Тайна манускрипта

Глава 1. Дом Робера Де Ловель.

Земли Робера раскинулись широко и щедро, будто сама природа однажды решила задержаться здесь дольше, чем в прочих местах, и так и осталась, не желая уступать это пространство ни засухе, ни бедности, ни чьей-то жадности. Весной поля здесь поднимались густой, ровной зеленью, и по ним шёл мягкий ветер, приносивший запах влажной земли, молодой травы и цветущих садов. Летом склоны светились под солнцем золотом спелого хлеба, а виноградники тянулись по южным откосам тяжёлыми рядами, где листья шуршали так плотно, будто скрывали в себе не только плоды, но и саму тишину. Осенью амбары наполнялись до крыш, и телеги одна за другой поднимались к замку, нагруженные зерном, яблоками, сыром, тканями, мешками с мукой и всем тем, что делает землю не просто владением, а настоящим богатством. Сам замок стоял высоко и уверенно, и его камень, светлый днём и тёплый на закате, казался впитанным в эту землю так же глубоко, как корни старых деревьев в нижней долине. Он не выглядел суровым и мрачным, как многие крепости, предназначенные только для войны. В нём было больше достатка, чем угрозы, больше прочности, чем показной силы. Широкие башни поднимались над стенами, окна были не узкими щелями, а настоящими проёмами, через которые в залы входил свет, а внутренние дворы держали простор, редкий для столь знатного дома. Здесь чувствовалось, что у хозяина не только есть чем обороняться, но и есть что беречь. У подножия стен раскинулись сад и огороды, а чуть дальше, за внешним кольцом строений, начинались хозяйственные дворы, конюшни, винные погреба и амбары. Всё было устроено с расчётом, но без скучной строгости; в этом месте порядок не подавлял жизнь, а поддерживал её. Даже вода в каменных корытах у ворот казалась чище, чем в других землях, а лошади, стоявшие под навесами, были откормлены и спокойны, будто знали, что служат не бедному дому, а богатому и сильному. Анри видел это не раз, но всякий раз, когда он поднимался к замку по извилистой дороге из долины, у него возникало одно и то же чувство: будто он входит не просто в крепость, а в живое, выстроенное поколениями достоинство. Здесь всё говорило о давнем благополучии — в камне, в саду, в изгибе дорожек, в тяжести дубовых ворот, в том, как уверенно держались на ветру флаги над башнями. И всё же в это утро над всей этой красотой уже лежало едва заметное, почти неуловимое напряжение — как тонкая тень на солнечном склоне, которую замечаешь не сразу, но которая меняет всё, стоит только взглянуть внимательнее. Анри остановился у наружной террасы, откуда весь замок открывался сразу — с башнями, галереями, внутренними дворами и белыми стенами, врезанными в зелень холмов. Рядом с ним, чуть позади, топтался Жуффуа, который уже успел нахмуриться, будто мир в очередной раз показал себя не с лучшей стороны.

— Если всё так красиво, — пробормотал он, оглядывая тучные склоны и ухоженные сады, — то, значит, кто-нибудь непременно захочет это отнять.

Анри не ответил. Он смотрел вниз, туда, где дорога из долины сворачивала к воротам, и видел, как по ней медленно поднимаются люди в церковных плащах. Их появление не было резким — напротив, они двигались так размеренно и чинно, что казались частью самого пейзажа. Но именно эта размеренность и заставляла насторожиться. На фоне богатых земель, полных жизни и света, фигуры епископских людей выглядели как тёмная нить, неожиданно легшая на яркую ткань. Впереди двигался Венедикт II. Он ехал неторопливо, уверенно, с тем безошибочным видом человека, который привык входить в чужие владения как в собственное право. Его сопровождение было небольшим, но тщательно подобранным, и в каждом жесте его людей чувствовалась выученная сдержанность. Они не торопились, не шумели, не переглядывались — словно уже заранее знали, что здесь им не придётся ни просить, ни ждать. Клара вышла навстречу только тогда, когда вся процессия уже приблизилась к воротам. Она появилась из внутреннего двора, и её фигура на мгновение будто собрала на себе весь свет. Одежда на ней была тёмной, но богатой, с тонкой вышивкой по рукавам и вороту; ткань лежала тяжело и достойно, как и полагалось вдове одного из самых знатных людей этой земли. Лицо её оставалось спокойным, хотя в этом спокойствии уже чувствовалась усталость, которую не сразу замечаешь, пока не услышишь тишину в голосе. Венедикт II спешился первым и склонил голову с точностью человека, умеющего быть благочестивым тогда, когда это выгодно.

— Сестра моя, — сказал он мягко, — я прибыл разделить вашу скорбь и поддержать дом Робера в трудный час.

Клара не сделала ни шага вперёд.

— Дом Робера, — ответила она ровно, — никогда не нуждался в той поддержке, которая приходит вместе с притязанием.

У Венедикта едва заметно дрогнуло лицо, но он тут же скрыл это под выражением скорбной благожелательности. Анри почувствовал, как Жуффуа рядом тихо вдохнул сквозь зубы.

— Вот теперь, — прошептал тот, — и начнётся настоящее богослужение.

Анри не улыбнулся. Он только ещё внимательнее посмотрел на епископа. В этой почти безупречной учтивости было что-то опасное: не грубая сила, а давление, мягкое и потому особенно прочное. Венедикт смотрел на замок так, как смотрят не на дом скорбящей вдовы, а на богатую добычу, которую пока ещё надо взять красиво. И всё же даже это было не самым тревожным. В самом воздухе, в движении света по стенам, в том, как птицы вдруг стихли на дальних крышах, уже появлялось ощущение приближения чего-то, что ещё не проявило себя полностью.

Тишина вокруг замка стала плотнее, и от этой плотности ветер, проходивший по башням, казался холоднее, чем должен был быть в ясное утро.

Венедикт II лишь слегка наклонил голову, принимая колкость с непроницаемой улыбкой пастыря, привыкшего прощать заблудших.

— Скорбь ожесточает даже самые благородные сердца, сестра моя, — произнёс он вкрадчивым, мягким голосом, в котором, однако, отчётливо звенела скрытая власть.

— Но церковь не притязает — она оберегает. Долг мой как духовного наставника и душеприказчика покойного герцога — не только вознести молитвы за упокой его мятежной души, но и позаботиться о земном благополучии тех, кого он оставил.

Он сделал неторопливый шаг вперёд, вынуждая окружающих расступиться, и окинул сводчатые галереи замка хозяйским, оценивающим взглядом.

— В столь смутное время, когда вокруг рыщут стервятники, жаждущие поживиться чужим наследством, женские плечи не должны нести непосильное бремя. Слишком много сомнительных лиц кружит возле владений де Ловель.

Венедикт на мгновение задержал холодный взгляд на Анри, словно невзначай давая понять, кого именно он причисляет к этим лицам, после чего вновь обратился к Кларе:

— Дабы избежать кривотолков, смуты и посягательств на родовую честь, я предлагаю совершить заупокойную службу в замковой капелле. А после — передать все семейные архивы, дарственные грамоты и последние распоряжения покойного Робера на временное хранение в епископат.

Клара даже не шелохнулась, но её пальцы, лежавшие на складках платья, побелели от скрытого напряжения.

— На хранение? — тихо переспросила она.

— Исключительно ради безопасности, — заверил епископ, приложив руку к наперсному кресту.

— До тех пор, пока королевский суд и духовная курия не удостоверят подлинность всех прав на титул и владения. Церковная печать убережёт бумаги от кражи и подделок надёжнее любого замкового гарнизона.

За спиной Клары послышался глухой ропот стражи, но вдова подняла руку, требуя тишины. Её глаза, тёмные и проницательные, встретили взгляд епископа без тени страха:

— Печать епископата крепка, ваше высокопреосвященство. Но память моего супруга и права его дома покоятся не в пергаментах, а в верности тех, кто делил с ним этот кров. Бумаги герцога Робера останутся там, где он их оставил.

Воздух во дворе словно сгустился; учтивая вежливость между гостем и хозяйкой истончилась до предела, готовая вот-вот обернуться открытой войной. Венедикт не ответил сразу. На мгновение его благочестивая маска дала едва заметную трещину, и в глубине светлых, прозрачных глаз мелькнула холодная, хищная искра человека, не привыкшего встречать отпор там, где ожидал покорности. Однако лицо его тут же вновь приняло выражение мягкого, почти отеческого сожаления.

— Да простит вам Господь эту гордыню, сестра моя, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово отчётливо разнеслось под сводами аркады.

— Истинно сказано: упорство слепцов ведёт их к падению. Я молю Всевышнего лишь о том, чтобы стены этого замка оказались столь же крепки, сколь непоколебима ваша слепота к надвигающейся буре.

Он медленно перевёл тяжёлый, пронизывающий взгляд на Анри. Юноша не опустил глаз и не отступил, ответив на этот немой вызов открытой, спокойной решимостью. Епископ едва заметно прищурился, словно окончательно оценивая вес и значение новой фигуры на шахматной доске, после чего плавно развернулся, и полы его пурпурной мантии прошуршали по холодным каменным плитам.

— Свита ожидает в капелле, — бросил он через плечо, уже не глядя на вдову.

— Мы помолимся об усопшем. И о спасении тех, кто пока ещё дышит под этой крышей.

Шествие двинулось следом за ним. Звякнули шпоры стражников, глухо застучали копыта коней, которых слуги уводили на конюшню, и свита епископа потянулась к тёмному зеву внутреннего портала, оставляя за собой тяжёлый запах ладана, дорожной пыли и затаённой угрозы. Только когда последний всадник скрылся в тени галереи, Клара позволила себе закрыть глаза. Её плечи едва заметно дрогнули, сбрасывая нечеловеческое оцепенение, но уже в следующее мгновение она вновь выпрямилась во весь свой царственный рост. Она повернулась к Анри. В её взгляде не осталось и следа прежней усталости — лишь ясная, пугающая решимость обречённого, знающего цену грядущей битве.

— Они пришли не молиться, Анри, — тихо произнесла она, и голос её дрогнул, словно натянутая струна.

— Они пришли забрать саму память о моем супруге . И если мы дрогнем сегодня — завтра от дома де Ловель останется лишь прах. Ветер над замком закружил сухую листву, срывая её с зубчатых стен, и древние камни крепости глухо отозвались на этот порыв, будто предчувствуя, что перемирие кончилось, и впереди их ждёт самая долгая и беспощадная осада.

Глава 2. Последствия смерти Робера

Когда ворота замка закрылись за епископской свитой, дом ещё долго не мог вернуться к обычному дыханию. Всё в нём будто застыло: шаги стали тише, голоса — осторожнее, даже скрип половиц теперь звучал так, словно боялся потревожить память о случившемся. Смерть Робера была слишком внезапной. Ещё совсем недавно он был здесь — крепкий, властный, привычный к оружию и к тяжёлым решениям. Его голос звучал в залах коротко и уверенно, и никто не сомневался, что дом стоит прочно, пока он жив. А теперь на его месте остались тишина, свечной воск и подавленные лица слуг, которые старались не смотреть друг на друга слишком долго. Анри стоял у окна внутреннего двора и следил, как по дороге удаляется епископская процессия. Венедикт ехал прямо, спокойно, с той холодной осанкой, которая особенно раздражает, когда за ней чувствуется недоброе. Он не спешил, но и не задерживался, будто уезжал не после скорбного визита, а после дела, которое ещё не считал завершённым. Анри не отрывал от него взгляда, пока всадники не скрылись за поворотом.

— Уехал, — тихо сказала Клара. Она подошла неслышно, как всегда умела. Лицо её было бледным, но держалась она прямо. Не сломленная — лишь сдержанная до предела. Анри повернулся к ней.

— Слишком быстро для человека, который пришёл разделить горе. Клара не ответила сразу. Её взгляд был прикован к дороге, будто она ещё надеялась увидеть там что-то важное.

— Слишком быстро, — повторила она наконец. — И слишком уверенно. Он вошёл в дом так, словно знал, зачем пришёл. Она чуть сжала пальцы, потом медленно разжала их. — Первым делом он заговорил о том, что всё важное нужно взять под своё хранение. Анри нахмурился.

— И вы ему не отдали?

— Нет, — это прозвучало коротко и жёстко.

Внизу, во дворе, раздалось негромкое фырканье. Жуффуа возился у конюшни со своей лошадью. Сам он был худощав, ловок и вертляв, как человек, привыкший жить не силой, а сноровкой. Лошадь же, крупная, сытая и удивительно надменная, стояла с таким видом, будто именно ей принадлежал весь двор, а люди лишь случайно мешались у неё под ногами. Жуффуа что-то ей шептал, тянул за повод, пытался удержать на месте, но лошадь упрямо отворачивала голову и время от времени демонстративно поглядывала на него, как на не слишком достойного спутника. Анри на миг отвлёкся, глядя на эту пару, и почти сразу снова сосредоточился на Кларе. Она уже собиралась продолжить, когда к ним подоспел молодой оруженосец Робера. Лицо у него было бледным, а движения выдавали нервную поспешность человека, который долго не решался заговорить и теперь боялся, что заговорит слишком поздно.

— Госпожа… — начал он и осёкся. Клара обернулась к нему.

— Говори.

Юноша поклонился слишком резко и неловко.

— Я осматривал доспехи господина Робера, — сказал он.

— И заметил странность. Анри насторожился.

— Какую?

Оруженосец сглотнул.

— Один из ремней был испорчен. Не в бою. До боя. Его ослабили заранее. Так, чтобы это не бросилось в глаза сразу, но чтобы в нужный момент защита подвела. Внутри у Анри что-то холодно сжалось. Клара смотрела на оруженосца не мигая.

— Ты уверен?

— Не до конца, госпожа. Но… — он замялся, потом всё же продолжил:

— И ещё рана была странная. Лёгкая. Не смертельная на вид. А он умер слишком быстро. Это не похоже на обычную смерть от удара. Тишина стала совсем плотной. Клара медленно опустила взгляд на собственные руки.

— Значит, дело не только в ране, — произнесла она почти шёпотом. Оруженосец кивнул.

— Я подумал… может быть, лезвие меча соперника было отравлено. Не знаю. Но что-то было не так.

Анри посмотрел на него внимательнее. Юноша явно говорил правду, но сам до конца не понимал, насколько страшным было то, что он увидел. Клара молчала довольно долго. Потом тихо сказала:

— Если это так, то смерть Робера была не случайной.

Анри перевёл взгляд на неё.

— Вы думаете…

— Я думаю, что слишком многое совпало в один день.

Она подняла глаза.

— И сам день начался с визита моего брата.

Слова её стали ещё холоднее.

— Венедикт приехал почти сразу после смерти Робера. Слишком быстро. И первым делом заговорил о том, что всё ценное и важное нужно передать ему.

Анри промолчал. По тону Клары было ясно, что и без того сказано достаточно.

Тут вперёд вышел Адемар. Он стоял немного в стороне и, по обыкновению, слушал, не вмешиваясь. Пожилой рыцарь, дядя Робера и последний живой представитель рода де Ловель, выглядел усталым, но собранным. Смерть племянника потрясла его, однако он уже понимал: скорбеть придётся позже.

— Медлить нельзя, — произнёс Адемар.

Клара повернулась к нему.

— Что вы намерены делать?

— Ехать к сюзерену. Я должен принести клятву верности от имени дома и подтвердить права рода на владения. Если этого не сделать вовремя, найдутся те, кто попытается воспользоваться смертью Робера.

— А замок?

— Останется под вашей защитой.

Адемар посмотрел на Анри.

— И под его защитой тоже.

Анри молча кивнул. Адемар уже направился к выходу, но вдруг остановился. Его взгляд стал серьёзнее.

— Есть ещё одно дело. О нём не должен знать никто, кроме нас троих.

Клара напряглась.

— Что случилось?

— В замке спрятан тайник. Его необходимо охранять и никому не позволить его обнаружить.

— Что там?

Адемар ответил не сразу.

— Древний манускрипт. Он подтверждает права нашего рода на владения земель и хранит сведения, которые могут иметь значение для наследования. Если он попадёт не в те руки, его используют против нас.

Клара посмотрела на него с тревогой.

— Венедикт знает о нём?

— Он знает достаточно, чтобы искать. Но не должен знать, где именно тайник.

Адемар перевёл взгляд на Анри.

— Поэтому будь осторожен. Не доверяй незнакомым людям, следи за воротами и не позволяй никому осматривать старую часть замка без твоего присутствия.

— Я понял, — сказал Анри.

— И ещё: не пытайтесь переносить манускрипт без крайней необходимости. Пока он скрыт, это наша лучшая защита.

Адемар говорил только то, что знал сам.

— Я уезжаю до завтра, — сказал он.

— До моего возвращения замок не должен оставаться без охраны. Он вышел. Клара некоторое время смотрела ему вслед.

— Ты слышал, — сказала она Анри.

— Да.

— Тогда теперь понимаешь, насколько опасен отказ епископу. Анри снова взглянул на дорогу, по которой исчезла процессия.

— Понимаю только одно: он приехал не из-за траура.

Клара молча согласилась. Анри ничего не возразил. Снизу снова донёсся шум: Жуффуа, видимо, безуспешно пытался увести лошадь от конюшенного двора. Та упрямо не желала двигаться как следует, и в её поведении было что-то почти вызывающе важное. Она фыркнула, мотнула головой и, когда Жуффуа дёрнул повод чуть резче, обиженно переступила копытом, словно заявляя всему миру своё недовольство. Вновь заговорила Клара:

— Венедикт не приехал бы так быстро, если бы не знал, что происходит.

Адемар кивнул.

— Поэтому я и должен ехать немедленно.

Он сделал шаг к выходу, потом остановился. Клара молча смотрела ему вслед. Анри оставался рядом, не вмешиваясь. Ему достаточно было услышанного, чтобы понять: в доме Робера всё оказалось куда хуже обычной семейной беды. Смерть, испорченные доспехи, слишком быстрый приезд епископа, тяжёлое слово о «хранении» — всё это складывалось в узор, который пока ещё нельзя было назвать до конца, но который уже вызывал тревогу. И чем тише становилось в замке, тем отчётливее ощущалось: всё только начинается. А во дворе Жуффуа наконец сумел справиться со своей лошадью — или, по крайней мере, создать такое впечатление. Она тряхнула гривой, фыркнула и замерла у конюшни с надменным спокойствием. Анри смотрел на неё и думал, что иногда даже животное понимает: в доме случилось нечто дурное. Но человек понимает это позже. И гораздо тяжелее.

Глава 3. Тайник

Адемар уехал ещё до заката. Замковые ворота открылись бесшумно, насколько позволяли их старые петли. За стенами коротко заржала лошадь, звякнули удила, послышался приглушённый голос слуги. Затем копыта застучали по дороге и постепенно стихли. Клара стояла у окна, пока последний звук не растворился в вечернем тумане. Адемар не обещал вернуться быстро. Он лишь сказал, что должен успеть к сюзерену прежде, чем весть о смерти Робера достигнет двора через чужие уста. В нынешние времена тот, кто первым рассказывал о случившемся, нередко получал право определить, как это будут понимать остальные. Клара отошла от окна. Замок казался непривычно большим без Робера. Залы, лестницы, переходы — всё осталось на своих местах, но в каждом помещении теперь чувствовалось отсутствие хозяина. Его плащ по-прежнему висел у двери оружейной, на столе лежала раскрытая книга счетов, а у камина стояло кресло, в котором он вечерами слушал доклады управляющего. Клара старалась не смотреть на него. Она дождалась, пока слуги разойдутся по своим делам, и только потом вышла из покоев. Анри она не встретила. Возможно, он был во дворе с Жуффуа или осматривал ворота после вчерашнего беспокойства. Клара была рада, что он не задал вопросов. Сейчас ей не хотелось объяснять то, о чём она сама ещё не решалась думать. Коридор, ведущий к старой части замка, был холоднее остальных. Здесь редко бывали слуги. Каменные стены темнели от времени, а узкие окна пропускали мутный свет. Пыль лежала на подоконниках ровным слоем, и казалось, что воздух в этом месте не менялся годами. Клара остановилась у двери, за которой находилась бывшая часовня. Когда-то здесь молились предки Робера. Теперь часовня пустовала: алтарь разобрали, изображения святых сняли, а тяжёлые скамьи вынесли в нижние помещения. Но под каменными плитами всё ещё сохранялись следы прежнего назначения — выцветшие знаки, остатки воска и маленькая ниша в стене, которую никто не замечал, если не знал, где искать. Клара закрыла за собой дверь. Внутри было темно. Она зажгла свечу и поставила её на каменный выступ. Огонь дрогнул, вытянулся и осветил пустые стены. Несколько мгновений Клара просто стояла, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко капала вода. Она подошла к дальней стене и провела ладонью по камню. Третий блок слева был чуть теплее остальных — не от огня, а потому, что сидел неплотно. Клара нажала на него большим пальцем. Камень поддался. За ним открылась узкая полость. Тайник. Клара достала небольшой железный ключ, спрятанный под складкой платья, и вставила его в замок внутреннего ящика. Механизм отозвался сухим щелчком. Внутри лежал свёрток, обёрнутый в тёмную ткань. Клара осторожно вынула его и положила на полку возле свечи. Сначала она достала манускрипт. Он был старше всего, что находилось в доме. Толстые листы потемнели по краям, кожа переплёта покрылась мелкими трещинами. На лицевой стороне не было ни названия, ни герба — только вытисненный знак, напоминавший крест, окружённый замкнутым кругом. Клара не решалась раскрывать его без необходимости. Даже Адемар, рассказывая о тайнике, говорил о манускрипте скупо. Он знал лишь, что документ подтверждает древние права рода на земли и связан с договором, заключённым между предками Робера и Церковью. Но сегодня Клара всё же развернула переплёт. Страницы пахли пылью, воском и чем-то горьким, почти лекарственным. Чернила местами поблекли, но строки оставались различимыми. На полях встречались пометки, сделанные разными руками. Некоторые были написаны на латыни, другие — на старом наречии, которым в замке уже никто не пользовался. Клара прочитала несколько строк и почувствовала, как внутри нарастает тревога. Здесь говорилось не только о земле. В тексте упоминались границы владений, обязательства рода, церковные гарантии и право наследования в случае пресечения мужской линии. Отдельные фразы были зачёркнуты, а рядом стояли позднейшие исправления. Договор изменяли. И, судя по всему, не один раз. Клара перелистнула несколько страниц. В конце одного из разделов стояла печать, почти стёртая временем. Над ней сохранились слова о том, что права рода признаются «до тех пор, пока святыня остаётся под защитой тех, кому она доверена». Клара нахмурилась. Она не знала, о какой святыне шла речь. Адемар тоже не объяснил. Возможно, он сам не был уверен. Но если манускрипт попадёт к Венедикту, тот наверняка найдёт способ истолковать эти слова в пользу Церкви. Клара закрыла книгу. Затем достала второй свёрток. Бумага была светлее и новее, чем листы манускрипта. Она хранилась в деревянном футляре, перевязанном узкой лентой. На футляре не было печати, но Клара узнала почерк Робера на маленькой записке: «Хранить до часа необходимости». Клара долго не решалась открыть футляр. Она видела это завещание раньше. Робер показал его ей всего один раз, много лет назад, когда внезапная болезнь уже начала отнимать у него силы. Тогда он сказал, что оригинал передан нотариусу, а копия должна оставаться в доме.

— Это не просто распоряжение имуществом, — произнёс он тогда. — Если однажды оно понадобится, значит, опасность уже близко. Клара не спросила, о какой опасности он говорил. Теперь она развернула документ. Завещание было составлено на нескольких листах. В нём перечислялись земли, дома, обязательства и права рода. Но между обычными юридическими формулировками встречались фразы, смысл которых Клара не могла понять до конца. Робер упоминал человека, чьё имя не называлось прямо. Говорил о долге, который нельзя передать Церкви. О ребёнке, чьё происхождение должно оставаться скрытым. Клара перечитала этот отрывок дважды. Сердце её забилось сильнее. Она не стала читать дальше. Сложила листы, вернула их в футляр и накрыла тканью. Ей казалось, что стены часовни стали теснее. Теперь она понимала: манускрипт и завещание были связаны. Первый говорил о землях и старом договоре. Второе — о наследстве и тайне, которую Робер хранил даже от самых близких людей. А Венедикт появился почти сразу после смерти Робера. Слишком быстро. Клара снова взяла манускрипт и стала внимательно осматривать переплёт. На внутренней стороне обложки виднелись свежие потёртости. Их не было раньше. Она замерла. Кто-то недавно открывал тайник. Клара провела пальцем по краю каменной полости. На пыли остался след — широкий, неровный, будто сюда недавно прикасались рукой. Она медленно поднялась. В часовне никого не было. Но тишина теперь казалась другой. Не пустой. Наблюдающей. Клара быстро завернула манускрипт и завещание, убрала их обратно в футляр и заперла ящик. Затем вернула камень на место, стараясь не оставить заметных следов. Свеча дрогнула. В коридоре что-то скрипнуло. Клара обернулась. Дверь оставалась закрытой. Она подождала, пока звук не повторится, затем погасила свечу и несколько мгновений стояла в темноте. Ей хотелось открыть дверь и проверить коридор, но здравый смысл удержал её. Если за ней действительно следили, тот, кто находился снаружи, мог ждать именно этого. Клара отступила к стене. Вспомнились слова Адемара: