестидесяти с серебристыми волосами и красными очками на цепочке.

— Элли Беннетт? — спросила она.

— Да.

— Дот Харпер. Здесь я отвечаю на звонки, заказываю канцелярию и знаю, кто съел чужой йогурт. Снимайте пальто.

— У меня собеседование с мистером Ридом.

— Это проходит.

— Что?

— Первое впечатление. Чай?

Я согласилась. В здании пахло пылью, кофе и горячими проводами. Из-за двери донеслось: «Кто поставил похоронную музыку на прогноз погоды?» Другой голос ответил: «Посмотри на прогноз».

Дот вручила мне чашку.

— С молоком. Если без молока, поздно: у меня уже концепция.

Я сидела на диванчике и изучала стенд с фотографиями. Ведущая с идеальной укладкой держала гигантскую морковь. Молодой оператор стоял по пояс в грязи. Пожилой мужчина пожимал лапу собаке. Все выглядели счастливыми, хотя оператор — с некоторыми оговорками.

В девять ровно дверь открылась.

— Элли Беннетт?

Пальто на нём уже не было. Он был в белой рубашке, а выражение его лица помогло мне понять: иногда судьба не закрывает дверь, а любезно придерживает её, чтобы ты ударилась лбом.

— Нет, — сказала я.

Дот посмотрела на меня.

— Минуту назад была.

Мужчина перевёл взгляд на мою чашку.

— Поставьте, пожалуйста. До того, как войдёте.

Оливер Рид оказался не просто выпускающим редактором. Он руководил всей небольшой редакцией городского тележурнала «Наш вечер». Ему было тридцать — это я узнала позже и обиделась, потому что ожидала получить хотя бы возрастное преимущество.

Кабинет у него был маленький. На столе лежали три аккуратные стопки бумаг, рядом стояли фотография чёрной собаки и пустая кружка.

— Садитесь.

Я села слишком быстро, и стул издал звук, похожий на обвинение.

— Он так со всеми, — сказал Оливер.

— Стул или вы?

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на папку.

— Простите.

— За стул не нужно. Расскажите, почему хотите работать на телевидении.

Я приготовила красивый ответ про любовь к историям и силу местного сообщества. После утреннего происшествия он звучал бы как текст человека, которого насильно одели во взрослую одежду.

— Потому что мне нравится находить в людях то, чего они сами не замечают, — сказала я. — На мероприятиях я научилась слушать, успокаивать гостей и быстро менять план. Но обычно всё это заканчивается фотографиями улыбающихся людей возле логотипа. Мне хотелось бы, чтобы оставалось что-нибудь ещё.

— Например?

— История. Причина кому-нибудь позвонить. Повод выйти из дома.

Оливер сделал пометку.

— У вас мало телевизионного опыта.

— Да.

— Прямые эфиры?

— Один студенческий. Я назвала проректора именем его собаки.

— Почему?

— На листке было написано «Артур». Я не знала, что это напоминание забрать лабрадора от грумера.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— И как вы вышли из ситуации?

— Извинилась. Потом спросила о собаке. Он расслабился, и интервью получилось лучше, чем мы рассчитывали.

— Значит, предлагаете называть всех гостей именами домашних животных?

— Только сложных.

Он откинулся на спинку стула. К собственному раздражению, я заметила, как ему идут закатанные рукава. Некоторым мужчинам не следует позволять закатывать рукава во время профессионального конфликта.

— У нас мало денег, — сказал Оливер. — Бывает скучно. Бывает тяжело. Иногда пять человек делают работу десяти, а зритель звонит, чтобы сообщить, что вчера у ведущей была блузка получше. Почему не остаться в организации мероприятий?

Я могла ответить, что прежнее агентство сократило мой отдел и предложило перейти на контракт. Что сокращение пришлось как раз на тот момент, когда я решила уехать. Всё это было правдой, но объясняло не всё.

— Потому что я уже однажды выбрала более удобную жизнь, — сказала я. — Не хочу делать это автоматически снова.

Оливер несколько секунд молчал, потом положил передо мной лист.

— Тестовое задание. Завтра в городском парке открывают обновлённую площадку. Мэр, подрядчик, детский хор. Дайте три варианта сюжета.

Я прочитала пресс-релиз. Восемь раз встретила слово «уникальный».

— Первый: что конкретно изменилось и кто может пользоваться площадкой. Второй: разговор с родителями детей, которым раньше было неудобно сюда приходить. Третий: история человека, который добивался ремонта.

— В пресс-релизе его нет.

— Именно.

Оливер поставил ещё одну отметку.

— А мэр?

— Если качели выдержат, можно посадить его на качели.

На этот раз он действительно улыбнулся. Коротко. Как будто улыбку разрешили на испытательный срок.

Потом началась самая неприятная часть: зарплата, график, обязанности, трёхмесячный испытательный срок. Оливер говорил ясно, не обещал карьерного взлёта и честно предупредил, что утренние съёмки иногда начинаются раньше человеческого достоинства.

— К восьми? — спросила я.

— К шести.

— То есть ночью.

— Для хлебопекарей это обед.

Я посмотрела на предложенную сумму. После оплаты комнаты, проезда и еды денег оставалось немного. Но оставалось. Впервые за долгое время я считала деньги, не включая в расчёт другого человека.

Оливер дал мне договор для изучения и сказал, что окончательное решение сообщит во второй половине дня. Я встала.

— Ещё раз простите за кофе.

— Ещё раз смотрите вперёд.

— Вы всем соискателям даёте жизненные советы?

— Только вооружённым вилкой.

В коридоре я едва не столкнулась с высоким рыжеватым парнем, несущим штатив.

— Ты новая? — спросил он.

— Пока неизвестно.

— Финн, оператор. Если останешься, не ешь печенье из синей банки.

— Почему?

— Дот утверждает, что оно для гостей. А что будет, если съесть, мы проверять боимся.

Из монтажной выглянула девушка с тёмными кудрями и карандашом за ухом.

— Не слушай. Печенье для тех, кто первым добежит. Я Прия.

— Элли.

— Рид сильно напугал?

— Пока только лицом.

Прия довольно кивнула.

— Перспективно.

Я вышла из здания и позвонила Рози.

— Начальник — тот мужчина, которого я облила кофе.

— В романах это хороший знак.

— В трудовом праве вряд ли.

— Красивый?

— Очень неприятный.

— Я спросила про лицо.

— У лица тоже характер.

Рози торжествующе вздохнула. Я запретила ей делать выводы и пошла вдоль реки, чтобы не возвращаться домой сразу. Вода была коричневой после дождей. На скамейке пожилая пара делила пакет чипсов; мужчина выбирал из пакета самые крупные чипсы и отдавал жене. Я смотрела на них дольше, чем следовало.

Телефон завибрировал в половине третьего.

«Готовы предложить вам должность. Если условия устраивают, начало в среду, 08:00. Не в 08:05. О. Рид».

Я перечитала последнее предложение трижды.

Потом написала: «Устраивают. В среду буду в 07:55. С кофе в герметичной таре».

Ответ пришёл сразу.

«Ценю профессиональный рост».

Я улыбнулась телефону, заметила это и немедленно перестала.

В первый рабочий день я пришла в семь пятьдесят четыре. Дот была на месте.

— Поздравляю, — сказала она. — Теперь твои проблемы официально наши.

Она вручила мне пропуск, блокнот и кружку с надписью «Это не паника, это производство».

Мне выделили место за длинным общим столом, между Прией и папоротником. Папоротник выглядел увереннее меня. К монитору была приклеена записка: «Не выключать во время обновлений, даже если хочется начать новую жизнь».

Оливер появился ровно в восемь, уже с телефоном у уха.

— Нет, — говорил он. — Сова не может сидеть на ведущей. Потому что ведущая против. Нет, это не дискриминация птиц.

Он закончил разговор и посмотрел на меня.

— Добро пожаловать. Сегодня вы помогаете Прие с гостями, проверяете подписи и готовите выезд на пятницу.

— Что в пятницу?

— Фестиваль местных производителей.

— Отлично.

— С гусем.

— Простите?

— Победитель конкурса домашних птиц. Его зовут сэр Персиваль.

Прия подняла голову.

— Не смотри ему в глаза.

Я засмеялась, решив, что это шутка.

Никто не засмеялся в ответ.

Оливер положил на мой стол план выпуска.

— И ещё, Элли. У нас всё проверяется дважды. Имена, время, адреса. Если не уверены — спрашивайте.

— Я умею работать.

— Я этого пока не знаю.

Он ушёл.

Я раскрыла блокнот и на первой странице написала: «Доказать Оливеру Риду, что он ошибается».

Подумала и добавила: «Не убить гуся».Тогда я ещё не представляла, какой из пунктов окажется сложнее.

Птица высокого полёта

К пятнице я усвоила три правила местного телевидения. Первое: никто не знает, где лежит переходник, но все помнят человека, который взял его последним. Второе: слова «у нас есть запасной план» означают, что кто-нибудь сейчас побежит. Третье: если Дот говорит «интересно», пора волноваться.

— Интересно, — сказала Дот, глядя на переноску с гусем.

Сэр Персиваль приехал за сорок минут до съёмки с хозяйкой, миссис Пайк, женщиной в твидовой юбке и резиновых сапогах. Она держала корзинку с яйцами, фотографии победителя и папку с его родословной.

— У него непростой характер, — предупредила она.

Гусь посмотрел на нас через решётку.

— У нас тоже, — ответила Прия.

Пятничный сюжет решили снять в студии: на рыночной площади ремонтировали электропроводку. Я заранее позвонила всем участникам, проверила имена и уточнила требования. Миссис Пайк сказала, что Персивалю нужна вода, спокойная обстановка и уважение. Я передала это Оливеру. Он ответил, что вода будет.

Теперь студия выглядела как фермерский магазин после небольшого землетрясения. На столе стояли банки мёда, сыр и пирог. В углу расцветал венок из пшеницы, который Рози одолжила нам с условием вернуть без зубных следов. Ведущая Мэриголд поправляла волосы перед зеркалом.

Мэриголд было пятьдесят с небольшим. Она тридцать лет работала в эфире и могла сообщить о перекрытии дороги так, что хотелось купить билеты.

— Элли, дорогая, проверь, пожалуйста, воротник. Микрофон опять делает мне третью грудь.

Я переставила петличку.

— Прекрасно. Теперь у меня обычное для этого времени суток количество.

Оливер прошёл по студии с планшетом.

— Начинаем запись через десять минут. Гусь остаётся в переноске до команды.

— Он в клетке волнуется, — сказала миссис Пайк.

— Мы вне клетки тоже.

Я заметила, что он стал между переноской и кабелями. Уже потом поняла: не просто стоял, а оценивал, что может случиться.

— Элли, согласие на съёмку?

— Подписано.

— Правильное написание фамилии?

— Пайк. Проверила по письму.

— Номер телефона?

— Есть.

— План, если птица испугается?

Я указала на небольшую загородку, которую принесла из реквизиторской.

— Миссис Пайк берёт его на руки. Мы прекращаем запись. На полу нескользящий коврик.

Он посмотрел на коврик и кивнул.

Это было крохотное одобрение. Я почти ненавидела себя за то, как приятно стало.

Катастрофа началась с сыра.

Пока Финн выбирал другой ракурс, производитель местного чеддера открыл контейнер. Миссис Пайк отвлеклась, чтобы объяснить, что Персиваль любит горошек, но сыром его кормить нельзя. В этот момент дверца переноски осталась незапертой.

Гусь вышел с достоинством приглашённого эксперта, которому надоело ждать.

— О, — сказала я.

Оливер поднял голову.

— Не двигайтесь.

Конечно, я двинулась.

Я хотела закрыть проход к дверям. Сэр Персиваль решил, что я оспариваю его право на редакционную независимость, вытянул шею и зашипел.

Я отступила.

Он наступил.

— Элли, медленно, — сказал Оливер.

— Я очень медленно боюсь!

Гусь сделал выпад. Я вскочила на низкую платформу рядом с декорацией камина. Мэриголд подняла ноги на диван, не выпуская чашку из рук.

— У нас появился новый политический обозреватель, — заметила она. — Напористый.

Финн смеялся беззвучно, то есть хуже всего. Прия держала дверь, а миссис Пайк звала птицу ласковым голосом, каким обычно приглашают неверного мужа домой.

— Перси, милый! Не будь неприятным!

Перси не согласился.

Оливер взял большой серый плед с дивана, опустился на корточки и неожиданно спокойным голосом сказал: