Сад черных роз. Попаданка для темного.

С уст сорвался тихий, предательский стон. Не от страха. От этого внезапного, запретного, приятного ощущения, которое разлилось по жилам теплом, противостоя леденящему ужасу в глубине сознания. Чёрт побери.

— Не дёргайся, — прозвучал над самым ухом низкий, бархатный голос, в котором слышалось холодное спокойствие и… наслаждение ситуацией. — И больно не сделаю. Пока.

Этот голос. Я слышала его лишь однажды, мельком, на балу, но забыть его было невозможно. Глубокий, властный, с лёгкой хрипотцой. Калеб Рейвенхерст.

Его губы снова коснулись кожи на моей шее, но теперь это был уже не просто намёк. Я почувствовала острое, точечное давление, лёгкий укус, за которым последовала волна странного, дурманящего тепла. Не боли. Скорее… головокружения. Он не просто кусал. Он «пил». Медленно, почти ласково, его рот прильнул к тому месту, а язык скользнул по коже, заставляя меня содрогнуться.

Рука, лежавшая на бедре, сдвинулась выше, скользнула по внутренней стороне бедра, заставив всё моё тело напрячься в ожидании, в ужасе и в каком-то порочном, неконтролируемом любопытстве. Пальцы двигались с уверенностью человека, знающего, что ему принадлежит. Каждое прикосновение было одновременно лаской и напоминанием о моей полной беспомощности.

— Ты пахнешь непокорностью, — прошептал он. Его губы оторвались от моей шеи на мгновение. — Интересная...

Я попыталась заговорить, протестовать, но из горла вырвался лишь ещё один сдавленный звук. Его рука продолжала своё медленное, неумолимое движение, ладонь теперь лежала на самом интимном месте, лишь тонкий слой ткани отделял его кожу от моей. Давление было лёгким, но недвусмысленным.

— Про… шу…

— Что? Хочешь больше? Проси громче…

Глава 1

Шум кондиционера, приглушенный гул голосов, мерцание экранов — всё это сливалось в один монотонный гул, под который так легко было провалиться в себя. И Я, Анна Калинина, двадцать шесть лет, старший специалист отдела, который никто никогда не замечает, сейчас пялилась не в таблицу Excel, а в пустоту за монитором. Ну… Точнее, не в пустоту. На фигуру у кулера в дальнем конце зала.

Андрей. Просто Андрей из логистики. Не «тот самый» из романтических комедий, не герой романа. Нет. Обычный парень в обычной синей рубашке и темных джинсах, которые, кажется, у него одни на всю неделю. Может, конечно, он просто покупает одинаковые, чтобы слишком не заморачиваться из-за внешнего вида, но какое но в этой обыденности была какая-то гипнотическая притягательность. Может, в том, как он с сосредоточенным, чуть нахмуренным видом менял бутыль, и мускулы на его предплечье плавно напрягались и расслаблялись под тонкой тканью. Простая, земная физиология, лишенная всякого пафоса. А может, его простое, не отталкивающее, но непримечательное лицо, и эта улыбочка на губах.

Да. Мне этого и хотелось — чего-то простого и приземленного. Не страстей, а тишины. Не взрывов эмоций, а совместной поездки на машине в субботу утром, когда не нужно говорить, можно просто молчать, глядя в окно.

Я мысленно дорисовывала эти картинки, пока реальность медленно отступала. Но стоило представить, как я подхожу и говорю что-то не о работе, как в горле тут же возникал ком, а слова в голове путались в нелепый, жалкий клубок. Так и жила — в параллельных мирах: в одном наблюдала, в другом — мечтала, а в третьем, настоящем, молчала.

— Анют, витаешь в облаках! Или уже в его объятиях?

Резкий шёпот справа врезался в мои грёзы, как нож в масло. Я вздрогнула всем телом. Елена. Моя лучшая подруга, мой личный пророк и одновременно самый беспощадный зеркальщик. Она хихикнула.

Я моргнула. И с удивлением обнаружила, что верчу в пальцах ту самую дорогую гелиевую ручку — трофей с прошлого квартала, символ моей якобы «ценности». И что по моему указательному пальцу стекает тонкая чёрная струйка. Она уже успела оставить на чистом бланке отчёта маленькую, но красноречивую кляксу.

— А? Ой, чёрт! — вырвалось у меня, и я судорожно швырнула ручку на стол, как предателя. Схватила салфетки, давя на них так, будто хотела уничтожить саму память о случившемся и принялась тереть ими по руке, пытаясь хоть как-то исправить это положение.

— Говорю же, чернила потекли, — усмехнулась подруга, откидываясь на спинку кресла с видом кошки, наблюдающей за мышкой. — Но, похоже, не только они, да? — Она игриво подняла брови, и в её глазах заплясали знакомые искорки, не предвещающие ничего хорошего. — Что, Андрейка окончательно покорил твоё сердце своим мастерским обращением с бутылями? А он, между прочим, совершенно свободен. Так, на всякий случай, информация к размышлению.

Я почувствовала, как по моей шее медленно и неумолимо поползло предательское тепло. Оно подбиралось к щекам, к ушам, готовясь выдать меня с головой. Я ненавидела эту свою физиологическую несвободу. Ненавидела, как тело отказывалось подчиняться, выдавая все мои глупые, никому не нужные чувства. И больше всего в этот момент я ненавидела Елену за то, что она видит это всё без микроскопа. Почему мы до сих пор дружим?

— Чего? — выпалила я, слишком громко, слишком резко для офисной усыпляющей тишины. Несколько голов из соседнего отсека повернулись — не с интересом, а с ленивым, мимолётным раздражением. Ещё одна причина для стыда. — Ничего и не приглянулся! — шикнула я намного тише, — Просто… задумалась.

— Задумалась, — скептически протянула она, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и находя его фальшивым. — Ты на него уже минут пять таращишься, как сом на новую корягу. Даже не заметила, как ручка устроила тебе мини-татуировку. И это ты называешь «просто задумалась»? Мне, наверное, стоит приглянуться к словарям. Потому что иначе я не понимаю значения этих слов.

— Я тебе лично такой подарю, — выдала я. Раздражение подкатило прямо к горлу. Оно было направлено на всё: на свою неловкость, на Елену за её безжалостную ясность, на Андрея за его спокойную неосведомлённость, на эту дурацкую ручку, на этот проклятый офис, на всю мою жизнь, которая сводилась к наблюдению из-за монитора.

— Не неси ерунды, Лен! — бросила я, вставая. Стул издал пронзительный скрип по полу. — Всё. Отстань. У меня работа. Надо себя в порядок привести!

Я схватила пачку салфеток — они холодно хрустнули в моей потной ладони — и, не глядя на подругу, направилась прочь.

Моя походка, которую я пыталась сделать уверенной, вышла деревянной, как у манекена. Каждый шаг отдавался в висках. Уборная. Мне нужно было дойти до уборной, умыться холодной водой, стереть с пальца это чёрное пятно и с лица — этот жар. Спрятаться, хотя бы на пять минут, от всех этих глаз, которые, как мне казалось, теперь видят меня насквозь. Как и он, что на мой возглас повернулся, вопросительно смотря.

Стыдоба…

А тут тихо и спокойно.

Я включила воду — ледяную, как всегда, в этом офисе никогда ничего не работает как надо, — и начала с яростью тереть пальцы. Мыльная пена взбивалась в белесые хлопья, смешиваясь с чёрными разводами, но толку было ноль. Эти чернила въелись намертво.

— Чёрт возьми, — шумно выдохнула я, прекращая это бесполезное театральное действо. Облокотилась влажными, леденящими ладонями о холодную же столешницу раковины и уставилась на своё отражение. На ту, что смотрела на меня из зеркала каждый день.

Каштановые волосы, у корней уже проглядывала тёмная полоска — мамина «русская прядка», как она её называла. Собрано в небрежный хвост, из которого вечно выбивались тонкие пряди. Серо-зелёные глаза. Мама говорила: «цвет морской волны в пасмурный день». Я же видела в них лишь неопределённость. Прямой нос, ничем не примечательный. Губы обычные, не тонкие и не пухлые. Бледная кожа, на которой от бессонных ночей и сидения перед монитором уже легли лёгкие, но упрямые тени под глазами. Ни красивой, ни уродливой. Средней. Такой, как тысячи других. Невзрачной. Человек-фон.

Да. Я никогда не была фанаткой радикальных перемен. Моя вселенная укладывалась в чёткие, безопасные рамки: стрижка раз в полгода у Татьяны из салона у метро — ведь она не задаёт лишних вопросов. Бесцветный лак или просто уход за кутикулой — дресс-код не нарушает. Может, чуть подкрасить волосы у корней, чтобы скрыть ту самую прядку. Но наращивать ресницы? Колоть в губы гиалуронку? Зачем? Чтобы потратить кучу денег, перетерпеть боль и неловкость, а в итоге всё равно остаться собой, только с чужим, не своим лицом? Нет, это было не про меня.

«Хотя… стрижку можно освежить», — промелькнула мысль, маленькая, коварная и тихая. Я наклонилась ближе к зеркалу, разглядывая отросшие, безжизненные кончики. «Каре? Чёткое, графичное. Или… лёгкую химию? Чтобы такие волны были, немножко небрежные».

И тут же, без моего разрешения, мысленный взор услужливо нарисовал картину: я вхожу в офис с новой, стильной причёской, волосы блестят, укладка держится. Андрей поднимает голову от монитора. Его взгляд — обычный, рассеянный — скользит по мне, задерживается. Всего на секунду дольше. А в его глазах появляется та самая искорка, которую я так жадно искала в своих фантазиях. Интерес. Не как к коллеге, а как к женщине.

«Или… перманент? Чтобы глаза казались выразительнее?» — сама удивилась я этой настойчивой, почти навязчивой идее. Сердце ёкнуло где-то в районе желудка. Неужели? Неужели, чтобы поймать этот мимолётный взгляд, я готова была на такое? На то, чтобы изменить саму себя, пусть и временно? Стать немного другой, не собой?

Горячая волна, как там, смесь стыда, злости и какого-то острого самоотвращения — нахлынула изнутри, смывая все эти дурацкие картинки.

— Нет уж! — твёрдо, почти с вызовом проговорила я вслух, отталкиваясь от раковины.— Вот ещё! Буду я из-за кого-то меняться! Это же… унизительно.

Я вытерла руки бумажным полотенцем, с силой смяв его в тугой, мокрый комок, и швырнула в урну. Попала точно. Маленькая победа. Но тут же, из самой глубины, поднялся тихий, неуверенный голосок, похожий на шёпот: «А если он и правда обратит внимание? Если… понравлюсь ему вот такой, какая есть? Просто так. Без химии, без новой стрижки. Просто потому что я — это я?»

В этот самый момент из соседней кабинки донёсся звук смыва воды в унитаз.

Я вздрогнула всем телом, как пойманная на горячем. Мысль о том, что весь мой жалкий монолог, все эти внутренние метания мог кто-то подслушать, заставила кровь с силой прилить к лицу. Щёки запылали так, что стало физически жарко. Не думая, почти бегом, я выскочила из уборной, устремив взгляд в пол, стараясь не встречаться глазами с выходящей оттуда женщиной — Маргаритой Петровной из бухгалтерии, чей проницательный взгляд, казалось, прожигал меня насквозь и определенно точно знал, о чем я там подумывала.

«Нет… я все-таки идиотка».

Глава 2

Вечер тянулся мучительно медленно. Хочется домой. Уже достало все это. А может, уволиться? Нет… чем платить за квартиру? Не хочу возвращаться в родительский дом.

Черт бы побрал это руководство! И этот «срочный и важный» проект по договорам, что свалился на нас, как бетонная плита, заставив весь отдел вжаться в кресла! Я пробивалась сквозь дебри юридических формулировок, чувствуя, как череп наливается свинцом, а веки наливаются тяжестью, будто их кто-то подвешивает на невидимых грузиках.

Украдкой глянула на часы в углу монитора — 20:40. Взгляд сам собой, предательски, сорвался в сторону отдела логистики. Стол Андрея был пуст. И тут же я увидела его — у самого выхода, уже в куртке, с сумкой через плечо. Он посмотрел в мою сторону. Поймав мой взгляд, улыбнулся. Просто. По-дружески. И помахал рукой. Небрежно, легко. Потом развернулся и вышел за стеклянную дверь.

У меня на мгновение перехватило дыхание. Этот жест, этот взгляд… в моём уставшем, забитом параграфами мозге он вспыхнул не искрой, а целым фейерверком — маленьким, глупым, но ослепительным. Я машинально, смущённо помахала ему в ответ в пустоту, хотя он уже давно не видел.

«Просто вежливость, — тут же одёрнула я себя, заставляя пальцы снова застучать по клавиатуре. — Коллегиальная вежливость. Не придумывай».

Но тёплое, дурацкое, сладкое чувство уже разлилось под рёбрами, согревая изнутри и делая унылый текст на экране чуть менее ненавистным.

***

Город встретил меня не дождём, а холодным, пронизывающим до костей ливнем. Вода не падала, а низвергалась сплошной, гулкой стеной, превращая асфальт в чёрное, рябое зеркало, где тонули кроваво-красные и ядовито-синие отражения неона. Я раскрыла зонт, но первый же шквалистый порыв ветра вывернул его наизнанку с громким, похабным хлопком. Ткань захлестнула мне лицо, мокрые спицы блеснули, а у меня уже не осталось сил, чтобы «держать себя в руках».

— Прекрасно! Просто идеально! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, сражаясь с мокрым нейлоном. В конце концов сдалась, сложила жалкие остатки защиты и, натянув капюшон тонкой куртки, побежала к остановке через дорогу. Вода моментально нашла лазейку за воротник, ледяная струя поползла по позвоночнику, а туфли отчаянно скользили по мокрой плитке, грозя обернуться падением при неудачном шаге.

Я перебежала на мигающий зелёный, сердце колотилось где-то в горле от нелепой, неуклюжей пробежки. И в этот момент мозг, будто в насмешку, выдал картинку. Чёткую, яркую, как кадр из фильма. Не офис. Уютное кафе с тёплым светом и запахом свежей выпечки. За столиком у окна, за которым стекают дождевые струи, сидим мы. Я и Андрей. Он что-то рассказывает, жестикулируя, и смеётся. Не сдержанно, а громко, открыто, закинув голову. И я смеюсь в ответ, чувствуя не привычное напряжение в плечах, а странную, почти забытую лёгкость. Глупо. Невероятно. Но так тепло внутри и так горько на языке.

«Завтра, — пообещала я себе, спотыкаясь о невидимую неровность. Ноготь на мизинце отозвался резкой болью — наверное, сломался. — Завтра подойду. Просто и прямо. «Андрей, не хочешь выпить кофе после работы? Как коллеги». И всё. Будь что будет».

***

Я была уже в двадцати метрах от укрытия остановки, когда сбоку, с парковки у соседней башни, послышался знакомый, ровный рокот двигателя. Инстинктивно обернулась. Из-под бетонного козырька выруливал серый Volkswagen Passat. За рулём был он. Андрей. Он снова меня увидел в окно. И снова улыбнулся. На этот раз шире, будто обрадовался этой случайной встрече среди всеобщего бегства от дождя. Он поднял руку и явно, выразительно помахал мне. Не спеша, аккуратно, он начал поворот на основную магистраль, включив левый поворотник. Его фары выхватили из мрака миллиарды падающих игл дождя.

Я замерла посреди тротуара. Глупая, неконтролируемая улыбка растянула мои губы, смывая с лица усталость. Он помахал. Дважды за вечер. Это… это уже не просто вежливость. Это знак. Должен же быть знак?

Я не увидела огромный тёмно-синий внедорожник, вылетевший с прилегающей улицы. Он мчался слишком быстро, шины шипели на лужах, выплёскивая веера грязной воды. Водитель, яркий экран телефона которого отражался в лобовом стекле, поднял голову слишком поздно. Он проскочил на только что загоревшийся красный, как призрак, рождённый ливнем и беспечностью.

Андрей, совершавший свой плавный, законный поворот, оказался прямо в его слепой, стремительной зоне.

Звук удара был приглушённым, тяжёлым, влажным — словно кто-то с размаху швырнул на землю огромный мешок с мокрым песком.

Я увидела, как задняя часть серого седана неестественно, с кошмарной грацией дёрнулась вверх и вбок. Машину развернуло, и она с размаху, с визгом искорёженного металла, ударилась водительской дверью в основание фонарного столба. Стекло бокового окна рассыпалось мелкой крошкой.

Время для меня остановилось. Капли дождя повисли в воздухе, превратившись в хрустальные бусины на невидимой нити. Я видела, как голова Андрея в салоне беспомощно дёрнулась и упала на руль. Подушка безопасности так и не раскрылась, предав его в самый важный миг.

Крик, дикий, животный, вырвался из меня, но он застрял где-то в пищеводе, не найдя выхода. Он превратился в болезненный спазм, который вывернул всё нутро наизнанку. Я стояла, парализованная, с широко открытыми глазами, в которые заливался ледяной дождь, смешиваясь с внезапно хлынувшими горячими слезами.

«Нет. Нет, нет, нет, нет... Это не может быть правдой. Это кино. Это спецэффекты. Сейчас всё встанет на место».

Я была слишком прикована к этой сцене, не увидела, не услышала вторую машину — чей водитель, ослеплённый фарами внедорожника и этой внезапной вспышкой насилия на дороге, в панике вывернул руль. Наверняка, в тот момент его мозг, перегруженный адреналином, выдал единственную команду: «Увернуться!»

Не было времени на осознание. Чудовищная сила, тупая и безличная ударила меня сзади, точно между лопаток. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Меня подхватило, оторвало от земли — я на миг увидела под собой мокрый тротуар, свои туфли, одну из которых слетела, — и швырнуло вперёд, как тряпичную куклу, у которой внезапно перерезали все ниточки.

Мой мир перевернулся, закрутился в безумной карусели. Мелькали смазанные огни фонарей, клочья тёмного неба, осколки стекла, сверкающие, как конфетти. Звуки слились в какофонию: рвущийся металл, звонкое, хрупкое биение стекла, похожее на колокольчик смерти, и нарастающий, всепоглощающий гул в ушах — звук самой пустоты.

Не было страха. В тот миг страх был слишком сложной эмоцией. Не было мыслей об Андрее, о завтрашнем кофе, о недоделанном отчёте. Даже боли пока не было. Только вселенская, белая, режущая пустота в голове. А потом — ощущение стремительного, неудержимого падения. Я летела в тёмный, бездонный колодец, стенки которого были выложены ледяным огнём.

***

— Леди Вандербильт! Боже мой, вы целы?!

Крик. Мужской, молодой, полный неподдельного ужаса. Но он звучал… странно. Чисто, без гула в ушах. И его перекрывал гул других голосов — взволнованных, светских, и музыка. Нежная, плавная мелодия струнных, которая стихла через секунду, оборвавшись на высокой ноте.

Я медленно открыла глаза. Ресницы слиплись, и я ожидала увидеть размытые огни фонарей сквозь пелену дождя, чьи-то ноги вокруг, асфальт под щекой.

Но вместо этого я увидела… паркет. Тёмный, отполированный до зеркального блеска паркет, на котором лежала я. На боку, моё лицо уткнулось в пышные складки нежно-голубого атласа, расшитого серебряными нитями. Его хозяйка, судорожно подгребая под себя тонны юбок, пыталась подняться с пола.

Золотисто-рыжие локоны были уложены в сложную причёску с мелкими завитками, несколько из которых выбились и падали на разгневанное, раскрасневшееся лицо... И её взгляд… Это был не взгляд испуганного человека после аварии. Это был взгляд чистейшей, кипящей ярости и высокомерия, устремлённый прямо на меня.

Она откашлялась, её грудь под кружевным лифом высоко вздымалась от негодования.

— Что тут, позвольте спросить, происходит? — её голос, звонкий и резкий, прорезал наступившую тишину. — Вы что, с ума сошли? Или вас нарочно подослали, чтобы опозорить меня перед всем светом?

Я не могла вымолвить ни слова. Я просто смотрела на неё, на этот бальный зал, на толпу в роскошных одеждах, смотрящую на нас с смесью шока и любопытства. Лёгкие работали, сердце билось. Но в голове был только один вопрос: «Какого хрена тут происходит?»

Глава 3

Это не похоже на сон. Слишком… тактильно. Я чувствовала холодный, гладкий паркет под ладонью, в которую впивались затянутые в перчатку пальцы. Чувствовала невероятную тяжесть платья, сковывающего ноги, и тугое удушье корсета под лифом. Чувствовала, как по спине, под тонкой тканью, стекает пот — холодный, липкий, адреналиновый. Не дождь. Пот.

— Леди Фэрфакс, вы в порядке? — тот же мужской голос, теперь ближе. Из-за чьего-то фрака в поле зрения возникло лицо — молодое, гладко выбритое, с тщательно уложенными тёмными волосами и глазами, полными искренней тревоги. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Его пальцы были в белых лайковых перчатках.

Я инстинктивно отдернулась. Прикосновение было реальным. Слишком реальным.

— Не трогайте её, лорд Девоншир! — прошипела девушка, что я, по всей видимости снесла с места, наконец вставая на ноги с помощью какой-то служанки, суетливо поправлявшей её юбки. Её голос дрожал от ярости. — Она явно не в себе. Или же это самый дешёвый трюк, на который только способна ваша семья, чтобы отвлечь внимание от своего плачевного финансового положения!

В голове что-то щёлкнуло. «Леди Вандербильт… Лорд Девоншир». Эти имена… они висели где-то на задворках памяти, покрытые пылью. Не из реальной жизни. Из книги. Из той самой дурацкой, пухлой исторической эпопеи «Империя и Шёлк», которую я глотала томами в институте, чтобы отвлечься от скуки. Роман о высшем свете вымышленной империи Виктании, полный интриг, скандалов и…

Мой взгляд скользнул с разгневанной фурии на своё собственное платье. Розовый атлас. Серебряная вышивка в виде извилистых виноградных лоз. Я медленно, с трудом подняла голову, оглядывая зал. Высокие потолки с фресками, огромные хрустальные люстры, мерцающие сотнями свечей, гирлянды из живых цветов. И люди. Дамы в кринолинах, кавалеры во фраках и мундирах с орденами. Их лица были обращены ко мне, и в их глазах читалось не сочувствие к жертве аварии, а жадное, сдержанное любопытство к светскому скандалу.

— Беатрис, успокойся, — сказал лорд Девоншир, всё ещё смотря на меня с беспокойством. — Леди Фэрфакс, кажется, упала в обморок. Это несчастный случай.

— Несчастный случай? — фыркнула Беатрис — потому что это могла быть только она, Беатрис Вандербильт, главная интриганка и соперница героини в первых томах. — Она шла прямо на меня! С таким видом, будто хотела столкнуть меня с лестницы! А потом вдруг закатила глаза и падает, как подкошенная. Очень удобно!

Внутри всё похолодело. Отрывки текста всплывали в памяти обрывками. «Леди Анабель Фэрфакс, старшая дочь разорившегося герцога… вынуждена выходить в свет, чтобы найти выгодную партию и спасти семью от полного краха… её главная соперница — блистательная и ядовитая Беатрис Вандербильт, дочь могущественного маркиза, мечтающая выйти замуж за правителя этих земель…»

Нет. Нет-нет-нет. Это бред. Сотрясение мозга. Галлюцинация перед смертью. Я умираю на асфальте, и мой мозг, спасаясь от ужаса, генерирует этот дурацкий, зачитанный до дыр сюжет.

Я сжала перчатку в кулак, и острые ногти впились в ладонь сквозь тонкую кожу. Боль была острой, живой. Слишком живой для галлюцинации.

— Воды! Принесите даме воды и нашатырь! — распорядился лорд Девоншир, и какая-то служанка бросилась исполнять приказ.

Я воспользовалась суетой. Оттолкнув его руку, я с невероятным усилием, цепляясь за скользкий паркет юбками, поднялась на ноги. Мир на мгновение поплыл, но я устояла. Платье было по-прежнему невероятно тяжелым, а корсет не давал дышать полной грудью.

Все смотрели на меня. Я встретилась взглядом с Беатрис. В её глазах, помимо ярости, промелькнуло что-то вроде недоумения и… страха? Страха перед тем, что я могу сказать или сделать дальше.

Я знала этот сценарий. Я читала его. После падения Анабель Фэрфакс должна была разрыдаться, извиниться перед Беатрис и в унижении ретироваться с бала, где должна была дебютировать, закрепив за собой репутацию неуравновешенной неудачницы. Это был переломный момент, после которого её шансы на удачный брак таяли, как весенний снег, а потом она должна была случайно столкнуться с главным героем, переодевшись простолюдинкой, где-то на ярмарке.

Но я не была Анабель Фэрфакс. Верно?

Я выпрямила спину. Движение далось с трудом — корсет напоминал панцирь. Я не опустила взгляд. Вместо этого я медленно, с достоинством, которого в этой ситуации быть не могло, провела ладонью по виску, будто отгоняя последние остатки головокружения.

— Мои глубочайшие извинения, леди Вандербильт, — мой голос прозвучал хрипло, но чётко. Я не узнавала его. Он был выше, тоньше моего. — Виновата внезапная мигрень. Эти люстры… — Я жестом, полным усталой грации, указала на сверкающие хрусталём громадины над головой. — Слишком ярко. Я, кажется, ослепла на мгновение и не увидела вас на пути.

В зале пронёсся сдержанный шёпот. Это была не истерика. Это было холодное, почти королевское объяснение. Беатрис замерла. Её гнев столкнулся с неожиданной преградой — спокойствием, которое она приняла за высокомерие.