Игра на троих. Или как я обручилась с будущим королем...

Глава 8

— Как всё прошло?

Голос матушки прозвучал словно из-под толстого слоя ваты — приглушённо, далёко. Я сидела за столом, уставившись в тарелку, где несчастный кусок мяса был искромсан в мелкие кусочки.

— Что?

Я вздрогнула, подняв глаза. Матушка смотрела на меня с тем выражением, которое я знала с детства — брови чуть сведены, губы сжаты. Она не просто спрашивала. Она вынюхивала. Ее ведь не пригласили на чай. А сплетни пойдут уже завтра. Вот и старается быть первой, кто хоть что-то узнает, чтобы после самой же разнести «весть» по округе о том, как «все было на самом деле».

— Я спрашиваю, как прошло? — повторила она медленно, положив вилку рядом с тарелкой.

Что мне ей ответить? Я не знаю. Сказать правду? Но что она сможет сделать? Испугаться? Запретить возвращаться ко двору? Или, что хуже, обрадоваться перспективе породниться с королевской семьёй? И потребует дать ответ младшему принцу незамедлительно. А что, если это все-таки его уловка? Просто игра, чтобы повеселиться, и обещанного сыра не будет, а будет только мышеловка?

— Всё хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Матушка не отводила взгляда.

— Звучит не очень уверенно.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как в груди клубится что-то тяжёлое — смесь вины и страха. Я не могу сказать правду. Но и лгать тоже.

— Всё хорошо, матушка, просто укачало в пути после выпитого чая, не стоит волнений…

Тишина. Только треск дров в камине и лёгкий звон ножа отца, режущего свой стейк.

Да. В таком напряжении мы ещё никогда не ужинали.

— Далия, отстань от неё, — наконец вмешался глава семейства, откидываясь на спинку стула. Его голос был спокоен, но в глазах читалось лёгкое веселье. — Не видишь, девочка вся «завитала в облаках»!

Он ухмыльнулся, подмигнув мне, и я почувствовала, как уголки губ сами собой дёргаются в ответ. Если бы он знал, что дело явно не в том, насколько мне мог понравиться наследный принц, вслед которому вздыхала каждая третья не зависимо от возраста…

— Крон-принц так хорош? — поддразнил отче, и матушка фыркнула, но я заметила, как её взгляд стал чуть острее.

Я опустила глаза, чувствуя, как щёки начинают гореть. Вечно он меня подначивает.

— Да уж… хорош, — пробормотала я, протыкая вилкой последний несчастный кусочек.

Хорош? Если бы. Луи, он был… другим. Высоким, статным, с холодными, как лёд, глазами, в которых читалась не просто власть, а уверенность в ней. Но за этим скрывалось что-то ещё — что-то, что заставляло меня сжиматься внутри, когда он смотрел на меня.

А Тирион…

Я резко отпила вина, чувствуя, как тёплая жидкость обжигает горло.

Три дня.

Матушка вздохнула и наконец отвлеклась на свою тарелку, но я знала — этот разговор ещё не закончен. И она предъявит еще одну попытку позже, когда отца не будет рядом.

— Это что… Эйли станет королевой? — выдала внезапно Клодин, а я тут же поперхнулась вином. Так меня называли в детстве, и близкие и родные. Чаще всего в неформальной обстановке, поскольку иного не предполагал этикет.

— Клодин! Что за бестактность! — возмутилась матушка.

Но младшая сестра, не обращая внимания на общий дискомфорт, лишь небрежно пожала плечами, невозмутимо доедая свой десерт. Ее тонкие пальцы ловко орудовали серебряной ложечкой, выскребая последние капли сладкого крема со дна изящной фарфоровой чашечки. С основным блюдом она покончила гораздо раньше меня, слишком спешила поскорее перейти к самому главному.

— Ну а что? — ее голос прозвучал нарочито легко, — Все об этом думают. Просто не решаются сказать вслух. А я что? Я могу.

Мои пальцы сжали край скатерти.

«Все об этом думают».

И это было хуже всего. Хуже, чем открытая конфронтация. Эти шепотки за спиной, эти многозначительные взгляды, которые я ловила...

— Клодин, хватит, — тихо и твёрдо сказал отец. Его густые брови сдвинулись в строгой складке, а пальцы постукивали по ручке ножа — верный признак растущего раздражения.

Но Клодин, как всегда, не сдавалась. Она откинулась на спинку стула, играя локоном своих рыжих волос.

— Почему? — голос звучал сладко, как тот самый десерт, что она только что доела. — Это же правда. Если принц Луи обратил на неё внимание, значит, у него есть планы. А если у него есть планы…

Она не договорила. Я резко встала, отодвинув стул с неприличным скрипом, который громко разнесся по тихой столовой.

— Мне нужно… проветриться, — прошептала я.

Матушка открыла рот, чтобы что-то сказать — наверное, очередное успокаивающее «она еще ребенок» или «не принимай близко к сердцу». Но отец лишь молча покачал головой, и этот жест был красноречивее любых слов: не тронь, дай ей уйти.

Я вышла из-за стола, шаги глухо отдавались по паркету длинного коридора. Распахнув тяжелую дубовую дверь, я очутилась в саду, где ночной воздух был густ от опьяняющего аромата цветущего жасмина. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, а листья шептались между собой, будто обсуждая мой позор.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Где-то в доме звонко хлопнула дверь — наверное, Клодин наконец-то удалилась в свою комнату, довольная произведенным эффектом.

— Как же я её ненавижу, — прошептала я, сжимая кулаки.

Да, было обидно.

Нет, в глубине души я, конечно, любила Клодин. Она же моя сестра, плоть от плоти, кровь от крови.

Но это не мешало мне чувствовать ту горечь, что поднималась в горле каждый раз, когда она говорила такие вещи, когда её голос звучал так сладко и невинно, а слова резали, как отточенный кинжал.

Но и родителей понять можно. Отец и матушка ждали долгожданного сына, наследника, продолжателя рода, того, кто унаследует титул, земли и фамильные драгоценности, кто будет достойным преемником нашего древнего имени. Но родилась я.

Матушка долго и много болела после родов, и врачи шептались, что больше детей у неё не будет, что её хрупкое здоровье не выдержит новых испытаний. Потому, когда спустя годы все же появился этот маленький ангелочек, дарованный ей всевышним, он получал все, что хотел, каждую прихоть, каждую минутную блажь. Капризы исполнялись мгновенно, взгляд матери смягчался только для нее, и даже отец, обычно сдержанный и строгий, умилялся ее выходкам и детской непосредственности.

Старших сестер воспитывали в строгости — прямая спина, безупречные манеры, умение вести беседу и скрывать эмоции, держать лицо при любых обстоятельствах. А меня… после рождения младшей просто перестали замечать. Не то чтобы намеренно — скорее, я стала частью интерьера, тихой тенью, которая не доставляет хлопот, не требует внимания, просто существует где-то на периферии их мира.

До этого года.

Теперь я молодая леди. Теперь на мне платья с затянутыми корсетами, теперь я должна улыбаться на балах и ловить восхищенные взгляды, теперь мои движения должны быть грациозны, а речь — безупречна. Теперь я — разменная монета в их игре, фигура на шахматной доске, которую передвигают по своему усмотрению.

Скоро мне подберут «идеальную партию». Не любящего мужа, не верного друга — партию. Выгодную. Удобную. Такую, чтобы отец мог кивнуть с удовлетворением, а матушка — вздохнуть с облегчением, чтобы наш род приобрёл новые связи, новые возможности, новый блеск.

А я?

Я просто буду сидеть с опущенными глазами и говорить «да», как подобает благовоспитанной девушке, как того требует долг, как диктуют правила этого мира.

Как… всегда.

Может… может быть Тирион прав? Лучшего предложения мне не поступит? И если сейчас я могу выбрать сама, забрав себе «всё», то к чему сопротивление, к чему эти сомнения, эта внутренняя борьба?

Шумный выдох.

Ночь была тихой, только листья шелестели на ветру, будто перешёптывались между собой, обсуждая мои мысли, мои страхи. Где-то вдалеке, за высокими каменными стенами дома, слышался лай сторожевых псов, их голоса разносились в прохладном воздухе. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках, эту мелкую, предательскую дрожь, что выдавала моё волнение.

— Эйли?

Голос отца заставил меня вздрогнуть. Он стоял в нескольких шагах, его высокий силуэт выделялся на фоне тёмного сада, очертания его фигуры казались почти нереальными в лунном свете. В руках он держал два бокала, один из которых протянул мне, его пальцы крепко сжимали хрусталь.

— Вино. Тебе нужно.

Я взяла бокал, почувствовав, как прохладное стекло касается моих пальцев, а его гладкая поверхность контрастирует с моей дрожащей ладонью.

— Спасибо.

Он молча кивнул, затем сделал глоток, глядя куда-то вдаль, в темноту, где терялись очертания деревьев.

— Она не хотела тебя обидеть.

Я фыркнула, звук прозвучал грубо, почти по-детски.

— Она прекрасно знала, что делает.

Отец вздохнул, его плечи слегка поднялись и опустились под тяжёлой тканью камзола.

— Она молода. И глупа. Но ты права… она любит играть с огнём, не понимая, что может обжечься.

Я прижала бокал к груди, чувствуя, как холодное вино слегка покачивается внутри, а его тёмная поверхность отражает лунный свет.

— Отец…

Голос дрогнул, подхваченный ночным ветром, который играл в кронах старых деревьев. Я хотела сказать ему правду. Всю. Выложить перед ним, как драгоценности на бархатную подушку, каждую деталь: и про Луи, и про предложение Тириона, и про тот тяжелый, липкий взгляд, которым принц окидывал меня. Его глаза — такие же холодные, как у брата, но без капли тепла — скользили по моей фигуре, будто я была не девушкой, а вещью, выставленной на аукцион. Мне казалось, что под этим взглядом платье на мне истлевает, оставляя кожу голой и беззащитной.

Но слова застряли в горле, застряли где-то между сердцем и губами, не в силах прорваться наружу. Они жгли изнутри, как и невыплаканные мною слезы.

Отец повернулся ко мне полностью, его глаза — такие же, как у меня, но почти серые и с оттенком усталости — изучали моё лицо, скользили по чертам, ища ответы на не заданные вопросы.

— Ты боишься.

Это не был вопрос.

Я опустила взгляд, уставившись на свои пальцы.

— Да.

Он молчал несколько секунд, затем медленно покачал головой, его светлые волосы, уже тронутые сединой, слегка колыхнулись от этого движения.

— Ты помнишь? Я не смогу тебе помочь, если не знаю, чего ты боишься.

Я сжала бокал так, что он чуть не треснул, пальцы побелели от напряжения.

— Он дал мне три дня.

— Кто? — спросил отец, голос ровный, почти бесстрастный.

— Принц Тирион.

— На что? — продолжает он выпытывать из меня правду.

Я подняла глаза, встретив его взгляд.

— На то, чтобы согласиться.

Отец замер. Даже ветер, казалось, перестал шевелить листья.

— Согласиться на что?

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, холодный и свежий, но не приносящий облегчения.

— Он хочет, чтобы я стала супругой принца Луи, — выдала на выдохе.

Тишина.

Где-то вдали прокричала сова.

— А что ты думаешь по этому поводу?

Я закрыла глаза.

— Я не знаю.

Это была правда. В голове крутились мысли, сотни, тысячи, все как одна.

— С одной стороны, это может быть просто его уловкой.

Я вспомнила, как Тирион улыбался мне вчера — улыбкой хищника, который уже загнал добычу в угол.

— Но с другой… если это правда, то у меня есть шанс войти в королевскую семью. Тогда нашу семью ждёт слава и почёт. И… для нас откроется много путей. И тогда…

— А что говорит тебе сердце?

Снова пауза. Я обдумала его слова, и постаралась найти ответы в своей голове.

— Что мне страшно… потому… потому что я не готова ко всему этому.

Он рассмеялся — тихо, беззвучно, его плечи слегка дрогнули.

— Раз не готова, тогда к чему раздумья? — спросил он с улыбкой, лёгкой, едва заметной, но такой тёплой, что мне вдруг захотелось прижаться к нему, как в детстве.

— А как же матушка? — прошептала я. — Она только спит и видит, как выдать меня замуж и…

— С ней я разберусь сам.

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его одеколона.

— А ты просто наслаждайся.

Его рука коснулась моей щеки.

— Ты молода, полна сил и пылаешь огнём. Не позволяй кому-то просто так взять и погасить тебя, цветочек.

Он поцеловал меня в лоб, а потом отстранился. Его губы были тёплыми, несмотря на прохладу ночи.

— И не гуляй долго, сегодня прохладно.

Он ушёл, шаги тихо ступали по гравию, а я осталась стоять под звёздами, с бокалом в руке, который теперь казался мне слишком тяжёлым.

Где-то в доме зажгли еще одну свечу.

Три дня.

И выбор, который, казалось, уже сделали за меня. Но стоит ли мне его принять?

Клодин Леверье

— 14 лет

— Рыжие волнистые волосы, которые, если не приводить в порядок, закручиваются в милые кучеряшки, создавая игривый и непосредственный вид.

— Голубые глаза.

— Энергичная и жизнерадостная девочка, обладающая природным обаянием. Однако ее избалованность порой заставляет её не замечать, как ее слова и поступки могут ранить старших сестер. Она стремится развлекаться и получать удовольствия от жизни, что иногда приводит к конфликтам в семье.

— Обожает «изучать конную езду». Во время поездок в семейное поместье за городом, часто проводит время в живописных уголках поместья, катаясь верхом на своем любимом скакуне.

— Страсть к сладостям заставляет её проводить время на кухне с кулинарами, где она учится делать праздничные десерты и с удовольствием их пробует.

— Несмотря на свою иногда эгоистичную натуру, Клодин искренне любит старших сестер и восхищается ими. Она видит в них образцы подражания и, в глубине души, хочет наладить более крепкие отношения, однако её недоразумения и недочеты в поведении часто ставят это на тормоз.

Глава 9

Следующим утром.

Лучи солнца, упрямо пробивавшиеся сквозь щели между плотными шторами, разбудили меня раньше обычного. Я застонала, перевернувшись на спину, и тут же почувствовала, как напряжённые мышцы плеч и шеи ноют после вчерашнего. Всю проклятую ночь я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но мысли не давали покоя, заставляя сердце бешено колотиться даже в предрассветной тишине.

В воздухе витал сладковатый аромат свежеиспечённых булочек с корицей — кухня уже вовсю готовила завтрак. Где-то внизу звенела посуда, слышались приглушённые голоса слуг. Обычный утренний гул нашего дома. Но сегодня он казался мне чужим, далёким, будто я наблюдала за всем из-за толстого стекла.

Я потянулась, чувствуя, как суставы похрустывают от напряжения, и тут же вспомнила.

«Три дня»

Три дня, которые отделяли меня от решения, способного перевернуть всю мою жизнь. Или я окажусь втянута в чужую игру без права на решение.

Я зажмурилась, вжавшись в подушки, будто это могло стереть реальность. Но нет — мысли о принце, о его холодных пальцах, сжимавших мою руку вчера за чаем, о взгляде, который скользил по моей шее, словно обжигал кожу, никуда не делись. Они висели надо мной, как дамоклов меч.

В дверь постучали — тихо, почти робко.

— Войдите, — пробормотала я, натягивая на плечи шёлковый плед, вышитый серебряными нитями.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла горничная с лицом, ещё не утратившим деревенской свежести. Она низко склонила голову, протягивая конверт из плотной, бархатной бумаги с золотым тиснением.

— Для вас, мадемуазель.

Я взяла его дрожащими пальцами.

— Матушка в курсе.

— Велела передать вам.

— Кто принёс?

— Посыльный от Леди Вальт, — прошептала Мари, не поднимая глаз. — Он ждёт ответа.

Я медленно разломила печать — тёмно-красный сургуч с оттиском герба Вальтов. Бумага пахла лавандой и чем-то ещё, едким и дорогим — возможно, духами самой Леди Вальт.

«Дорогая Эйвелин,

Будем бесконечно рады видеть вас сегодня в нашем доме на послеполуденном чаепитии в честь вашего выхода в свет. Герцогиня де Ланже выразила особое желание познакомиться с вами поближе, как и некоторые другие наши уважаемые гости»

Последние слова были подчёркнуты с изящной игривостью, оставляя мало сомнений в том, кто эти «некоторые гости». Иелая Вистра, дочь Алатеи Вистра, чье имя всегда произносили с придыханием, словно она была не просто светской львицей, а неким божеством, решающим судьбы смертных. Иелая была всего на год старше меня и, как она заявила на одном из вечеров, ее не интересовали «обычные» женихи. Это значило только то, что она была настроена именно на корону. И еще это значило, что если я приму предложение Тириона де Вальмона — она станет моей главной соперницей.

Я опустила письмо на одеяло, чувствуя, как ладони становятся влажными. Страх? Нет… Нет, скорее — предвкушение, смешанное с острой, почти физической болью от осознания: меня теперь видят. И это небезопасно.

«Так быстро»

Всего вчера — маленький салон, приглушённый свет, чашка с нежным ароматом жасмина, который принц Луи выбрал специально для меня. «Вы же любите цветочные сорта, не так ли?» Ему и об этом доложили?

Это чаепитие с принцем должно было быть тайным — или, по крайней мере, неофициальным. Но слухи расползались по городу со скоростью чумы, и теперь весь свет, должно быть, уже шептался о том, что принц Луи обратил внимание на скромную Эйвелин Леверье. «Обратил внимание» — какое мягкое выражение для того, что на самом деле означало «затянул в свои сети».

Тирион был прав, от меня тут мало что зависит. Разве что — не опозориться. Не дать им повода смеяться. Не показать, как дрожит сердце.

— Что ответить, миледи? — тихо спросила Мари, и её голос вырвал меня из водоворота мыслей.

Я провела языком по пересохшим губам. Отказаться? Но тогда они решат, что я трушу. Принять? Значит, войти в их игру…

— Скажи… скажи, что я буду.

Горничная кивнула и выскользнула из комнаты, оставив меня наедине с тяжёлым, сладким ужасом в груди. Что, если это ловушка? Что, если леди Вальт лишь хочет потешиться, поставить на место выскочку?

«Чаепитие у леди Вальт… Час от часу не легче…»

Я поднялась с постели, подошла к окну, и, резко дёрнув шнур, распахнула шторы. Утренний свет хлынул в комнату, ослепительно яркий, насмехаясь над моей тревогой. Как будто сам день издевался: «Ты думала, сможешь остаться в тени?»

«В честь моего выхода в свет».

Смешно. До вчерашнего дня никто и не думал приглашать меня на подобные мероприятия. А теперь — внезапная милость. Как быстро меняют правила, когда в игру вступает корона.

Столовая утопала в утреннем свете. Солнечные блики скользили по хрустальным бокалам, играя в гранях, как в крошечных зеркалах, отражающих сотни искажённых версий меня самой. Серебряные столовые приборы лежали безупречно ровно, будто вымеренные по линейке, а белоснежная скатерть с вензелями нашего рода казалась сейчас не символом роскоши, а полем битвы — чистым, ждущим первого кровавого пятна.

В воздухе витал аромат свежеиспечённых булочек, жареного бекона и кофе с кардамоном — привычный, почти уютный, если бы не напряжение, витавшее между нами, густое, как невысказанные слова. Как будто даже воздух застыл, ожидая моего ответа.