Плохая девчонка

ГЛАВА I

Кто-то принёс укулеле — маленькую гавайскую гитару. Кто-то, кто перебирал струны с весёлой небрежностью, с радостной дерзостью, которая будто говорила: «Конечно, она расстроена. Кому какое дело?»

Последний мучительный аккорд унесся вниз по Гудзону, и за ним последовал голос, фальшивый и нестройный, с удивительно длинным «сно-о-ва». Взрыв высокого женского смеха завершил это гротескное представление.

Знаменитый и всеми любимый экскурсионный пароход «Бирма» продолжал скользить по сияющей ночи. Казалось, будто он пренебрежительно отворачивает голову от частных лодок, которые проносились мимо, словно маленькие, изящные птицы. Это были снобы, которые предлагали серебряную реку и сияющую, ароматную ночь небольшой, избранной компании. «Бирма» была настоящей аристократкой Гудзона. Ее благородство не было настолько легко разрушимым, чтобы она боялась прикосновения сбродной толпы. Она могла позволить себе открыть свои двери для изнывающих от жары толп и предоставить им музыку, танцы и угощения, как об этом объявляли рекламные объявления. Она дарила им волшебство луны над рекой и романтику, причём всё это за доллар двадцать пять центов.

Пассажиры «Бирмы» танцевали и напевали отрывки из популярных песен, которые были созданы, чтобы жить лишь один веселый час, как клятвы, шептанные в затемнённых уголках корабля. Шипящие газированные напитки, красные и золотые, взлетали через жёлтые соломинки к влажным и улыбающимся губам девушек с короткими причёсками. Сигареты сверкали в темноте, и то здесь, то там какая-нибудь любящая приключения девушка обнажала белые колени, вдыхая прохладный воздух. Жители квартир Нью-Йорка забывали о фабриках и офисах под снисходительными законами золотой и белой Бирмы.

Эдди Коллинз стоял у релинга корабля, повернувшись спиной к воде. Обе руки были в карманах, а через одну руку висел женский плащ — хрупкая чёрная нить шелка, уныло волочащаяся по воде.

Он оглядывал лица смеющихся пар, которые проплывали мимо него, и на его собственном лице прочиталось признание гнева, который мрачно кипел внутри него.

«Плывем, плывем по бурлящему морю» — немузыкальный музыкальный голос возобновил свое пение, и Коллинз повернулся к перилам и посмотрел вниз на мерцающую реку. Он был очень молод. Его волосы были песочного цвета, беспорядочной короной, поскольку он презирал помады, придающие жесткую и блестящую ухоженность волосам других юношей.

Глаза Коллинза были голубыми. Это были проницательные, исследующие глаза, свидетельствовавшие о остром уме, который все еще блуждал в темноте и неудовлетворенности внутри себя. Линия его подбородка была сильной и твёрдой. Это был подбородок, который принимал удары и гордо выпячивался вперед, зная того, кто мог их нанести. У него был большой рот. В его губах проглядывала упрямость.

Где-то девушка хохотала до слез. Эдди Коллинс сжал челюсти, и его глаза превратились в жесткие голубые щели. Голос смеющейся девушки теперь повысился в насмешливом умоляющем тоне. «О, Билли, пожалуйста-а-а. Я только-только расчесала свои волосы».

Еще больше смеха. Другие голоса смешались с голосом девушки.

Эдди Коллинз презрительно сплюнул. «Чёртовы дураки», — сказал он.

С реки подул прохладный ветер, и, пролетая, легко коснулся черную прядь, лежавшую на руке Эдди. Шаль лениво, но с небольшим нетерпением зашевелилась и выскользнула из безразличного объятия Эдди. Она лежала на палубе «Бирмы» — ароматная куча шелка. A шаль с зелёной подкладкой от «Ланвина», которая была испачкана и порвана, но всё ещё вызывающе оставалась зелёной, как у «Ланвина».

Он оставил её там на мгновение; затем, пожалев о ребяческом поступке, снова небрежно накинул её на руку.

«Много будет дуть бурю...»

И теперь исполнительница на ненастроенном укулеле подходила все ближе, и Эдди слушал её песню с ленивым интересом.

«Пока Джек снова не вернётся домой».

Она обогнула угол лодки и остановилась не далее трех футов от Эдди Коллинза. Её голос был молодым и хриплым, губы широкие и красные.

«Плыви, плыви —» Укулеле сползла ей на бок. Она засунула руку в карман своего свитера цвета пламени и достала шоколадный миндаль.

Девушка постарше, высокая, худая, с невыразительным светлым цветом волос, с причёской, прилично запрятанной под сеточкой, появилась из-за за угла, словно она следовала за весёлыми, быстрыми шагами на расстоянии и только-только догнала их.

Обе стояли вместе, делая ставки на выносливость крышки от коробки с конфетами, которая весело прыгала по волнам, счастливо не подозревая о судьбе, которая вскоре настигнет её. Затем девушка с укулеле заметила Эдди, и её беззаботность на мгновение померкла под его проницательного взгляда.

Она обиделась на этот момент, и её глаза под пикантно суженными бровями поставили под сомнение его право подавлять ее бодрость. Затем она улыбнулась. Возможно, самой себе, ведь в тот момент она стояла с застывшим смехом на губах и под сердитым взглядом мальчика с песочными волосами, устремленным на нее.

Зелень мыса привлек ее внимание, и с радостной наглостью она взбила струну на своей укулеле и запела: «Милая уехала и не сказала, куда, Она не сказала, почему, о, надеюсь, что я умру!»

Эдди сосредоточил всю свое внимание на сигарету.

Пусть его черти поберегут, если она заставит его уйти.

В дальнем конце палубы голос, напоминавший запятнанный зелёный цвет от «Ланвина», в очередной раз умолял «Билли» не растрепать ей волосы, а укулеле продолжала: «Свити ушла».

Сигарета Эдди описала огненную дугу на пути к реке. Он зажег ещё одну, и девушка издала забавный маленький щелкающий звук языком и сказала своему спутнику на удивление громким тоном, что она просто обожает нервных мужчин. Старшая девушка по-прежнему смотрела на реку. Она совершенно не замечала Эдди, и поэтому это замечание показалось бессмысленным. Она не ответила, и воспользовавшись молчанием своей подруги молчания неисправимый исполнитель на укулеле обратился к Эдди и запел: «Ты знаешь, мне одиноко, тебе тоже одинок».

Эдди заметно пожал плечами и сделал шаг навстречу девушке. В его выражении лица прочиталось фаталистическое принятие её ухаживаний. Она хотела познакомиться с ним, и, в конце концов, атмосфера не способствовала застенчивости замыкаться.

«С чего ты взяла, что я одинок?» — спросил он. Его вопрос прозвучал не мягко и вопросительно, а вызывающе, в манере ухажёров из Гарлема.

Она была опытна. Её решимость наладить социальные отношения не ослабела от его тона. Она смеялась над ним.

Её широкие красные губы и глаза, которые были тёмными и светящимися, раскрылись в громком задушевных смехе над Эдди Коллинзом.

«Я знала, что заставлю тебя поговорить со мной», — сказала она.

«О, так вот в чём дело?»

«Конечно. Ты же не думал, что я хотела насладиться твоей компанией, правда?»

«Боже, ты же дерзкая, да?»

«Как раз в меру», — ответила она.

Её зубы бело сверкнули за пышными алыми губами. Её глаза откровенно выдавали мысль, которая была у них на уме. Она хотела, чтобы её поцеловали. Не в этот момент, конечно, но Эдди знал, как это обычно бывает.

Сначала они будут перебрасываться слегка оскорбительными шутками туда и обратно; затем постепенно бесхитростные формулировки их реплик приобретут слегка непристойный оттенок. Значимые улыбки и взгляды будут сопровождать дегенерацию их болтовни. Становилось настоящей модой придавать непристойный смысл каждому слову, прозвучавшему между ними. Затем она уходила с ним в темный уголок и позволяла ему целовать её, ласкать её сдержанно ограничений. Предел? Нет, она не дошла бы до предела.

Она прижалась бы к его плечу, с влажными губами, задыхаясь, но всегда начеку, чтобы не допустить, чтобы у неё отняли тот чисто физический барьер, который гарантировал её самоуважение.

О, да, Эдди знал, но он не осознавал, что так мрачно подробно описал, насколько далеко можно заходить в своих догадках относительно несколько вульгарной девственности девушки из нижнего среднего класса.

«Кто с тобой?» — спросил он.

Она небрежно указала на свою спутницу. «Эдна, подруга моего брата», — ответила она.

Старшая девушка, услышав своё имя, с любопытством посмотрела на их двоих. Покраснев от смущения из-за важности своих общественных обязательств, девушка с укулеле сделала одностороннее представление. «Это миссис Эдна Дриггс».

Эдди прикоснулся к шляпе и сказал: «Я рад познакомиться с вами».

Эдна не сдвинулась с места у перил. Она улыбнулась Эдди, обнажив зубы, с которыми к стоматологу обратились слишком поздно. Общая подруга испытала сильное смущение из-за молчания Эдны, но преодолела его, убедив себя, что поступила правильно. Так рассудив, она отвернулась от миссис Эдны Дриггс и сказала Эдди: « Кто с тобой?»

Она смотрела на мыс, а Эдди нахмурился. «Какая-то дурочка», — сказал он ей. «Подцепил её на Седьмой авеню.

Она хотела поплавать на яхте, так что я взял её с собой. Она встретила кого-то из знакомых на лодке и кинула меня». Он улыбнулся с горечью. «Даже имени ее не знаю», добавил он.

«А тебя как зовут?»

«Дот».

«Это не имя», сказал он. «Это знак препинания».

Она рассмеялась и шутливо слегка толкнула его, как будто они давно знакомы. Ему это не помешало. Узкие голубые щели расширились, превратившись в бледно-приятные глаза. Во время однодневной экскурсии в солнечный день одна стройная девушка с полными грудями так же желательна, как и другая стройная девушка с полными грудями, ведь они все скупы.

«Конечно, меня зовут Дороти. Дороти Хейли.

А как тебя зовут?»

«Джо», — ответил он. Таинственным и необъяснимым является стремление у очень молодых мужчин скрывать свою настоящую личность. Он не думал, что соврал, поэтому совершенно механически и рассеянно это имя выскочило у него из-под языка.

«Джо», — повторила она. Теперь она стояла рядом с ним, и её глаза, тёмные и задумчивые, взглянули на сверкающую реку. «Ты не собираешься сказать мне свою фамилию?»

«Конечно. Уильямс».

«Джо Уильямс. Я когда-то знала другого парня по имени Джо.

У него была отличная работа на станции технического обслуживания «Шевроле»».

Без взвешенного оправдания или вступления Эдди внезапно притянул её к себе и поцеловал. Она не была ни удивлена, ни рассержена, и он знал, что она не будет. Она ему нравилась.

Предшествовавшие поцелую события с ней развивались по-другому. Она не настаивала на разговоре, изобилующем двусмысленностями. Не тактичность Эдди заставила его с радостью принять это изменение, просто он устал от прежнего.

Теперь между ними не было ни какого смущения. Ничто в их словах, мимике или поступках не наводило на мысль о том, что они поцеловались.

Эдна, подруга брата Дороти, перестала смотреть на реку и перевела взгляд на них. Это был откровенно любопытный взгляд, но не недобрый.

«Думаешь, она нас заметила?» — прошептал Эдди.

«Мне все равно, заметила она или нет», — беззаботно ответила Дот. «Она не расскажет моему брату. Она говорит, что «не удержать девушку достаточно твёрдо, чтобы она оставалась хорошей, если она сама этого не хочет».

Эдди серьёзно кивнул. Это звучало как блестящее обобщение ситуации. Он с интересом оглядел Эдну. «Она выглядит довольно молодой», — наконец решил он.

«О, нет», — сказала Дот, слабо улыбаясь в адрес слепоты мужчины. «Эдне двадцать восемь. У неё у неё есть ребёнок, которому четыре года. Его зовут Флойд. Её муж погиб на железной дороге за два месяца до рождения ребёнка. Она получила десять тысяч долларов за его смерть».

«Это хорошо для твоего брата», — заметил Эдди заметил Эдди.

Дот коротко рассмеялась, чтобы показать, что оценила его шутку, и поспешила продолжить: «О, мой брат не охотится за её деньгами. Он сам получает семьдесят пять долларов в неделю. Он не позволяет мне вложить ни пенни в дома. Вот такой брат у меня есть».

«Еще бы», — согласился Эдди. «Где ты работаешь?»

«На Двадцать третьей улице».

«Стенографистка?»

«Нет, просто машинистка». Ее ресницы, нежные и шелковистые, затрепетали когда она поднимала тревожный взгляд на его лицо. Её глаза были умоляющими, в голосе слышалось извинение, когда она сказала: «Я могла бы выучить стенографию. Мой брат хотел отправить меня в школу, но я была сумасшедшей. Ты же знаешь, как это бывает, я хотела поскорее начать работать».

Он понимающе кивнул.

«Чем ты занимаешься?» — спросила она его.

«Радио», — лаконично ответил он.

«Ого», — сказала она. В её восклицании смешались восхищение и благоговейный трепет. «Тяжёлая работа, да?»

«Нет, » — быстро и решительно.

«У нас есть радиоприемник. Его собрал мой брат».

«У всех есть радиоприемник», — сказал Эдди, как будто раздавив надежду.

«Да, наверное, так и есть. » Разговор затих, и они стояли, глядя друг на друга. Через мгновение Эдди спросил: «Слушай», — указав на укулеле, — «ты действительно играешь на этой штуке?»

«Конечно. Иногда я играю на ней просто великолепно».

«Что ты имеешь в виду, „иногда“?»

«Ну, это зависит от того, что я играю».

«Что ты можешь хорошо сыграть?»

«Ты знаешь песню «Дождь больше не пойдёт» (It Ain’t Gonna Rain No More)?»

Эдди кивнул. Кто же в 1923 году от Рождества Христова не знал песню «Дождь больше не пойдёт» (It Ain’t Gonna Rain No More)? «Давай, сыграй её», — приказал он.

Дот села на складной табурет и начала: «Дождя больше не будет, не будет, Дождя больше не будет.

Откуда же старики знают, Что больше дождя не будет?»

В ней было что-то трогательно милое. Она так хотела угодить. Так стремилась быть услужливой. Даже нетренированное ухо Эдди Коллинза схватилось от ужасных аккордов, которые так нагло звучали из укулеле. Она была похожа на хорошего ребёнка, танцующего для гостей. Никакого таланта, но масса желания. Её брови были сведены в узел беспокойством. Её глаза ни на мгновение не отрывались от пальцев, которые она клала с такой мучительной точностью не в те места. Эдди улыбнулась.

«Дождь больше не пойдёт, больше не пойдёт...»

И она была ещё и чертовски хороша. Боже, какая нежная кожа.

«Что дождя больше не будет»....

Укулеле замолкла. Искренние глаза поднялись на Эдди, отвлекшись от своей работы.

«Да», — сказал он в знак одобрения. «Давай поговорим».

Молодой человек с худым лицом и гладкими волосами, одетый в белые брюки, внезапно вышел из-за угла лодки.

«Мисс Хиггинс хочет забрать свой плащ», — сказал он Эдди.

Эдди еще глубже засунул руки в карманы. Его плечи стали чуть более округлыми. Он сказал: «Скажи мисс Хиггинс, чтобы она сама за ним пришла».

Молодой человек с худым лицом юноша улыбнулся. «Такие вещи даме не говорят», — высокомерно заметил он Эдди.

«Неужели? Ну, так ты и скажи этой как-ее-там, чтобы она сама пришла за этим плащом».

«Возможно, она не захочет с тобой разговаривать», — предположил другой.

«Раньше сегодня вечером она не возражала», — сказал Эдди. Его глаза снова сузились. Его рот был скривленной линией, когда он говорил.

«Что ты имеешь в виду?» Парень с приглаженными волосами быстро реагировал на намек Эдди.

Дот нервно грызла ногти. Однажды она видела, как бледнолицый парень с залитыми жиром волосами раздавил автомобильного механика в покорную и окровавленную кашу.

«Послушай, Бадди», — тон Эдди теперь не был неприятным, но его глаза по-прежнему были прищурены, а губы — тонкими и неровными. «У меня к тебе нет ничего против».

«А у меня к тебе есть», — ответил тот.

Руки Эдди вылетели из карманов, и Дот тихо вскрикнула, когда бледнолицый молодой человек двинулся к ним.

Женщина, Эдна, покинула своё место у перил. Она не спешила, но вдруг оказалась между Эдди и тем другим юношей.

«Подождите минутку, » — сказала она.

Эдди уставился на неё. Его глаза горели и покраснели от ярости. В той безумной, кружащейся вечности, наступающей сразу перед тем, как наносится первый удар, каждый человек становится диким, великолепно первобытным.

В тьме дубинки и гвоздя, зуба и когтя, задача женщины заключалась в том, чтобы стоять в стороне, пока крик победителя не разорвал тишину. Женщина и враг никогда не появлялись одновременно на горизонте первобытного воина, и поэтому, возвращаясь к каменный век, мозг воина не готов к активному присутствию женщины на поле битвы.

Эдна, высокая и улыбающаяся, стояла между двумя молодыми мужчинами. Черный шелковый плащ теперь лежал у нее на руке. Он упал на палубу при первом решительном движении Эдди.

«Убирайся отсюда к черту», — тихо проговорил Эдди сквозь зубы.

Женщина рассмеялась и накинула плащ на руку парня с гладкими волосами. « Вот накидка мисс Хиггинс», — сказала она. «Скажи ей, что Карбона — отличная вещь».

Она снова засмеялась, просунула руку под его руку и повела его обратно к его компании. Он был более податливым объектом, чем был бы Эдди. Молодой человек не на самом деле не хотел драться. Его страх перед презрением Эдди заставил его проявить агрессию. Он с радостью принял миротворческие усилия Эдны Дриггс.

Эдди Коллинз — нет. «Твой друг чертовски вмешивается», — сказал он Дот.

«Не сердись», — взмолилась она. «Я рада, что он тебя не ударил ».

«Что! Тот маленький дурак с лицом обезьяны?»

«О, я знаю, ты бы его разделала, но я рада, что ты не стала драться».

Мимо них прошла пара с сигаретами, ярко светящимися в ночи. Внизу текла блестящая, шумящая река, а над ней — безмятежное звездные небо.

«Забавно», — сказала Дот тихим голосом. «Мы видимся здесь сегодня вечером, а потом больше никогда». Она помахала рукой в сторону места, где Эдна исчезла вместе мальчиком с гладкими волосами. «Почему ты познакомилась с той девчонкой Хиггинс, я задумываюсь? Это было ни к чему. Просто встречаешься, разговариваешь, ссоришься и забываешь. Интересно, почему. » «Слушай, о чём ты вообще говоришь?»

Она слегка улыбнулась, а её глаза были широко раскрыты и выглядели по-детски в лунном свете. «Мне сейчас грустно», — сказала она. «Наверное, это потому, что играет грустная музыка».

Она прислонилась к перилам и прислушалась. Кто-то, кто умел извлечь из мелодии весь присущий ей пафос и скорбь, играл «Алоха Оэ» (Aloha Oe) на стальной гитаре.

«Разве это не грустно?» — спросила Дот. «Боже, от этого мне становится такой нежной». Она взяла его за руку, и эти два ребёнка стояли вместе, молча и торжественно, на палубе шумного «Бирмы». «Боже, я готова плакать», — сказала она. «Клянусь Богом, Джо, я готова плакать».

Её тёмные, пухлые губы задрожали, и его хватка на ее тонких, обкусанных ногтями пальцах слегка усилилась.

«Меня не зовут Джо. Меня зовут Эдди. Эдди Коллинз», — сказал он, и в его голосе слышались резкость и гнев.

ГЛАВА II

В многоквартирном доме был вестибюль. Пол был выложен грязными белыми и коричневыми плитками. Стены были шероховатыми и тёмными.

Дот всегда представляла себе дубовую кору, или, вернее, представляла себе деревья; она не знала названия ни одного конкретного дерева.

Два кресла одиноко смотрели друг на друга через широкую пустую промежуток. Они были пенсионерами. Можно было представить их в ушедшие годы, важными и полезными в комнате с высокими потолками, где ярко горел огонь, а виски и сода стояли на подносе рядом. Ты не знал, почему тебе пришли в голову виски и сода, но так и было, и ты снова посмотрел на стулья. Пенсионеры. Готовые к дальнейшей службе, но не соответствующие требованиям настоящего времени.

Тебе показалось, будто кто-то сказал: «Но ведь нельзя их уничтожить их —» и вот они стояли, несчастные и смущённые, в своей бесполезности. Кресла в фойе.

Там была ещё телефонная будка для удобства жильцов, а также коврик с потрепанными краями и весёлыми цветами, постепенно тускнеющими с жестокой неспешностью. Ты понимал, что со временем он приобретет какой-то странный, невыразимый оттенок.

Лестница стояла рядом с телефонной будкой. Она была мраморной и придавала фойе вид элегантности, подумала Дот. Ей даже в голову не пришло, что там должен быть лифт.

Дот стояла на третьей мраморной ступеньке и смотрела вниз на Эдди. Теперь они были действительно одни. Эдна Дриггс оставила их наедине.

«Полагаю, ты настолько популярен, что я больше никогда тебя не увижу», — сказал Эдди. В его голосе слышалась ирония. Он не сомневался в популярности Дот, но следовал стандартной тактике. В кругу Эдди парни говорили такие вещи именно таким тоном и добивались успеха. У Дот кругу было то же самое.

«Ты же не думаешь, что я пойду с тобой на свидание, правда?»

— спросила она. «Ты был неплох на лодке, когда мне было одиноко…» Она прервалась, рассмеявшись.

«Мне это подходит», — ответил он. «Мне просто было тебя жаль.

Похоже, ты не можешь найти парня, который позвал бы тебя на свидание».

«Ну, я требовательна». Она сказала это, слегка задрав вверх, а каштановые волнистые волосы, уложенные каре, колыхались низко и шелковисто на ее шее. Укулеле лежала у нее под рукой, беззвучная и забытая. Ей не было места в грязном прихожей со стенами, похожими на стены сарая, и поцарапанными стульями. Через несколько минут её небрежно забросят в запасной шкаф — этот лимбо из зимних пальто, накопленных журналов и бесполезных деталей от радиоприёмника.

«А что с ним?» — подсказал Эдди. «Хочешь увидеться со мной еще раз?

«Я бы сказала, что нет, но случаются же непредвиденные обстоятельства».

Эдди слегка улыбнулся. Ему нравилось, когда девушки говорили такое. Неплохо подразнить даму, которая не могла придумать быстрый ответ. Эта Дот Хейли была неплоха. Она была немного заносчива, но при этом очень симпатична, хотя он никогда бы не сказал ей об этом.

Это благородное решение воздержаться от того, чтобы подливать масла в огонь самонадеянности Дот тщеславию было чистой хвастливостью со стороны Эдди. Ему бы невозможно было бы ему воспевать прелести Дот, даже если бы он страстно желал этого. Он знал, что другие парни, когда хотели, могли сыпать комплиментами с завидной легкостью. Красивые фразы текли плавно, по своему желанию. Они могли даже восхвалять красоту непривлекательной девушки, не испытывая при этом никаких затруднений. Эдди был другим. Лесть застывала у него на губах. Он пробовал это однажды. Он потерпел неудачу, или, возможно, достиг успеха. Ложные слова не шли с языка. Искреннее восхищение было *5 самым трудным для выражения. Он искал слова, испытывал ужас, беспомощность, унижение и ярость, прежде чем, потерпев поражение, залез обратно в свою раковину. Жесткие слова и молчание давались легче.

«Хочешь сходить в ресторанчик с чоп-суем?» — спросила его Дот. «Я знаю одно отличное заведение. Там можно и потанцевать».

«Где оно?»

«На 125-й улице, недалеко от Седьмой».

Эдди знал это место. Он кивнул, выражая согласие.

«В четверг вечером подойдет? » Эдди снова кивнул.

«Ну, тогда дело решено», — бодро сказала Дот. Она поднялась ещё на одну ступеньку и задержалась, не желая идти дальше. Её руки задерживались над балюстрадой, а одна нога делала странные небольшие рывкообразные движения, выражающие нерешительность.

«Мне пора подниматься», — сказала она.

«Значит, в четверг», — напомнил ей Эдди.

«Да, в четверг. Встретимся у входа в заведение в восемь часов. Я не буду ужинать. Боже, как я люблю чау мейн, а ты?»

Эдди сказал, что это вкусная еда.

Дот села на четвертую ступеньку. «Мне пора подниматься наверх», — сказала она. «Мне здорово влетит, если брат дома.

«Он твой начальник?»

«Конечно, но он не строгий. Ему особо не заботится о том, что я делаю, но иногда, если что-то идет не так на работе, он ведет себя странно. Ты же знаешь, как это бывает».

Эдди, похоже, знал, как это бывает. Из уважения к странному поведению брата Дот — он молча ждал, пока она снова заговорит.

Где-то наверху дверь с грохотом распахнулась с громким, металлическим звенящим звуком. На мраморной лестнице раздались шаги, и за ними последовал гулкий голос.