- -
- 100%
- +
Последнее, что я помнила — его глаза. Не цвет, нет. Цвета в полумраке его кабинета не разглядеть. Я помнила холод в них. Безразличный, изучающий, как у человека, который вот-вот переломит хребет назойливой птичке.
И тишину после хруста собственной шеи.
А потом — ничто. Не тьму, не свет. Просто ничто. Ощущение вечного падения без тела и без страха.
И сразу после — всё. Звуки, запахи, тяжесть в груди.
Я вдохнула.
Знакомый запах.
Запах дома.
Моего дома.
Откуда мне путь в один конец заказан был десять лет назад.
Я стояла в тронном зале, уставившись в потрескавшуюся штукатурку стены. В ушах гудело, а в висках стучало одно-единственное, чудовищное слово, которое описывало все происходящее:
«Продали».
Густое и липкое, как дым от печи.
Оно исходило от склонённых плеч отца, который не смотрел на меня.
Оттирало краску с маминых пальцев, пока она теребила свой вылинявший плащ-накидку. В это время года было уже прохладно.
Они только что это озвучили мой приговор:
«Ты едешь сегодня же…»
Не может быть.
Просто не может.
Я вернулась к ним? В этот самый миг. После смерти, после «ничто» — меня швырнуло обратно в точку, где всё началось? Высшие силы? Если они есть, у них чёрное, просто угарное чувство юмора.
— Элис, — голос матери дрогнул. Она всё ещё не поднимала стыдливых глаз. — Пойми… Королевство… Налоги. Чума выкосила половину селения. Урожай сгнил. Мы не…
— Мы не справимся, — закончил за неё отец, голос, как и тогда, был тупым и лишенным жизни. — Граф Моренвиль… Он предлагает щедрое вознаграждение. За тебя. Ты будешь при его дворе. В безопасности, сытой.
Граф. Велиар. Моренвиль. Мой кошмар. Мой убийца.
Во рту стало горько от адреналина, которого ещё не должно было быть. От памяти, которой в этом моменте ещё не существовало.
Я медленно перевела взгляд с отца на мать. Лица были серыми от усталости и безысходности ситуации. Они видели перед собой дочь — испуганную, обиженную, возможно, готовую рыдать. Они не видели того, кто стоит перед ними сейчас. Ту, что уже знает, как хрустит камень под колёсами кареты, везущей тебя в его замок. Как пахнет в его библиотеке — старым пергаментом, дорогим вином, чем-то металлическим, сладковатым. Как немеют пальцы, когда его холодные пальцы сжимают твоё горло при любом непослушании.
Они продавали меня из лучших побуждений. А я знала, что продают на смерть. И что их я больше не увижу. Не пройдет и пары месяцев, едва ли я освоюсь, как придет весть о том, что чума забрала всех.
Винить их? Пф. Да.
В моей груди, старой и новой одновременно, вздымалась чёрная, ядовитая волна обиды. Самый страшный страх — не от чужака, а от рук тех, кто должен был защищать.
Я буду винить. До конца.
Но... Они были честны. Это не оправдание поступку, но факторы, которые существовали, отрицать было нельзя. Про чуму. Про голод. Из окна доносился не детский смех, а кашель. На улице пахло не хлебом, а дымом погребальных костров. Их кошмар был здесь. Реальный, голодный, вонючий. И короткий…
Мой — ждал впереди. Через десять долгих лет. И у него было имя.
— Сегодня же? — спросила я странно ровно. Не как у молодой, только ставшей возраста замужества, Элис, а как у той, что побывала в «ничто».
Мать вздрогнула, кивнула, на глазах выступили слёзы.
— Карета графа… — ее голос дрожал, но она старалась держаться, как подобает королеве, — она уже в пути. К вечеру будет здесь.
У меня было несколько часов. Всего несколько часов между этим «сейчас» и тем моментом, когда я снова увижу его. Холодные глаза. Белые, ухоженные руки.
В прошлый раз я ехала непокорно. В слезах. В страхе перед неизвестностью. Перед этим мы устроили последний совместный ужин, и провели время вместе, а после меня в истерике затолкали в повозку.
В этот раз я запретила себе делать то же самое, дышала тихо, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Буду у себя…
Вопрос повис в спёртом воздухе тронного зала, кричал эхом в голове, в такт стуку моего сердца:
«Смогу ли я избежать смерти в этот раз?»
В покои я вошла с гордо поднятой головой. Но едва дверь закрылась, ринулась к зеркалу. Я должна была убедиться.
— Магия… не иначе… — сорвалось с губ.
Все та же молодая девушка. Те же светлые, непослушные волосы, собранные в простую косу. Те же широкие серые глаза, которые отец называл «озёрными». Лицо, на котором ещё не было ни одной морщины, только едва заметные веснушки у переносицы. Хрупкие плечи под грубым домотканым платьем.
Я прикоснулась к своему отражению. Кожа была тёплой, живой. Под ней отдавалось бешеным стуком сердце — то самое, что остановилось в его кабинете. Я повернула голову, вглядываясь в шею. Ни синяков, ни следов. Ничего.
Но внутри... внутри всё было иначе. Там сидела не девчонка, которую пугает переезд в чужой дом. Там жила тень. Женщина, прожившая десять лет в золотой клетке, научившаяся читать по его молчанию и угадывать настроение по звуку шагов в коридоре. Женщина, которая знала, что за маской аристократической утончённости у Велиара скрывается что-то древнее, ненасытное и лишённое жалости. Он был тем, кто брал то, что хотел и никак иначе.
Я отшатнулась от зеркала. Видеть это юное лицо и чувствовать на себе груз прожитых лет — было пыткой. Память нахлынула болезненной волной.
Первая встреча. Он у крыльца своего замка, в чёрном сюртуке, серебряная булавка в виде совы на лацкане. Его взгляд, скользнувший по мне, оценивающий, как вещь.
— Примите её, обустройте в восточном крыле, — сказал он управляющему, даже не удостоив меня прямого обращения.
Годы унижений, притворной покорности. Я училась: кету, музыке, даже начаткам латыни — не потому, что он хотел меня образовать, чтобы у него была прилежная и умная возможная будущая супруга, а потому, что развлекался, наблюдая, как девушка, что должна была радоваться замужней жизни и не знать бед, пытается постичь неизвестные доселе искусства. И все зря.
К алтарю я так и не пошла.
Я видела, как исчезали другие. Служанки, гости, любовницы, и даже одна из его дальних родственниц. Всех объявляли сбежавшими или умершими от болезни.
Я молчала. Потому что боялась. Потому что где-то в глубине ещё теплилась глупая надежда — если буду идеальной, он меня отпустит. Или полюбит. Даже тогда…
Я вздохнула, заставляя себя дышать ровно.
Нет-нет. Паника не помощник. Она убила меня в прошлый раз — в прямом смысле слова. И что же? Это повторится? Разве может?
Я знала его распорядок. Знакомые слабости в охране замка (старый водосток в южной стене, по которому иногда сбегали нахальные коты). Я знала дни, когда он уезжал в столицу. Знакомые тропы в лесу. И время, когда его лучше было не беспокоить. Знала, как его подозрительность граничила с паранойей. Как его слуги были больше чем слугами — глазами и ушами, верными до смерти. А его сила... она не была человеческой. В ту последнюю ночь я это поняла окончательно.
Бежать сейчас? Сорваться с места, пока карета не приехала, и бежать куда глаза глядят? Идея зажглась в голове ослепительной вспышкой. Но тут же погасла, задавленная грузом реальности.
Куда? Чума косила деревни. Дороги кишели разбойниками и дезертирами. У меня не было денег, еды, связей. Меня, молодую девушку в одиночку, либо ограбят и убьют в первую же ночь, либо схватят и вернут за вознаграждение, в лучшем случае. А если я сбегу, родителям не простят долга.
Смешно…
Мой отец, Эдгар Лорн, был королём. Он носил корону, пусть и потускневшую, на крошечном, забытом богом и людьми клочке земли под названием Айронвейл.
«Королевство» — это громко сказано. Скорее, обнесённая стеной долина с десятью деревнями, рудником, который давно не работал, и замком, больше похожим на укреплённую усадьбу.
Моя мать, Лира, была его королевой. Она когда-то пела на балах в столице, а теперь её песни заглушал кашель чахоточных подданных.
Наш долг был записан в толстой книге учёта у графа Моренвиля. И тянулся далеко до моего рождения. Золотые монеты, взятые в долг ещё моим дедом, чтобы отстроить стены после набега горных кланов. Проценты на проценты, которые копились десятилетиями. А потом — заём на лекарства во время первой волны чумы. На семена, которые не взошли. На уплату императорского (какая ирония) налога, который наша нищая провинция всё равно не могла потянуть.
Мы были марионеточными правителями, которых столица терпела за лояльность, но не поддерживала. А Велиар Моренвиль был одним из тех, кто держал ниточки. Не самый богатый, не самый влиятельный при императорском дворе, но самый близкий. Его земли граничили с нашими. И он был самым… заинтересованным.
Он скупал наши долги у других кредиторов, консолидировал их. Делал это тихо, вежливо, с поклонами и заверениями в вечной дружбе. Отец, наивный и гордый, видел в этом жест благородства. Я же теперь понимала: он собирал контрольный пакет. Не акций, а нашей сломленной воли. Нашей земли.
Последний заём был взят полгода назад. Под залог. Под залог единственного, что у нас ещё оставалось ценного, кроме титула, который уже ничего не стоил.
Под залог меня.
В договоре, который отец подписал дрожащей рукой, не было таких слов, конечно. Там говорилось о «брачном контракте», о «союзе домов», «попечительстве» графа над юной леди Элис Лорн ввиду тяжёлого положения её семьи. Только вот держать он сказанное не пожелал. Это была юридическая мишура, прикрывающая простую и чудовищную сделку: они отдавали ему свою дочь и наследницу, а он списывал долги и обещал защиту Айронвейлу от голода и чумы.
Защиту. От чумы, которая их же и погубила. От чумы, которую, как я теперь подозревала, он же и изучал в своих подвалах.
Я подошла к узкому окну своей комнаты, вглядываясь в унылый двор нашего «замка».
Несколько кур копошились у полуразвалившегося колодца. Старый солдат, дядя Гаррет, чистил единственную ржавую кирасу. Королевство в упадке. Мой отец был хорошим человеком, но плохим королём. Он любил людей, а не управлять ими. Он раздавал последнее, вместо того чтобы копить, и в итоге оказался в долговой яме у хищника.
«М-да… знали бы они как все будет… передумали бы?»
Нет. Не передумали… хоть они и погибли, я то прожила гораздо дольше. Даже если бы рассказала…все равно отправили бы.
Арт. Глава 1
Глава 2
Меня ждало две недели пути. Сидя в повозке, прикрыв лицо магически заряженным платком, тонким, почти невесомым, с вышитой по краю серебряной нитью руной «очищения», чтобы не подхватить хворь, я ехала к «жениху». На деле — хозяину по праву договора.
Дорогая безделушка, брошенная мне в руки его сопровождающим перед отъездом, как милостыня нищей.
Для существа, владеющего магическими артефактами, мог бы и добыть камень перемещения. Но зачем тратиться на ненастоящую невесту, правильно?
«Его светлость беспокоится о вашем здоровье».
Я почти рассмеялась. Он беспокоился о целостности товара. Чумная девка ему была не нужна. Ненароком заразить и его подданных.
Карета была не чёрной и роскошной, как я почему-то помнила, а прочной, без окон, больше похожей на тюремный фургон. Деревянные стенки, скамья, застеленная грубым сукном.
— Докатилась…— с выдохом сорвалось с губ.
Сопровождали двое: кучер, немой как пень, и стражник в простой, но новой кольчуге, с холодными глазами, которые видели во мне не принцессу, а ценный груз, который нужно было доставить в целости. Имя его было Гораций, и в прошлой жизни он отвесил мне подзатыльник за то, что я слишком медленно вышла из кареты. Припомнить бы ему это…
Первые дни я молчала, делая вид, что погружена в тоску и страх. Я смотрела в щель между досками, наблюдая, как знакомые убогие пейзажи Айронвейла сменяются чужими лесами и холмами. Дороги были пустынны. Иногда мы проезжали мимо сожжённых хуторов, мимо придорожных крестов, облепленных воронами. Воздух, даже через фильтр платка, пах смертью и пеплом.
Надо отвлечься. Вспомнить что-то…
В замке Моренвиля было три уровня подвалов. На первом — винные погреба. На втором — хранились припасы и архивы. Третий… третий был заперт. Ключ Велиар носил на цепочке, спрятанной под одеждой. Туда спускались только он и его личный алхимик, сухонький человечек по имени Сигурд. Оттуда иногда доносился странный, металлический звон и… запах. Тот самый, сладковато-гнилостный.
Интересно. Но пока бесполезно. Дальше…
У Велиара была привычка. Каждый вечер, ровно в девять, он удалялся в свою оранжерею — странное помещение без цветов, заставленное кристаллами и приборами. Он проводил там час. Никто не смел беспокоить.
Не то…
Еще.
Его камердинер, старик Элрик, был глух на одно ухо. Справа. Если говорить тихо и с этой стороны, он часто переспрашивал.
Я копалась в памяти, как в сундуке со ржавым хламом, надеясь найти алмаз. Пока находила лишь осколки стекла.
На пятый день пути, когда карета, подпрыгивая на ухабах, вползла в густую тень соснового бора, Гораций, сидящий напротив, неожиданно заговорил.
— Ты не похожа на них, — хрипло бросил он, будто разговаривал с самим собой, не отрывая глаз от узкой полоски света, мелькавшей в его щели.
Я медленно перевела взгляд от своей, где мелькали стволы деревьев, на его профиль. Лицо его было обветренным, с жёсткой линией рта и глубокой морщиной между бровей. Он не смотрел на меня.
— На кого? — спросила я.
— На тех, кого мы обычно возим, — он повернул голову, его глаза скользнули по мне. — Не ревёшь. Не бьешься в истерике. Не царапаешь дверь. Сидишь тихо. Словно едешь домой.
«Потому что так и есть… Моренвиль-Холд станет моим домом на ближайшие десять лет. Моей тюрьмой, моей гробницей и моей школой выживания», — пронеслось у меня в голове. Но вслух я лишь спросила:
— А другие ревели?
Гораций хмыкнул, коротко и сухо.
— Кто как. Одну, помню, рыжую такую, — провел он рукой в воздухе, показывая на свою шевелюру, — пришлось связать. Прямо в дороге. Рвала на себе волосы, выла так, что лошади шарахались. Его светлость потом… не оценил шума.
Он помолчал, будто вспоминая.
— Другая… другая попыталась сбежать на второй день. Ночью, когда мы меняли лошадей. Прыгнула с подножки и побежала в лес. В темноте сломала ногу, наверное, о корень. Мы её нашли по крику. Его светлость был крайне недоволен. Испорченный товар, — он произнёс это слово с отчётливой, профессиональной отстранённостью. Так лесник говорит о сгнившем бревне.
«Товар».
— И что с ней стало? — спросила я, уже зная ответ. Но мне нужно было как-то продолжить разговор, чтобы не сойти с ума в тишине.
— Её не починишь. Дорого обошлось бы лекарям, — пожал мужчина плечами, — да и кому она сломанная нужна? Утилизировали. В лесу же и осталась.
Я сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт горький ком. В прошлой жизни я не слышала этих историй. Меня везли в относительной, наивной тишине. Я была поглощена своим страхом, своими слезами, не замечая зловещих намёков в молчании охранника, и его раздраженного взгляда.
А ведь если подумать… то у меня сейчас есть шанс. Шанс изменить ход истории. Пусть по крупицам. Пусть незаметно. Не могу же я просто взять и покорно идти по тому же сценарию, что прежде, ожидая даты своей смерти!
Я выпрямила спину, встретив его безразличный взгляд.
— А я — не испорченный товар? — спросила я, даже как-то слишком деловито.
Он изучающе посмотрел на меня, взгляд задержался на глазах, потом он медленно, почти с уважением, покачал головой.
— Ты — особый заказ. Ещё и принцесса в придачу, — сквозил лёгкий, циничный налёт, — С тобой велено обращаться… аккуратнее. Ты же не прислуга какая.
«Особый заказ». Ага. Как же! Когда я графу наскучила, помню, намывала полы в замке, да готовила на кухне не хуже других.
«Принцесса без королевства»… Смешно.
Да… не смотря на весь тот ад, я всё же обзавелась там чем-то вроде семьи. Не по крови, а по несчастью. В голове всплывали образы.
Несколько служанок — Марта, круглолицая и вечно что-то жующая, и тихая, как мышка, Лора — стали мне за эти годы подругами, почти сёстрами. Мы делились крохами еды, передавали друг другу сплетни, смеялись тихим, подавленным смешком в прачечной, когда надзирательницы — служанки постарше, что работали подольше, не видели.
А с кухаркой, Доротеей, которую все ласково звали Додо, так и вовсе отношения были сродни материнским. Она была грузной, вечно краснолицей от жары печей женщиной с золотым сердцем.
Да… Она всегда знала, что сказать.
Когда меня впервые высекли за разбитую тарелку, это Додо принесла мне в каморку мазь и кусок ещё тёплого пирога.
«Кушай, детка, — шептала она своим хриплым голосом. — От горя живот не болит, а от голода — ещё как. Выживать надо».
Она научила меня разбираться в травах, показывала, какие можно украсть с огорода, чтобы не заболеть цингой. Она была моим тихим, тёплым уголком в том ледяном аду.
И все они… все они исчезли. Одна за другой.
Лору забрали «для работы в покоях хозяина» и не вернули.
Марту уличили в краже серебряной ложки — ложки, которую, как я знала, подбросил один из старших лакеев. Её высекли и продали в городе.
А Додо… Додо просто не пришла однажды утром на кухню. Говорили, умерла. Просто не проснулась и все. Махнули рукой, будто для них это ничего и не значило.
Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Я не могу позволить этому повториться. Не могу снова стать той покорной тенью, которая молча наблюдает, как вокруг неё уничтожают последние проблески человеческого тепла.
«Особый заказ»… Может, в этом статусе есть какая-то призрачная защита? Хрупкая, но всё же. Или это просто другая форма клетки?
Гораций, видя, что я замолчала, снова уставился в свою щель. Разговор был исчерпан. Но семя было посажено. Я смотрела на грубые доски кареты, на спину кучера, видневшуюся впереди, меж щелей, и тихо, про себя, давала обещание. Не только себе. Марте, Лоре, Додо. Всем тем, чьи имена стёрлись из памяти, но чья боль осталась со мной.
На этот раз всё будет иначе. Если я и войду в эти ворота, то не как жертва. И первым шагом будет выжить. Во что бы то ни стало.
Глава 3
На десятый день, ближе к полудню, карета резко качнулась, съехав с относительно ровного полотна королевского тракта на узкую, ухабистую колею, ведущую в горы.
Звук изменился: глухой гул колёс по камню сменился скрипом и чавканьем по размокшей от вечных туманов земле. Воздух, пробивавшийся сквозь щели, стал резко холоднее, с терпким ароматом хвои и мха. Я прильнула к своей щели. За окном поплыли высокие, почти черные от тени сосны, чьи вершины терялись в низкой пелене облаков. Крайне угрюмый и крайне подавляющий пейзаж.
Ещё день, максимум два — и из-за очередного скалистого выступа покажутся зубчатые стены Моренвиль-Холда, впивающиеся в вечно свинцовое небо этих мест.
Предвкушение сжало желудок. Знания, которые я тащила на себе все эти дни, как мешок с камнями, превратилось в неподъёмную глыбу. Я знала слишком много и слишком мало одновременно. Да, я помнила расписание, но не помнила паролей к потайным дверям. Помнила лица слуг, но не знала, кому из них можно доверять (если кому-то вообще).
Не получилось бы так, что я укорочу себе жизнь лишней выходкой?
Последнюю ночь перед финальным рывком к замку мы провели на небольшой поляне у подножия перевала. Гораций и кучер, молчаливый Бартоломью, как я услышала по обрывкам разговоров, разбили походную палатку. Меня, как обычно, заперли в «карете».
Я не спала. Сидя, обхватив колени, в кромешной тьме, я слушала, как за тонкой деревянной стенкой, Гораций храпит ровно и громко, а Бартоломью изредка покашливает. Запах костра, на котором они варили похлёбку, давно выветрился, остался только сырой холод горной ночи, пробивавшийся сквозь все щели.
Родители. Что они делают сейчас? Сидят ли в своём огромном, холодном, почти пустом зале, в молчании, которое гуще любого разговора? Мать, наверное, шьёт что-то, машинально втыкая иглу, её глаза пусты. Отец, возможно, пытается читать отчёты, но буквы расплываются перед ним. И думают они обо мне.
Сожалеют ли, гложет ли их тот самый стыд, что я видела в глазах матери? Или их уже целиком поглотила борьба за выживание тех, кого они выбрали вместо меня — за распределение первых мешков зерна, обещанных Моренвилем, за организацию похорон новых жертв чумы? Предали ли они меня уже в своих мыслях, как предали на деле, ради спасения хоть чего-то от крушения? Я уже никогда не узнаю.
Под утро, когда серый свет начал пробиваться сквозь щели, я наконец задремала сидя, разбуженная резким окриком Горация и звуком сворачиваемой палатки.
Утром, когда карета, преодолев последний, самый крутой подъем, наконец остановилась с глухим стуком, а сопровождающий, не церемонясь, грубо распахнул дверь, впуская внутрь порыв ледяного горного ветра, я уже была готова. Вернее, насколько вообще можно быть готовой к этому.
Медленно, с показным спокойствием, я аккуратно сложила магический платок, ощущая под пальцами тонкую ткань и слабое, едва заметное покалывание защитных чар. А потом сунула его в глубокий карман своего платья.
— Выходи. Не задерживайся, — буркнул Гораций, отступая на шаг. Подзатыльника не будет? Значит, по мелочи, я уже меняла свой «сюжет»?
Я выглянула, потом выбралась наружу. Передо мной, как кошмар, ставший явью, высился он.
Замок Моренвиль-Холд.
Неприступная громада тёмно-серого, почти чёрного камня, вросшая в скалу. Узкие, высокие окна-бойницы смотрели на мир с немым презрением. Крутые, покрытые скользким мхом ступени вели к массивным дубовым воротам, окованным чернёным железом. Тишина, царившая вокруг, была не мирной сельской тишиной, а зловещей, приглушённой, будто само место, вся эта гора и замок на ней, затаили дыхание, выжидая. Даже ветер, обычно свистящий в ущельях, здесь стихал, обтекая стены почти беззвучно.
На крыльце, у массивных дверей, никого не было. Ни управляющего в строгом костюме, ни шеренги слуг. Только Гораций, указывающий жестом в сторону ступеней:
— Веди себя прилично. Жди молча.
Это сейчас было снисходительное предупреждение?
Я моргнула. И тогда, словно материализовавшись из самой тени, на верхней ступени показался он. Граф Моренвиль. Велиар. Черные длинные волосы, длинной чуть ниже плеч, мертвенно бледная кожа. Он стоял, небрежно прислонившись к косяку, в простом, но безупречно сидящем тёмно-сером камзоле, без кружев, без украшений. Руки спрятаны за спиной. Он не спускался встречать, не делал ни шага навстречу. Он просто наблюдал. Сверху вниз.
Взгляд алых глаз, тот самый, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, медленно, не упуская ни одной детали моего потрёпанного дорогой платья, спутанных волос, бледного от усталости лица.
В прошлый раз в этот момент он, не меняя выражения, бросил через плечо управляющему, вышедшему из дома: «Примите её, обустройте в восточном крыле». И даже не посмотрел, как меня уводят.
— Вы не поздороваетесь? — крикнула я, выпуская изо рта облачко пара.
«Что я творю?» — вопрос мелькнул в голове сразу после. Но почему-то мне хотелось сделать именно так. Показать, что я тут, существую. Чтобы заметил.
Его губы тронула едва уловимая, ничего не значащая улыбка. Мужчина медленно выпрямился.
— Леди Элис, — его голос, низкий и бархатистый, донёсся до меня совершенно чётко, несмотря на расстояние и шум ветра. — Какое… долгое путешествие. Я начал беспокоиться.
Вы, сударь? Беспокоиться? Обо мне? Как же. Я скорее поверю в то, что император лично явился к моему отцу и выдал лекарство от всех болезней.