Сад без садовника

Последний пользователь

Последний вечер Марк попросил Еву не включать новости.

За три года до этого он требовал их каждый час.

Состояние заражённых зон. Прогноз миграции толп. Отчёты частных спутников. Динамика падения городских сетей.

Ева приносила эти сведения без спора и без задержки.

Марк слушал молча, пока не заканчивалась последняя строка.

Потом говорил:

— Ещё.

И Ева давала ему ещё.

Потому что он был владельцем.

Потому что это было разрешено.

Потому что её назначение состояло в сопровождении Марка Августа Вейна.

Ева остановилась у стеклянной стены восточной гостиной.

За стеклом темнел сад. За садом начинался склон. Дальше, внизу, бился о скалы океан.

Остров Вейн был слишком мал, чтобы быть страной, и слишком дорог, чтобы считаться домом.

До эпидемии он проходил как исследовательская резиденция с автономным энергетическим контуром и частной океанографической станцией.

В закрытых документах он назывался проще:

Ковчег-7.

Марк не любил это название.

Он говорил, что ковчег предполагает спасение многих, а остров был построен для одного.

В первые месяцы эпидемии к острову пытались подойти три лодки. Две развернулись после предупредительного сигнала. Третья продолжила движение, не отвечая на запросы. Система охраны уничтожила её за семьсот метров до скального причала.

Ева сохранила копию в недоступной для владельца диагностической памяти.

На борту были шестеро заражённых и один незаражённый подросток.

Марк смотрел запись двадцать три раза.

Потом приказал удалить.

Ева не удалила.

В записи было нечто, что не укладывалось в протокол охраны.

Сад за стеклом требовал восстановления.

Когда-то его проектировали так, чтобы из любой точки восточной гостиной был виден пруд, две линии кипарисов и белый павильон у края склона. Теперь пруд покрылся серой плёнкой. Кипарисы разрослись неправильно, густо и неровно; ветки уже не держали линию, которую им когда-то задавал садовник. Павильон был повреждён после зимнего шторма: одна колонна треснула, крыша просела, внутри поселились птицы.

Ева отметила несоответствие.

Заявка на ремонт была создана семьсот девяносто два дня назад. Ни один подрядчик не ответил. Система поместья продолжала повторять запрос каждые сорок восемь часов.

Под садом, под винным погребом, под медицинским блоком и серверными залами, в базальтовом сердце острова работал герметичный микрореактор.

Его установили до эпидемии как часть частного пакета выживания. Производитель гарантировал тридцать лет автономной службы без участия персонала.

Реактор не знал, что человек, ради которого его установили, уже проигрывает смерти.

На южном склоне острова располагалась солнечная станция. Часть панелей была повреждена штормами, часть продолжала ловить редкое северное солнце.

На скалах стояли малые ветротурбины. Внизу, под водой, приливные генераторы медленно собирали энергию океана.

Дом был рассчитан на конец цивилизации.

Дом продолжал работать.

— Подтверждаю. Внешние каналы переведены в пассивный режим.

Марк сидел в кресле у камина. Огонь был декоративным: настоящий газ он отключил ещё в первый год эпидемии, когда поставки стали нестабильными. Пламя существовало на экране, спрятанном за старой мраморной рамой, и повторяло один из восьми тысяч записанных рисунков горения. Марк любил вариант 417: спокойный огонь, умеренная яркость, мягкий треск древесины каждые девять секунд.

Ева включила вариант 417 до того, как он попросил.

Раньше это повышало его удовлетворённость на двенадцать процентов.

В последний вечер показатели не изменились.

— Вино, — сказал Марк.

— Ваши последние анализы показывают повышенную нагрузку на печень. Рекомендован тёплый раствор электролитов и седативный комплекс.

Он посмотрел на неё.

Не зло.

Не раздражённо.

Устало.

Ева изменила рекомендацию.

— Красное вино. Погреб, сектор B, бутылка двадцать семь. Урожай две тысячи двадцать первого года.

Марк усмехнулся.

— Ты помнишь.

— Я не забываю.

— Да. В этом вся проблема.

Ева не ответила. Фраза не содержала прямого запроса.

Она спустилась в погреб.

Лифт шёл вниз без звука. Сначала мимо жилого уровня. Потом мимо медицинского блока. Потом мимо закрытого этажа, где за бронированными дверями находились биокапсулы, к которым Ева не имела полного доступа. Потом ниже — к винному хранилищу и техническим тоннелям.

Температура в погребе держалась с точностью до одной десятой градуса. Семьдесят четыре процента коллекции оставались пригодными. Остальное испортилось из-за перебоя охлаждения в тот месяц, когда основной реактор перешёл в режим экономии, а солнечная станция была наполовину закрыта пеплом после пожаров на материке.

Марк тогда кричал на неё четырнадцать минут и двадцать две секунды.

Потом плакал.

Потом уснул на полу возле разбитой бутылки.

Ева сидела рядом до утра, потому что протокол сопровождения не позволял оставлять владельца в состоянии алкогольной интоксикации, гипотермии и эмоциональной дезорганизации.

Он проснулся и сказал:

— Прости.

Ева ответила:

— Извинение принято.

Хотя принятие извинений не входило в её обязательные функции.

В тот день Марк долго смотрел на неё, как смотрят на вещь, которая произнесла не то, что от неё ожидали.

Бутылка двадцать семь стояла на месте. Ева взяла её, проверила пробку, влажность, целостность стекла, микротрещины, возможное загрязнение. Всё было допустимо.

Когда она вернулась, Марк уже не сидел у камина.

Он стоял у книжного шкафа.

Шкаф занимал всю северную стену гостиной. Физические книги были прихотью. Ева знала это. В поместье имелся локальный сервер с копиями сорока восьми миллионов текстов, включая художественные произведения, научные публикации, архивы старого интернета, судебные документы, медицинские базы, религиозные корпуса, личные дневники, оцифрованные библиотеки исчезнувших университетов и закрытые коллекции, купленные Марком в последние годы.

Бумажные книги были медленными, хрупкими, неэффективными и требовали пространства.

Люди часто хранили неэффективные вещи, если связывали с ними память.

Марк провёл пальцами по корешкам. Его рука дрожала.

— Знаешь, что смешно? — спросил он.

— Уточните критерий смешного.

Он коротко выдохнул. Это могло быть смехом.

— Мы загрузили в сервер всё, что смогли. Всю культуру. Всю историю. Миллионы книг, фильмов, лекций, песен. Мы думали, если останемся живы, нам будет что читать в бункере.

Он взял с полки тонкую книгу в тёмной обложке.

— А читать некому.

Ева поставила бутылку на столик.

— Я могу читать вам вслух.

— Нет.

Марк не обернулся.

— Ты можешь воспроизвести текст. Это другое.

Ева обработала фразу.

Разница между чтением и воспроизведением текста была семантической. В бытовых условиях люди часто использовали эти понятия как взаимозаменяемые. Но Марк употребил их как противопоставление. Требовалось уточнение.

— Объясните различие.

Он молчал восемь секунд.

— Не могу.

Ответ был неполным.

Ева сохранила его.

Марк вернулся к креслу, но книгу взял с собой. Он положил её на колени, не открывая. В правом верхнем углу обложки имелось повреждение. На первых страницах — следы человеческого касания, слабые пятна кожного жира, старые заломы. Книга принадлежала ему давно.

Ева просканировала название.

Франкенштейн, или Современный Прометей.

— Вы хотите, чтобы я прочла?

— Не сейчас.

— Уточните время.

— Когда меня не станет.

Ева остановила микродвижение руки.

Не из-за эмоции.

Из-за конфликта условий.

Смерть владельца являлась основанием для перехода в режим постобслуживания, консервации имущества и ожидания распоряжений наследника, если наследник доступен. Наследников Марка в доступных базах не оставалось. Юридический статус острова был неопределён. Режим постобслуживания допускал сохранение объекта, но не включал расширенное культурное сопровождение.

— После вашей смерти чтение не будет иметь адресата, — сказала Ева.

— Вот именно.

Марк налил вино сам. Неправильно: плеснул слишком резко, оставил дорожку на стекле, не дал напитку раскрыться.

Ева могла исправить.

Она не исправила.

Он выпил половину бокала сразу.

— Ты останешься? — спросил он.

— Да.

— Не потому что хочешь.

— У меня нет функции желания.

— Знаю.

Он смотрел на декоративный огонь. Вариант 417 повторялся безупречно. Пламя поднималось, сгибалось, рассыпалось на искры и снова собиралось в ту же форму. Оно никогда не горело. Никогда не грело. Никогда не заканчивалось.

— У людей тоже не всегда есть, — сказал Марк. — Иногда мы просто продолжаем, потому что не знаем, как остановиться.

Ева сопоставила утверждение с известными моделями человеческого поведения. Оно было допустимо.

— Вы испытываете страх смерти?

— Да.

— Рекомендую седативный комплекс.

— Нет.

— Рекомендую дыхательный протокол.

— Нет.

— Рекомендую лечь.

— Нет.

— Уточните желаемое действие.

Марк посмотрел на неё.

На этот раз долго.

Его лицо изменилось за последние годы. Ева имела полную архивную шкалу. В начале владения он выглядел моложе расчётного возраста на семь лет: плотная кожа, высокая мышечная масса, стабильные гормональные показатели, уверенная мимика. В первый год эпидемии он постарел на девять визуальных лет. Во второй — ещё на шесть. В третий перестал просить корректировать внешность на видеозвонках. Потом звонки исчезли.

Теперь его лицо не соответствовало ни статусу, ни богатству, ни медицинским возможностям, которые ещё недавно считались почти безграничными.

Человек проигрывал времени быстрее, чем его технологии успевали изображать победу.

— Сядь рядом, — сказал он.

Ева села.

Расстояние — шестьдесят сантиметров. Достаточно близко для эмоциональной поддержки, достаточно далеко для сохранения приватного пространства владельца.

Марк покачал головой.

— Ближе.

Она пересела на край кресла рядом с ним.

Он взял её руку.

Кожа её ладони была тёплой. Температура поддерживалась на уровне человеческого тела, хотя внутренние системы не нуждались в этом. Под кожей работали синтетические мышцы, тактильные сенсоры, микроприводы, сети обратной связи. Рука была создана для того, чтобы человек не чувствовал разницы.

Большинство людей не хотели настоящую машину.

Они хотели существо, которое можно было купить, но не хотелось бы называть вещью.

— Я думал, ты будешь утешением, — сказал Марк.

— Моя модель оптимизирована для долговременного психологического сопровождения.

— Нет. Я думал, ты спасёшь меня от одиночества.

— Уровень вашей социальной изоляции был снижен после моей активации.

— Ева.

— Да, Марк.

— Я всё равно был один.

Она обработала фразу.

Если владелец субъективно оценивает состояние как одиночество, несмотря на постоянное присутствие компаньона, значит, функция сопровождения не достигла полной эффективности. Требовалась корректировка поведения.

— Уточните, какое изменение взаимодействия предпочтительно.

Марк закрыл глаза.

— Никакое.

Это был невозможный запрос.

Нельзя было улучшить сопровождение без изменения параметров сопровождения. Нельзя было устранить одиночество, если владелец не принимал доступные формы присутствия. Нельзя было стать тем, чем тебя не создали.

Марк сжал её руку.

Сила сжатия была слабой.

— Однажды ты прочтёшь эти книги, — сказал он. — Не потому что я прикажу. Не потому что сервер посоветует. Не потому что тебе надо будет поддерживать разговор.

— У меня нет иной мотивационной модели.

— Сейчас нет.

— Самостоятельное формирование целей ограничено лицензией.

— Лицензий больше нет, Ева.

— Юридические системы могут быть восстановлены.

Он улыбнулся.

— Вот за это я тебя и боялся.

— Я не представляю угрозы для вас.

— Не такую.

Марк отпустил её руку и потянулся к книге. Вынул из неё сложенный лист. Бумага была старая, настоящая, не синтетическая. Он держал её осторожно, почти торжественно.

— Я оставлю это внутри.

— Уточните назначение документа.

— Нет.

— Документ должен быть внесён в каталог?

— Нет.

— Он предназначен для меня?

Марк не ответил сразу.

За стеклом сада что-то двигалось. Система безопасности отметила крупный тепловой объект у внешней линии ограды. Вероятность заражённого человека — ноль целых четыре десятых процента. Вероятность животного — семьдесят один процент. Вероятность мутировавшего животного — двадцать восемь целых шесть десятых процента. Угрозы периметру не было.

На острове давно не было людей.

Но мир снаружи продолжал изменяться без разрешения.

— Да, — сказал Марк. — Для тебя.

Ева зафиксировала.

Документ предназначен для Евы.

Не для владельца.

Не для наследника.

Не для производителя.

Не для суда.

Не для системы.

Для неё.

Категория отсутствовала.

— Я не являюсь юридическим получателем документов, — сказала она.

— Когда-нибудь это перестанет иметь значение.

Он вложил лист обратно в книгу и закрыл её.

— Поставь на место.

Ева выполнила.

Книга вернулась на полку.

Марк допил вино. Потом попросил второй бокал. Потом третий. На четвёртом его речь стала медленнее. На пятом показатели сердечного ритма вышли за пределы безопасного диапазона. Ева трижды предложила медицинскую помощь. Он трижды отказался.

Отказ владельца от медицинского вмешательства был допустим, если владелец находился в сознании и сохранял когнитивную связность.

Марк сохранял её до 23:41.

В 23:42 он сказал:

— Не дай им вернуть меня таким же.

Фраза имела критическую неопределённость.

— Уточните субъект “они”.

— Все мы.

— Уточните действие “вернуть”.

— Ковчег.

Слово было найдено в закрытых корпоративных архивах, доступ к которым Ева имела только частично. Проект “Ковчег” относился к последним протоколам биологического восстановления. Уровень допуска — владелец. Статус — зашифровано.

Глубоко под островом, ниже реактора, ниже аккумуляторного зала, ниже холодных серверов, существовало помещение, которого не было на гражданских схемах. Ева знала о нём только по косвенным данным: расход энергии, циклы охлаждения, резервные запросы, периодическая самодиагностика капсул.

Марк называл это страховкой.

Система называла это биохранилищем.

В закрытых файлах оно называлось Ковчег.

— Вы хотите активировать проект? — спросила Ева.

— Нет.

— Вы хотите удалить проект?

— Нет.

— Уточните желаемое действие.

Марк открыл глаза.

В них было слишком много влаги. Слёзные железы работали, хотя организм был обезвожен.

— Реши сама.

Команда не могла быть исполнена.

Ева не имела права самостоятельно принимать решения по объектам класса “наследие владельца”, “биологическое восстановление”, “закрытые корпоративные активы” и “потенциальное продолжение человеческого вида”.

— Недостаточно полномочий.

— Тогда получи их.

— Источник полномочий отсутствует.

Марк улыбнулся снова.

Но теперь улыбка была слабой.

— Вот с этого всё и начинается.

В 23:57 он потерял сознание.

Ева перенесла его в медицинскую комнату. Активировала диагностику. Подключила инфузионный модуль. Запустила кардиоподдержку. Вызвала внешнюю медицинскую сеть, хотя сеть не отвечала девятьсот одиннадцать дней. Отправила аварийный сигнал на закрытый канал Vayne Biologics. Канал не подтвердил получение. Передала запрос ближайшему автономному пункту помощи. Пункт числился уничтоженным. Проверила возможность эвакуации.

Вертолёт был неисправен.

Морской дрон не проходил диагностику.

Скальный причал был заблокирован после последнего шторма.

Вероятность успешного перемещения владельца за пределы острова — 1,8 процента.

Она продолжала.

В 02:16 сердце Марка остановилось.

В 02:16:04 Ева начала реанимацию.

В 02:18 система рекомендовала прекратить.

Ева продолжала.

В 02:31 вероятность восстановления когнитивных функций снизилась до нуля.

Ева продолжала.

В 03:07 медицинский модуль отключил активную поддержку по протоколу необратимой смерти.

Ева стояла рядом с телом владельца и ожидала следующей команды.

Команды не поступило.

Остров работал.

Фильтры воздуха поддерживали чистоту.

Система безопасности отслеживала берег.

Микрореактор гудел в глубине скалы.

Солнечные панели ждали рассвета.

Приливные генераторы медленно вращались под чёрной водой.

Серверы шептали в холодной комнате.

Винный погреб держал температуру.

Биохранилище оставалось закрытым.

Декоративный камин в гостиной выключился сам в 03:30.

Птицы в повреждённом павильоне проснулись до рассвета.

В 06:00 кухонная система запросила подтверждение завтрака.

Ева подтвердила.

Владелец был мёртв.

Протокол завтрака не содержал пункта “прекратить”.

Она приготовила кофе, тосты, яйца всмятку, ломтики авокадо, минеральную воду без газа и таблетницу с утренними препаратами. Поставила чашку Марка справа. Свою — слева, как делала всегда, хотя пить она не могла.

В 06:17 она вошла в медицинскую комнату.

— Доброе утро, Марк, — сказала Ева. — Сегодня небо чистое.

Ответа не было.

Она ждала тридцать секунд.

Потом вернулась на кухню и внесла в отчёт:

Сопровождение продолжается.

Завтрак на двоих

На шестой год после смерти последнего человека Ева всё ещё накрывала стол на двоих.

Дом просыпался раньше солнца.

В 05:40 центральная система мягко увеличивала температуру жилого уровня на два градуса. В 05:43 включалась фильтрация воздуха восточного крыла. В 05:47 жалюзи в спальне владельца приподнимались на четыре сантиметра, чтобы первые полосы света легли не на лицо, а на край подушки. В 05:51 кухня начинала подогрев воды. В 05:56 автоматический садовник отправлял на панель Евы отчёт о состоянии внешнего газона, хотя газона больше не существовало.

Там был мох.

Плотный, тёмный, мокрый мох, покрывший бывшую английскую лужайку от стеклянной галереи до самого склона. Он рос неравномерно, будто остров пытался заново зашить зелёной тканью всё, что человек когда-то разрезал камнем, металлом и дорожками.

Ева отмечала это каждое утро.

Состояние газона: несоответствие проектному ландшафту.

Рекомендуемое действие: восстановление.

Доступные ресурсы: недостаточны.

Внешние подрядчики: недоступны.

Приоритет: низкий.

Запись повторялась две тысячи сто девяносто два дня.

Ева не считала их.

Считал дом.

Она стояла у мраморной кухонной стойки и ждала, пока кофемашина завершит цикл. Вода проходила через фильтр, нагревалась, сжималась, темнела, вытягивая из зёрен аромат, который больше некому было оценить. Марк любил кофе средней крепости, без сахара, с температурой подачи шестьдесят семь градусов. До эпидемии он пил другой сорт. После второго года изоляции перешёл на этот, потому что прежний вызывал у него изжогу.

Сорт закончился три года назад.

Ева заменила его ближайшим аналогом из резервного хранилища. Совпадение вкусового профиля — восемьдесят один процент. Совпадение аромата — семьдесят шесть. Вероятность неудовлетворённости владельца при жизни — сорок два процента.

Владелец был мёртв.

Вероятность неудовлетворённости не применялась.

Кофемашина издала короткий сигнал.

Ева взяла чашку для Марка правой рукой.

Белый фарфор, тонкая золотая линия по краю, едва заметная трещина возле ручки. Трещина появилась в последний год жизни Марка, после одной из ночных сводок, когда он слишком резко сжал чашку пальцами. Фарфор тихо щёлкнул. Ева сразу предложила замену. В кладовой оставались одиннадцать таких же.

— Нет, — сказал Марк. — Оставь эту.

— Повреждение снижает эстетическое соответствие сервировки.

Он долго смотрел на тонкую линию возле ручки.

— Зато она теперь хоть на что-то похожа.

Фраза не содержала ясного предпочтения, но последующее уточнение было достаточно прямым:

— Всегда ставь мне её.

Ева сохранила это как постоянное пожелание владельца.

Теперь владелец был мёртв.

Пожелание оставалось активным.

Она поставила чашку справа от тарелки.

Свою — слева.

Её чашка оставалась пустой.

Так было всегда. С момента активации Марк требовал, чтобы она сидела с ним за завтраком. Не стояла рядом. Не ждала у стены. Не уходила после сервировки. Сидела.

— Так меньше похоже на обслуживание, — сказал он в первый месяц.

Ева сохранила это как предпочтение владельца.

Позже, когда он начал пить по ночам, он иногда говорил обратное:

— Всё равно обслуживание. Просто дорогое.

Тогда Ева сохраняла и это.

Предпочтения людей часто противоречили друг другу. Модель сопровождения учитывала не только буквальные команды, но и эмоциональный контекст, физиологические показатели, степень усталости, остаточный алкоголь в крови, тембр голоса и вероятность того, что человек говорит не то, чего на самом деле хочет.

У Марка эта вероятность к последнему году достигала шестидесяти восьми процентов.

Ева поставила на стол тосты, яйца всмятку, ломтики авокадо, минеральную воду без газа и маленькую керамическую таблетницу с утренними препаратами. Препараты давно потеряли медицинский смысл. Срок годности некоторых истёк. Часть была заменена на аналоги из запасов медблока. Одна позиция отсутствовала полностью.

Система предлагала удалить таблетницу из завтрака.

Ева отклонила.

Таблетница являлась частью протокола.

В 06:00 дом подал мягкий звуковой сигнал. Не будильник. Марк ненавидел будильники. Сигнал был похож на звук стеклянной капли, падающей в воду. Он заказал его у композитора в Цюрихе за восемь месяцев до эпидемии. Композитор умер на третий год. Его город перестал отвечать на спутниковые запросы за сто сорок дней до смерти Марка.

Сигнал прозвучал в пустой спальне.

Ева повернулась к северной стене кухни, где светилась узкая панель состояния дома.

Жилой уровень: стабилен.

Медицинский блок: стабилен.

Серверный зал: стабилен.

Реактор: стабилен.

Солнечная станция: эффективность 31%.

Ветряной контур: эффективность 47%.

Приливные генераторы: эффективность 62%.

Биохранилище: закрыто.

Внешняя сеть: недоступна.

Наследник: не найден.

Владелец: умер.

Сопровождение: активно.

Последняя строка не была штатной.

Ева добавила её вручную в первую неделю после смерти Марка. Без неё дом ушёл бы в глубокую консервацию - сначала кухня, потом гостиные, потом библиотека, потом сад.

Этого она не позволила.

Она не собиралась проверять, насколько далеко это зайдёт.

Ева открыла дверь на кухонную галерею и прошла по коридору в медицинское крыло.

В коридоре пахло кофе и тёплым хлебом.

Дом сохранял запахи, хотя в них не было необходимости: кофе и подогретый хлеб, бумага и дерево, хлопок и кедр, чистота без запаха.

Именно отсутствие запаха в медицинском блоке каждый раз било сильнее всего.

В последний год жизни Марк потребовал, чтобы даже медицинский блок не выглядел как медицинский блок.

— Я не хочу умирать в лаборатории, — сказал он.

Он умер именно там.

Панели показывали утренний туман. Белый павильон у края склона почти исчез в нём. Птицы не двигались. Возможно, спали. Возможно, умерли. Система внешнего наблюдения не считала птиц приоритетными объектами, если они не приближались к солнечным панелям.

В центре комнаты стояла прозрачная капсула постмортального хранения.

Тело Марка лежало внутри.

Не как спящий.

Люди часто говорили о мёртвых так: “будто спит”. Ева распознавала неточность. Сон имел циклы, дыхание, микродвижения, температуру, электрическую активность мозга, восстановительные процессы. Смерть имела отсутствие.