Филолог на курьих ножках

— Не бойся, — сказало лицо. Губы не шевелились, но я слышала слова — в голове, как свою собственную мысль. — Мы тебя ждали.

Я не закричала. Не побежала. Спросила:

— Кто вы?

— Те, кто помнит. Те, кто ждёт.

— Чего ждёте?

— Слова.

Я выпрямилась.

— Если вы скажете мне «буди», клянусь, я закричу так, что Дима прибежит, и мы уедем прямо сейчас, и я никогда больше не вернусь в это место.

Лицо в воде улыбнулось. Криво, страшно, по-нечеловечески.

— Слово — не наше. Слово — твоё. Ты уже произнесла его. Теперь осталось только…

Оно не договорило.

Дима крикнул от костра:

— Лика! Ты там?

Лицо исчезло. Вода сомкнулась, как будто ничего и не было. Только круги расходились по чёрной глади.

— Всё нормально! — крикнула я. — Сейчас иду!

Я вернулась к костру. Села на своё место. Дима посмотрел на меня внимательно.

— Ты побледнела.

— Вода холодная.

— Там было что-то?

— Нет. Ничего.

Он не поверил, но промолчал. Только протянул мне кружку с горячим чаем. Мы сидели у костра. Луна поднялась высоко. Где-то в лесу ухал филин.

— Дим, — сказала я. — Ты ничего странного не чувствуешь?

Он прислушался.

— Тишина, — сказал он. — Обычная лесная тишина. А что?

— Ничего, — ответила я.

Но я-то знала. Лес говорил. Не словами — звуками, которые складывались в ритм. В ритм, похожий на древние заклинания, которые я читала в учебниках. И в этом ритме я слышала своё имя. Не «Анджелика». Не «Лика». Что-то другое. Более древнее. Более правильное. Я заснула в палатке под шелест реки. Рядом — Дима, который сопел в спальнике и иногда бормотал что-то во сне. Было тепло. Спокойно. Как в детстве, когда мир был понятным и ни в какой болотный запах не верили даже в кошмарах. Я закрыла глаза. И снова увидела лицо в воде. Только теперь оно было ближе. И говорило тише:

— Придёшь. Обязательно придёшь.

Я проснулась от того, что Дима тряс меня за плечо.

— Лика! Вставай! Ты опять кричала.

Я села. Потрогала лицо. Щёки были мокрыми — от слёз или от росы, я не поняла.

— Извини, — сказала я. — Поехали домой.

— Сейчас?

— Сейчас. Пожалуйста.

Он не спросил почему. Просто собрал палатку, затушил костёр, загрузил вещи в машину. Мы уехали затемно. Лес провожал меня тишиной. А на границе леса, когда мы выезжали на трассу, я обернулась. Там, в сумерках, стояла фигура. Не разобрать — мужчина или женщина, старый или молодой. Просто — фигура. И смотрела на меня. Я закрыла глаза.

— Я в Москве, — прошептала я. — Я никуда не упала и никуда не исчезла.

Машина набирала скорость. Лес остался позад. Вернувшись в общагу, я мечтала об одном — упасть лицом в подушку и не вставать до завтрашнего утра. Лес, река, лицо в воде, этот бесконечный запах болота, который, казалось, пропитал мою одежду насквозь — я устала. Не физически даже. Как-то глубже. До костей. Дима довёз меня до дверей, молча кивнул на прощание и сказал только: «Если что — звони. Даже ночью». Я кивнула, вылезла из машины и побрела к подъезду. Пятый этаж. Лестница. Длинный коридор с запахом борща и чужой жизни. Моя комната. Дверь. Я открыла. И замерла. На моей кровати сидела мама. Не в верхней одежде — уже разулась, поставила сумку на пол, даже чай себе налила из моего чайника. Катя куда-то испарилась — наверное, сбежала, не выдержав маминого напора.

Рядом с мамой на полу стояла картонная коробка. Старая, потрёпанная, перевязанная бечёвкой. На боку крупными буквами было написано: «КНИГИ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Мама подняла на меня глаза.

— Ну наконец-то, — сказала она тоном, который не оставлял сомнений: она здесь уже не десять минут и успела истомиться ожиданием. — Целый день тебя нет. Где ты была?

— За городом, — я скинула рюкзак, стянула куртку, не зная, злиться или удивляться. — Мам, а ты чего? Предупредила бы…

— Предупреждать тебя бесполезно, ты всё равно не отвечаешь. — Она поджала губы. — Я звонила. Раз десять.

Я полезла в карман джинсов за телефоном. Семь пропущенных. И три сообщения от мамы: «Анджелика, возьми трубку», «Анджелика, это срочно», «Я у тебя в комнате. Жду».

— Прости, — сказала я виновато. — Там связи не было. Лес.

— Лес, — повторила мама неодобрительно. — С кем?

— С Димой. Мы на природу ездили.

Мама окинула меня взглядом — испачканные джинсы, растрёпанный хвост, синяки под глазами. Ничего не сказала, но я прочитала всё по её лицу: «Безобразие, молодые люди должны вести себя прилично, а не шататься по лесам неизвестно с кем».

— Ладно, — сказала она наконец. — Не в этом дело. Я тут кое-что привезла.

Она кивнула на коробку. Я посмотрела на неё. Обычная картонка, из-под обуви, наверное. Затёртая до дыр. Бечёвка старая, пыльная.

— Это что? — спросила я.

— Книги, — ответила мама, как будто это было очевидно. — Старые. Из нашего шкафа. Сегодня перебирала, думала, тебе будет полезно.

— Какие книги?

— Ну, откуда я знаю? Ты же филолог. Я подумала: вдруг пригодятся. А то выбросить жалко, а хранить негде.

Я присела на корточки перед коробкой. Потрогала бечёвку. Та была шершавой, пыльной, почти рассыпалась от прикосновения.

— Могла бы позвонить, — сказала я, не поднимая головы. — Я бы сама приехала, забрала.

— Четыре коробки? — мама хмыкнула. — Не смеши меня. У тебя комната девять метров, куда ты их поставишь? Я привезла одну. Самые старые. Остальные у меня в гараже, заберёшь на каникулах.

Четыре коробки. Целый шкаф старых книг. Я даже не знала, что у нас дома есть что-то подобное. Мы никогда не были читающей семьёй — мама читала детективы на пляже, отец, когда ещё жил с нами, вообще ничего не читал, кроме газет.

— А откуда они? — спросила я. — Бабушкины?

— Бабушкины, — мама кивнула. — Моей мамы. И её мамы. Часть — вообще неизвестно чьи, там дарственные надписи старые, я не разбираю. — Она помолчала и добавила как бы невзначай: — Ах да. Там ещё бабушкин дневник.

Я подняла голову.

— Дневник?

— Ага. — Мама взяла свою кружку, отхлебнула чай — мой чай, из моей кружки, уютно так, по-хозяйски. — Она туда заговоры писала. На удачу, на здоровье, на ещё что-то. Я уже не помню. Я в это никогда не верила, но бабушка — она была… — мама запнулась, подбирая слово, — своеобразная.

У меня внутри всё оборвалось. Заговоры. Бабушкины заговоры. Я смотрела на коробку, и она вдруг перестала быть просто коробкой со старыми книгами. Она стала чем-то другим. Дверью. Порталом. Сундуком, которого не было в бабушкином доме, но который я видела во сне.

— Мам, — спросила я осторожно. — А бабушка… она правда верила в эту магию? В заговоры?

— Понятия не имею, — мама пожала плечами. — Она была из деревни. В деревнях все во что-то верят. То в домового, то в лешего. Я выросла в городе, для меня это просто фольклор.

Она поставила кружку на стол, поднялась.

— Ладно, мне пора. Поезд через час. — Она чмокнула меня в щёку — сухо, как всегда, но я почувствовала тепло. — Ты ешь нормально, Анджелика. Худая как щепка. И высыпайся. А то на себя не похожа.

— Хорошо, мам.

Она ушла. Щёлкнул замок. Шаги затихли в коридоре. Я осталась одна с коробкой. Сидела на корточках и смотрела на неё. Бечёвка. Пыль. Надпись фломастером: «КНИГИ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

— Ну давай, — сказала я себе. — Чего ты боишься? Это просто старые книги.

Я развязала бечёвку. Та лопнула в двух местах — рассыпалась от старости. Откинула клапаны коробки. Пахнуло. Не библиотекой. Не пылью. Другим. Тем самым. Болотом. Я отшатнулась. Сердце заколотилось где-то у горла.

— Нет, — прошептала я. — Нет, только не сейчас.

Я глубоко вдохнула — ртом, чтобы не чувствовать запах. На секунду задержала дыхание. Потом выдохнула и заглянула внутрь. Книги. Старые. В твёрдых переплётах, в мягких обложках, с потёртыми корешками, с выцветшими буквами на титульных листах. Некоторые — на дореволюционной орфографии с твёрдыми знаками на концах слов. Некоторые — на польском, кажется, или на чешском, я не разобрала сразу. Одна — вообще рукописная, в кожаном переплёте, с застёжкой. Я осторожно достала верхнюю

«Сказания русского народа о семейной жизни своих предков». Издание 1869 года. Я открыла — страницы жёлтые, хрупкие, пахнут временем. На полях — пометки. Бабушкиным почерком? Или чьим-то ещё? Я отложила. Следующая.

«Народные заговоры и заклинания». Тоже старый, но без даты. По шрифту — конец XIX века. На титульном листе — дарственная надпись чернилами, выцветшими до бледно-коричневого: «Елизавете на добрую память от матери. Да хранят тебя слова».

Елизавета — моя бабушка. Я закрыла книгу, положила обратно. Ещё книгу. Ещё. В самом низу, придавленная тяжёлым томом словаря Даля (тоже старого, с потрёпанными страницами), лежала тоненькая тетрадь. В клеёнчатой обложке, когда-то зелёной, а теперь выцветшей до грязно-серого. На обложке — ничего. Ни имени, ни даты. Я достала её. Открыла. Почерк — ровный, аккуратный, с наклоном вправо. Женский. Бабушкин? Я не была уверена — я почти не помнила бабушку. Она умерла, когда мне было четырнадцать, но последние годы болела и почти не вставала с кровати. А до этого мы виделись редко — мама не любила ездить в эту деревню, в этот пахнущий сыростью дом. Я перелистнула первую страницу.

«Да будет слово моё крепко и лепко. Да будет оно как камень Алатырь, как бел-горюч камень, который не сдвинуть, не разбить. Аминь»

Я прочитала три раза. Камень Алатырь. Тот самый. Пуп земли. Место, откуда пошёл мир. Я читала о нём у Лопатина, в той монографии, которую нашла в спецхране. Древние верили, что Алатырь — это не просто камень, а центр мироздания. Точка сборки реальности. Я перевернула страницу.

«Чтобы спасти от смерти мужа. Встать на заре, взять воды из трёх колодцев, сварить кашу на этой воде, выйти в чисто поле, повернуться к солнцу и сказать…»

Заговор. Обычный, бытовой. Я читала такие в сборниках. Ничего особенного. Но внизу — приписка. Другим почерком, более резким, торопливым:

«Не помогает. Всё одно помер. Горе мне, горе»

У меня мурашки побежали по спине. Я листала дальше. Заговоры от болезней. От врагов. От тоски. Заговоры на урожай. На любовь. На удачную торговлю. И среди них — один. На отдельной странице. Обведённый красным. Древнерусскими буквами. Вязью, почти нечитаемой. Я напряглась.

Перевела:

«Буди. Яко аз глаголю, тако и будет. Буди. Яко рече, тако и сотворится. Буди. Яко слово моё — закон, и не преступить его ни человек, ни бог, ни смерть» Ниже — приписка обычным почерком, бабушкиным: «Это не открывать. Это беречь. Это — ключ. Да хранит тебя Бог, если ты решишься его использовать. И да простит тебя Бог, если не решишься» Я сидела на полу, прижав тетрадь к груди, и не могла дышать. Ключ. Ключ к чему? К двери на Арбате, которая не открылась? К разрыву в читальном зале? К тому месту в лесу, где лицо в воде назвало меня по древнему, забытому имени? Я не знала. Но знала одно: бабушка знала то, что я только начинала подозревать. Магия слов существует. Это оружие. Или спасение. Или проклятие. Я закрыла тетрадь и спрятала её под подушку. Книги обратно в коробку. Коробку — под стол, чтобы Катя не увидела и не спросила лишнего. Легла на кровать. Закрыла глаза. Перед глазами — строчки бабушкиного дневника. «Ключ». Я знала, что открою его. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Потому что ключ — для того и существует, чтобы им пользоваться. Я заснула с этой мыслью. И мне снилось, что я стою на огромном чёрном камне посреди болота. Вокруг — туман. Внизу — чёрная вода. А в тумане — голоса. Много голосов. Они пели:

«Буди. Буди. Буди»

И я пела вместе с ними. Потому что это было правильно. Потому что это было — мой голос. Моё слово. Моё имя. Я проснулась в холодном поту. За окном — утро. А на столе, на книге, которую я вчера отложила, раскрытой на той самой странице с капищами, лежал свежий дубовый лист. Откуда? Я не знала. В комнате не было ветра. Окно было закрыто. Я взяла лист. Понюхала. Пахло лесом. Не болотом. Лесом. Сосной. Жизнью. Я улыбнулась — сама не знаю чему.

— Буди, — прошептала я тихо.

В этот раз — без страха. И в этот раз — что-то изменилось. К пятнице я была похожа на зомби, которого заставляли ходить на пары, делать вид, что слушаешь лекции, и улыбаться в столовой, когда одногруппники шутили про сессию. Бабушкина тетрадь лежала под подушкой. Я перечитывала её по ночам, водила пальцами по строкам, пытаясь запомнить каждое слово. Дубовый лист засох и рассыпался в труху, но я сохранила крошки в конверте и спрятала в ящик стола — на всякий случай. На всякий случай чего, я не знала. Света заметила.

— Варламова, — сказала она в коридоре после последней пары. — Ты выглядишь как смерть поэта.

— Какого поэта?

— Любого. Пушкина, например. Когда он на дуэль собрался, но перед этим не спал три дня и писал стихи про то, как всё надоело.

— Я не пишу стихи.

— Ты транжиришь свою молодость, — отрезала Света. — Сегодня пятница. Мы идём на вечеринку.

— Куда?

— К Андрею. Помнишь Андрея? С журфака. У него хата на час, но родители уехали, так что хата на всю ночь. Будет музыка, будут люди, будет алкоголь. И ты будешь.

— Света, у меня диплом…

— Твой диплом никуда не денется. А твоя психика — может. — Она взяла меня за плечи. — Лика. Я серьёзно. Ты за неделю похудела на размер. Ты не спишь. Ты разговариваешь сама с собой. Димка сказал, что вы ездили на природу, и ты там… с кем-то говорила у реки. С кем?

— Ни с кем.

— С водой?

— Света.

— Ладно-ладно. — Она отпустила меня. — Но сегодня ты идешь. Я зайду за тобой в восемь. Надень что-нибудь человеческое. И без этих твоих свитеров.

Я хотела отказаться. Правда хотела. Но внутри, где-то под рёбрами, проснулось что-то забытое — желание быть нормальной. Ходить на вечеринки. Смеяться. Танцевать. Целоваться с кем попало. Не думать о глаголах, капищах и каменных алтарях. Может, Света права. Может, мне просто нужно выпить, потанцевать и перестать накручивать себя.

— Ладно, — сказала я. — В восемь.

Света просияла. В восемь она пришла с пакетом косметики и решительным видом.

— Садись, — сказала она, указывая на стул. — Я буду тебя красить. Без вариантов.

— Я умею краситься сама.

— Ты красишься так, будто идёшь на экзамен, а не на вечеринку. Доверься профессионалу.

Я доверилась. Через полчаса из зеркала на меня смотрела незнакомка. Глаза — подведённые, с лёгкой дымкой. Губы — чуть ярче, чем я обычно ношу. Волосы — распущены, падают на плечи волной.

— Ого, — сказала я.

— Ого, — согласилась Света. — А теперь одевайся.

— Во что?

— В то, что я принесла.

Из пакета появилась блузка. Шёлковая, тёмно-синяя, с V-образным вырезом и длинными рукавами. И узкие джинсы — обтягивающие, почти как лосины.

— Это мои, — сказала Света. — Тебе должны подойти, мы одного размера.

— Света, в таком виде я выгляжу…

— Сексуально. Да. В этом и смысл.

Я оделась. Посмотрела в зеркало. Джинсы сидели идеально — Света не ошиблась. Блузка переливалась в тусклом свете комнаты, подчёркивала плечи, талию, всё, что можно и нельзя.

— Ты готова разбивать сердца, — объявила Света, натягивая своё платье — короткое, чёрное, с блёстками.

— Я не хочу разбивать сердца.

— А я хочу, чтобы ты разбила хоть одно. Особенно одно конкретное.

— Света…

— Не начинай. Поехали.

Вечеринка была в трёхкомнатной квартире на юго-западе. Родители Андрея, как и обещалось, уехали на дачу, оставив сыну простор для манёвра. Простор этот использовался по полной: музыка гремела из колонок так, что сотрясались стены, народ толпился на кухне, в зале, на балконе, в коридоре, даже в ванной кто-то сидел и, кажется, плакал. Пахло дымом, алкоголем, чужими духами и чем-то жареным — кто-то умудрился соорудить хот-доги в духовке. Света сразу утащила меня к столу. Налила мне чего-то крепкого — рома с колой, наверное — и сказала: «Пей, не думай». Я выпила. Обожгло горло, разлилось теплом по животу. Стало легче. Потом ещё. И ещё. И ещё.

— Варламова! — Андрей, хозяин квартиры, полез обниматься. Он был хорошим парнем, из тех, кто умеет делать вечеринки, но сам на них почти не пьёт, потому что следит за порядком. — Ты пришла! А мы думали, ты пропала.

— Почти пропала, — сказала я. — Но Света спасла.

— Света у нас герой, — согласился Андрей и уволок Свету танцевать.

Я осталась одна у окна. Смотрела, как внизу, во дворе, кто-то запускал фейерверки — салют в честь пятницы, почему нет? Огни взлетали вверх, рассыпались искрами и гасли. Красиво. Бессмысленно. Как всё, что я делала последнюю неделю.

— Лика?

Я обернулась. Дима. Он стоял в двух шагах, в рубашке с закатанными рукавами, джинсах и тех самых кедах, в которых я его привыкла видеть. Волосы влажные — наверное, только из душа. Смотрел на меня странно. Как будто видел впервые.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — сказал он. — А ты… ты выглядишь…

— Света постаралась, — усмехнулась я.

— Не в этом дело. Просто ты обычно…

— Обычно я филолог, который не вылезает из библиотеки, — я отпила из стакана. — Сегодня я филолог, который хочет напиться и забыть, как его зовут.

Дима помолчал. Потом взял меня за руку — легко, почти невесомо — и сказал:

— Тогда я с тобой.

Мы пили. Не вместе — каждый из своего стакана, но как-то синхронно. Сначала ром с колой. Потом пиво — кто-то сунул в руку холодную банку, и я пила, не чувствуя вкуса. Потом что-то красное и сладкое — может, коктейль, может, компот, смешанный с водкой. Музыка гремела. Кто-то включил «Руки Вверх» — все заорали и начали подпрыгивать. Света танцевала посреди комнаты, откинув волосы назад и что-то крича Андрею на ухо. Я стояла у стены, прислонившись спиной к холодным обоям, и чувствовала, как алкоголь стирает границы. Сначала — крайности. Потом — память. Потом — мысли. Дима стоял рядом. Плечо к плечу. Я чувствовала его запах — не одеколона, а что-то простое, мыльное, своё.

— Дим, — сказала я, когда очередной трек сменился чуть более медленным. — Ты когда-нибудь боялся, что сойдёшь с ума?

— Постоянно, — ответил он. — Но потом вспоминал, что я биолог, а биологи не сходят с ума, они просто проводят полевые исследования.

Я засмеялась. Громче, чем нужно. Пьяно.

— Ты смешной, — сказала я.

— Ты тоже, — сказал он. — Особенно когда не спишь по ночам и читаешь про заговоры.

— Ты знаешь?

— Я знаю, что ты не спишь. Потому что ты мне пишешь в два часа ночи. Ты не помнишь?

Я помнила. Сообщения. Длинные, бессвязные, про бабушкин дневник, про камень Алатырь, про лицо в воде. Дима отвечал на каждое. Коротко, спокойно: «Понял», «С тобой всё будет в порядке», «Спи, Варламова».

— Прости, — сказала я. — Я не должна была…

— Должна, — перебил он. — Если тебе страшно — пиши. Если тебе плохо — звони. Если тебе нужно, чтобы кто-то просто был рядом — я буду.

Я посмотрела на него. На его веснушки. На его губы. На то, как прядь волос упала на лоб.

— Я сейчас поцелую тебя, — сказал он. — Можно?

Вместо ответа я взяла его за рубашку и притянула к себе. Поцелуй был неуклюжим, с привкусом рома и колы. Губы — мягкие, тёплые, чуть солёные от пота. Руки — сначала на моей талии, потом на спине, потом в волосах. Я обняла его за шею, прижалась всем телом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Лика, — прошептал он мне в губы. — Мы можем…

— Да, — сказала я. — Пожалуйста. Да.

Дальше было отрывисто, как кадры из чужого кино. Такси. Холодный воздух после душной вечеринки. Дима называет адрес — свой адрес. Я сижу на заднем сиденье, положив голову ему на плечо, и смотрю, как пролетают огни Москвы. Квартира Димы. Однушка на пятом этаже, без лифта. Поднимаемся, почти падая. Ключ никак не попадает в замок. Дима смеётся. Я смеюсь. Потом дверь открывается, и мы вваливаемся внутрь. Комната. Книги на полках — его и мои, я приносила ему почитать, он не возвращал. Растения на подоконнике — он ухаживает за ними лучше, чем за собой. Кровать. Большая, с серым постельным бельём, смятая — не застелена с утра. Я не помню, как мы разделись. Блузка упала на пол где-то у двери. Джинсы — рядом. Кроссовки — одна у дивана, вторая под столом. Помню только его руки — на моей талии, на спине, на груди. Помню, как он сказал: «Ты красивая» — и голос у него дрожал. Помню, как мне было жарко и холодно одновременно, как будто внутри зажигали фейерверк. Секс был пьяным. Неловким. Немного больно, потом — хорошо. Я прижималась к нему, кусала плечо, чтобы не закричать, хотя соседи и так не спали. А он шептал моё имя — «Лика, Лика, Лика» — как заклинание. Потом всё кончилось. Я лежала на его груди, слушала, как бьётся сердце, и чувствовала, как алкоголь медленно отпускает, оставляя вместо тепла — пустоту.

— Ты как? — спросил он.

— Хорошо, — сказала я. — Всё хорошо.

Я врала. Не потому что было плохо. Было… странно. Правильно и неправильно одновременно. Как будто мы делали то, что должны были сделать уже давно, но не потому что хотели, а потому что так надо. Я не стала думать об этом. Уткнулась носом ему в шею, закрыла глаза. Он обнял меня, погладил по спине.

— Спи, Варламова, — сказал он. — Я рядом.

Я спала. И во сне не было ни болота, ни лиц в воде, ни древних капищ. Была только темнота. Тёплая, мягкая, как это одеяло. И Дима рядом. А этого было достаточно. Чтобы не сойти с ума ещё на одну ночь.