Песнь крови

Плейлист

1. Halsey — Control

2. Daughter — Youth

3. London Grammar — Nightcall

4. Woodkid — Run Boy Run

5. AURORA — Runaway

6. Banks — Waiting Game

7. Zola Jesus — Skin

8. Arctic Lake — Limits

9. Klergy & Valerie Broussard — Start a War

10. Ruelle — Madness

11. Sevdaliza — Human

12. KALEO — Way Down We Go

13. Cigarettes After Sex — Apocalypse

14. Nothing But Thieves — Lover, Please Stay

15. Florence + The Machine — No Light, No Light

16. Freya Ridings — Ultraviolet

17. Rag’n’Bone Man — Lay My Body Down

18. AURORA — The Seed

19. Tommee Profitt ft. Fleurie — Let You Down

20. UNSECRET ft. Ruelle — Wake Me Up

21. Florence + The Machine — Heavy In Your Arms

22. Sleeping at Last — Saturn

23. Lana Del Rey — Dark Paradise

24. Hozier — Take Me to Church

Предисловие

Некоторые тайны стоит хранить в темноте. Я нарушил это правило. Теперь тени шепчут мое имя. И я должен рассказать эту историю. Начну с конца: это всё — моя вина.

Счастливых концовок не существует

Пролог

Лондонский дождь стирал границы. Он не падал, а висел в воздухе ледяной пылью, пропитывая всё: сырую землю, кору вековых деревьев, кожу. Лес на окраине города был не местом для жизни, а промежутком, лоскутом тьмы, зашитым в подкладку реальности.

Его шаги не оставляли следов. Крепкий, с плечами, натянувшими мокрую ткань куртки, он двигался сквозь чащу с нечеловеческой уверенностью. На его плече, безвольно свесившись, лежала девушка. Темные пряди, выбившиеся из-под капюшона, мерцали в темноте тусклой медью. Она была жива. Её грудная клетка сладко и предательски поднималась, прижимаясь к его спине.

Он шёл к Большому Дубу. Не к дереву, а к алтарю. Его кора, покрытая морщинами-шрамами и лишайниками, напоминала кожу древнего исполина. Здесь было тихо. Даже дождь затихал, ударяясь о плотный навес листвы.

Мужчина грузно опустил ношу на ковёр из прошлогодней листвы и мха. Девушка слабо застонала, веки её дрогнули, но сознание ещё цеплялось за спасительную глубину. Он не торопился. Методично, почти заботливо, расстегнул её дождевик, стащил с неё промокший свитер, джинсы, всё до последней нитки. Холодный воздух обжёг её кожу, покрытую мурашками. Она заворчала сквозь сон, пытаясь инстинктивно сжаться в комок.

Именно тогда её глаза открылись. Широко, в ужасе, который пробился сквозь пелену транквилизатора. Она попыталась вскрикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый выдох. Он присел на корточки, его лицо оказалось в сантиметрах от её. Жёсткое, скуластое, с глазами цвета мокрого асфальта. В них не было ни злобы, ни удовольствия. Только холодная, всепоглощающая сосредоточенность.

— Тише, птичка, — его голос был низким, бархатным, чудовищно спокойным.

Он взял из рюкзака бобину крепкого армированного скотча. Отмотал отрезок с резким, рвущим тишину звуком. Прижал ладонью её голову к земле, к холодным корням. Она забилась, её босые ноги скользили по грязи, пальцы впивались в перегной. Скотч лёг на её губы, сначала одна полоса, затем вторая, накрепко, навсегда запирая внутри любой звук. Слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с дождём и грязью на щеках. Затем он взял верёвку. Не грубую, а прочную, эластичную, альпинистскую. Петля на правой лодыжке, несколько витков, узел. Левая лодыжка. Запястья. Он связывал её не как трофей, а как материал. Аккуратно, чтобы не повредить раньше времени.

Его прикосновения стали другими, когда он разделся сам. Уже не методичными, а изучающими. Он водил ладонями по её бёдрам, животу, груди, как будто читая карту неизвестной земли. Она вся дрожала, и эта дрожь, казалось, лишь разжигала в нём холодный, мертвенный огонь. Он вошёл в неё без прелюдии, с одним резким, разрывающим толчком. Её тело вздрогнуло, подавшись навстречу боли. В глазах, полных слёз и немого крика, отражалось небо — низкое, свинцовое, безразличное.

Он занимался ею молча, ритмично, с той же сосредоточенностью, с какой позже будет выполнять основную работу. Его дыхание учащалось, но лицо оставалось каменной маской. Он искал в её страхе, в её унижении, в самой плоти что-то… отклик. Искру. Но находил лишь податливую, сжимающуюся вокруг него плоть и всепоглощающий ужас. В финале он издал короткий, сдавленный звук, больше похожий на стон разочарования, чем на наслаждение.

Откатившись от неё, он снова стал собран. Деловито поднял её на дрожащих ногах, приволок к дубу. Прижал её спину к шершавой коре, обхватывающей ствол, как рёбра. Правое запястье. Он достал длинный гвоздь с широкой шляпкой и молоток. Звук первого удара был тупым и влажным. Гвоздь вошёл между лучевой и локтевой костью. Тело девушки выгнулось в немой агонии, глаза закатились. Левый гвоздь вонзился быстрее. Теперь она висела на дереве, раскинув руки, обнажённая, пригвождённая. Живая икона страдания.

Только теперь он достал нож. Не тесак мясника, а тонкий, острый как бритва скальпель с костяной рукоятью. Он провёл лезвием по её ключице, оставляя тонкую алую нить. Кожа там была нежной, почти прозрачной. Кончик ножа вошёл глубже, поддел, сделал аккуратный надрез. И началась самая долгая часть.

Он снимал кожу. Не всю. Лоскут. С плеча, переходя на грудную клетку. Медленно, с хирургической точностью, отделяя верхний слой от мышц, которые подрагивали и сокращались. Кровь текла не фонтаном, а сочилась, густая и тёплая, окрашивая ребра, стекая по животу, смешиваясь с грязью и семенем у её ног. Боль вытащила её из полуобморочного состояния в чистый, кристальный ад. Её тело билось в конвульсиях, гвозди хрустели в костях. Звук, который она пыталась издать сквозь скотч, был похож на клокотание кипящей воды в заварочном чайнике.

Когда лоскут, размером с мужскую ладонь, отделился и повис, он отложил скальпель. Взял другой нож — с коротким, широким лезвием. Подошёл вплотную. Его дыхание теперь было горячим, в нём наконец-то проступил интерес, почти нежность. Он отклеил скотч с её рта одним резким движением. Она успела сделать один судорожный вдох, наполненный предсмертным хрипом.

— Спой для меня, — шепнул он.

И провёл лезвием по её горлу. Не пилил, а совершил один глубокий, уверенный разрез от уха до уха. Алый рот распахнулся ниже её рта настоящего. Песнь, которую она так и не смогла издать, выплеснулась наружу тихим булькающим всплеском, затем превратилась в ровный, шипящий шепот выходящего воздуха.

Он отступил на шаг. Смотрел.

Смотрел, как жизнь покидает её глаза, стекленея, отражая теперь только лесную темень. Смотрел, как тело окончательно обвисает на гвоздях, превращаясь из существа в вещь, в композицию. Кровь стекала по коре дуба тёмными, почти чёрными ручьями, впитываясь в землю у его корней. Дождь начал смывать алые подтёки с её груди и бёдер, делая картину более чистой, более вечной.

Он долго стоял, любуясь. В его асфальтовых глазах что-то шевельнулось. Не раскаяние. Не торжество. Скорее, эстетическое удовлетворение. И глубокая, ненасытная тоска. Потому что ни её страх, ни её боль, ни сама её смерть не дали ему того, чего он жаждал. Они не разбудили в нём эхо. Не заставили его кровь петь.

Собрав инструменты и тщательно вытерев руки о мох, он в последний раз окинул взглядом своё творение. Потом повернулся и растворился во мгле, идущей на смену дождю.

А в Лондоне, под шум воды, стекающей в канализацию, что-то древнее… пошевелилось. Оно почуяло этот зов. Этот примитивный, кровавый гимн. И оно потянулось к его источнику.

Глава 1. Эйден

Дождь лил как из ведра, превращая улицы Лондона в чёрные зеркала, отражающие неоновые вывески и редкие фары машин. Я стоял у панорамного окна своего лофта, наблюдая, как вода стекает по стеклу, искажая очертания города. Мой город. Нет, моя тюрьма.

За спиной тихо гудел холодильник, да изредка поскрипывали старые балки перекрытий. Я не включал свет — только тусклое сияние ночного Лондона проникало внутрь, выхватывая из темноты очертания минималистичной мебели и пустых бутылок из-под виски.

Сегодня город казался особенно тревожным. Он что-то шептал. Я слышал это шептание лучше всех — оно говорило о том, что кто-то появился. Кто-то, кто умеет прятаться так же искусно, как я.

Я лениво сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей закипает привычная тьма. Полудемон. Наследник Мортвелей. Сын Николаса, человека, научившего меня одной простой истине: страх — самая надёжная валюта в этом мире.

Я уже собрался уйти с балкона, когда в кармане завибрировал телефон.

«Эйден, мать твою! Ты там опять киснешь в своей берлоге?»

Люк. Конечно. Голос в динамике был полон самодовольства и наглого веселья.

— Я тут нашёл бар, где виски льётся как дождь на твой унылый город. Девчонки горячие, музыка орёт… и знаешь что? Я понял, что твоего мрачного лица катастрофически не хватает в этой идиллии.

Я закатил глаза, прислонившись к стене.

— Люк, сейчас почти полночь. Нормальные люди в это время спят.

— Хорошо, что мы с тобой не нормальные, да? — фыркнул он. — Тащи свою прекрасную задницу сюда, и не заставляй меня тащить её самому. Хотя… если хочешь, я могу.

— Угроза или обещание? — усмехнулся я, уже направляясь к гардеробной за курткой.

— Комплимент, — отрезал он без паузы. — Давай, Эйден, ну не будь ты задницей. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на твоё любимое хобби — сидеть в одиночестве и разговаривать со своими демонами.

Я фыркнул. Вот он — Люк. Ходячая харизма, вечный хаос, демон, которому всё сходит с рук.

— Хрен с тобой, — выдохнул я, застёгивая молнию на кожаной куртке. — Скоро буду.

— Вот это другое дело! — обрадовался он так, будто выиграл войну. — Держись, бар не закроется, пока мы не уйдём.

— Надеюсь, он сгорит, пока я доеду, — буркнул я, сбрасывая вызов.

Мотор Suzuki ожил с низким, звериным рыком, когда я выехал из гаража. Ветер хлестал по лицу, дождь бил по шлему, но я чувствовал себя живым — как никогда. Каждая кочка на дороге, каждый всплеск воды под колёсами — маленькая игра с опасностью.

Лондон под дождём был другим. Он стирал с себя лица, превращая улицы в пустые декорации. Фонари горели тускло, в их свете мельтешили капли, похожие на стеклянных насекомых. Я любил этот город за то, что он скрывал. За то, что в его тенях можно было спрятаться… или потеряться навсегда.

Я не торопился в бар. Сначала я сделал круг по городу, позволив шинам рассекать лужи, а холодному воздуху выдувать из головы лишние мысли. Я был не просто человеком, не просто демоном — я был тенью между этими мирами. И ночь принадлежала мне.

Бар, о котором говорил Люк, находился в районе, где неон и ночь сплетались в ядовитый коктейль. Толпа, музыка, запах дешёвого виски и дорогого парфюма — всё это ударило в лицо, как только я переступил порог.

Люк сидел у стойки, расслабленный и уверенный, как всегда. На его коленях устроилась девица в коротком платье — она что-то шептала ему на ухо, а он лениво усмехался, не прикасаясь к ней. Даже сидящая на нём девица была не более чем фоном. Он крутил в руках стакан, медленно, словно всё происходящее не имело к нему никакого отношения.

Я подошёл, положил ладонь ему на плечо, чуть надавив — скорее чтобы сбить самодовольный вид, чем поприветствовать.

— Опять девушек соблазняешь? — хмыкнул я, скользнув взглядом по его новой «добыче».

— Они сами ко мне липнут, да, малышка? — он лениво повёл бровью и обвил её за талию. Она прыснула смехом, подтверждая его слова.

— Всё, выключи пафос и свою очаровалку, — я покачал головой и жестом подозвал бармена. — Двойной виски.

— Скучно с тобой, — протянул Люк, театрально закатив глаза, но я уловил в них знакомую искру — он был доволен моей реакцией.

Когда бармен поставил передо мной стакан, я прислонился к стойке, делая глоток. Жгучее тепло прокатилось по горлу.

— Знаешь, Люк, иногда мне кажется, что ты приходишь в бар не выпить, а собрать коллекцию вздохов.

— А что плохого в том, чтобы собирать красивые вещи? — он усмехнулся, его пальцы скользнули по бедру девицы, отчего та залилась краской. — Ты просто не умеешь расслабляться.

— Я умею. Просто в моём понимании это не включает вот это шоу, — я кивнул на его даму, которая уже практически сидела у него на руках.

— Тебе бы стоило попробовать, — ухмыльнулся он, наклоняясь к её шее. — Поверь, жизнь стала бы проще.

— Или сложнее, — буркнул я, отодвигая стакан. — Всё зависит от того, кого ты подпускаешь ближе.

Его усмешка стала шире, но в глазах на миг мелькнула тень. Я знал его достаточно хорошо: весь этот балаган с женщинами — ширма. И если он вытащил меня сюда, значит, разговор будет не о лёгких развлечениях.

— Ладно, выкладывай, — я наклонился ближе, понизив голос. — Зачем ты меня сюда притащил?

Люк щёлкнул пальцами, обращаясь к своей спутнице: — Детка, иди припудри носик.

Девушка нехотя соскользнула с его колен, а он, не скрываясь, проводил её взглядом, задержавшись на её заднице. Только потом, вернув внимание ко мне, ухмыльнулся:

— Люцифер.

— Чего Люцифер?

— Дал новое задание. Нам двоим.

— Он типа вызвал тебя в свои обители? — скептически уточнил я.

Люк фыркнул, качнув головой.

— Не меня. Моего отца.

Внутри неприятно кольнуло. Связи Люка с его стариком всегда оборачивались чем-то мутным.

— Ну и что за задание?

Люк повертел в руках стакан, явно нарочно затягивая паузу, потом сказал:

— Есть несколько демонов, которые устроили дебош. Переговоры со смертными, потом — стирание памяти.

— Для чего память стирать? — спросил я, хотя ответ уже был очевиден.

Люк поднял на меня глаза. В них не было ни грамма легкомыслия, только серьёзность, от которой мне стало не по себе.

— Они были в своей ипостаси.

Я хмыкнул, снова хватая стакан. Горечь алкоголя только подчеркнула странное чувство, что всё это — очередная ловушка.

— Красиво живём, — протянул я. — Значит, демоны вышли погулять в истинном облике, устроили хаос, и теперь мы должны за ними подчищать?

Люк усмехнулся:

— Именно, братец. Кто-то должен вернуть всё на круги своя. Смертные слишком любопытны, а память — слишком хрупкая штука. Её проще сломать и переписать, чем дать хранить правду.

Я скривился.

— А если хоть один из них вспомнит?

— Тогда беда будет не только для них, — его голос потемнел, — но и для нас.

Он сделал глоток и снова кинул на меня ленивый, почти равнодушный взгляд.

— Так что, готов сыграть в охотника за своими? — в его голосе прозвучала насмешка.

Я молчал, сжимая стакан. Перед глазами вспыхнуло воспоминание: человеческий крик, паника, огонь, когда демоны выходят из тени и перестают притворяться. Ничего не меняется — всё одно и то же. Они рушат, мы затыкаем дыры.

— А если я скажу «нет»? — спросил я спокойно.

Люк ухмыльнулся:

— Тогда это скажет твой отец. А ему ты «нет» ещё ни разу не говорил.

Я допил виски и поставил стакан на стойку. Чёрт. Он был прав.

Мы вышли из бара, и шум музыки вместе с запахом дешёвого виски остался позади. На улице было пустынно, только неоновые вывески оживляли мёртвый квартал. Дождь стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя влажный, тяжёлый воздух.

— И почему, когда молодняк косячит, мы вписываемся? — буркнул я, сунув руки в карманы.

— Потому что мы были такими же, — выдохнул Люк дымом, закуривая сигарету.

— Э, нет, — я качнул головой. — Я не превращался в свой облик и не показывался смертным.

Люк ухмыльнулся, прищурившись, и наклонился ближе:

— Просто у тебя хватало мозгов не попадаться.

Я хмыкнул и посмотрел на тёмное небо, в котором не было ни одной звезды. Мир снова требовал, чтобы мы разгребали чужие проблемы.

Когда мы подошли к парковке, ночь была уже прохладной, а асфальт блестел от дождя. Фонари бросали тусклый свет на два мотоцикла — Люкова Yamaha R6, блестящая и ухоженная, и мой Suzuki, чуть менее вызывающий.

— Всё равно, — сказал я, надевая шлем. — Я бы не стал так подставляться ради сопляка, который едва не спалился перед смертными.

Люк ухмыльнулся, закидывая ногу на байк.

— Ты слишком серьёзный, Эйден. Разве не помнишь, как сам лез в каждую дыру, пока отец не заставил тебя держать себя в руках?

— Разница в том, что я хотя бы понимал последствия, — буркнул я, заводя двигатель.

— Последствия — это то, что делает нас живыми. А то, что мы вписываемся за младших… ну, кто-то же должен.

Я закатил глаза, сжал руль и ответил:

— Знаешь, иногда я думаю, что ты слишком охотно берёшь на себя роль героя.

Люк хлопнул меня по плечу перед тем, как завести свой байк.

— А ты слишком охотно играешь в того, кто лучше всех знает, как надо. Баланс, братец. Вечный баланс.

Мы выехали на трассу. Сначала дорога тянулась лениво: неон вывесок, редкие машины, ночной ветер. Но стоило Люку бросить на меня тот дерзкий взгляд, как я понял — спокойно не будет.

Он рванул вперёд. Я скривился, но улыбка сама полезла на губы.

— Ага, значит, играем, — пробормотал я себе под нос и выкрутил газ.

Моя Suzuki откликнулась мгновенно, гул двигателя перекрыл всё. Мы то обгоняли друг друга, то шли бок о бок, мотоциклы ревели, будто два зверя, меряющихся силой. Люк даже отпустил руль на пару секунд, подняв руку и показав мне средний палец.

Я подался вперёд, чувствуя, как ночная трасса превращается в артерию скорости. И в этот момент я поймал себя на том, что улыбаюсь — по-настоящему.

Ветер выл в ушах, заглушая даже гул моего собственного мотора. Я пригнулся к бензобаку, чувствуя, как каждая кочка, каждая трещина на мокром асфальте передаётся в позвоночник. Люк нёсся впереди, его «Ямаха» сверкала под тусклыми фонарями, как чёрная молния. Он не оборачивался, но я знал — он ухмыляется. Он всегда ухмыляется, когда делает что-то запретное.

Светофор на перекрёстке моргнул жёлтым. Люк не сбросил скорость — он рванул вперёд, едва не задев бампер такси. Водитель засигналил, но звук тут же растворился в шуме дождя и ветра.

Я последовал за ним, чувствуя, как адреналин закипает в крови. Город проносился мимо размытыми пятнами огней. Витрины, закрытые кафе, редкие прохожие — всё это было просто фоном для нашей гонки. Для нас, двух полуночных охотников, которые давно перестали играть по чужим правилам.

Люк свернул в узкий переулок, и я едва успел среагировать, наклонив байк почти до земли. Борта машин, припаркованных у стен, проносились в опасной близости от моих колен. Я слышал, как он смеётся — громко, нагло, перекрывая рёв моторов.

— Медленно едешь, Мортвель! — донеслось до меня сквозь ветер. Он кричал, не оборачиваясь.

Я выжал газ до упора. Suzuki взревел, и я почувствовал, как заднее колесо чуть срывается в скольжение на мокром асфальте. Но я удержал равновесие, выровнял траекторию и пошёл на обгон.

Мы вылетели на набережную. Река блестела внизу чёрным зеркалом, отражая редкие огни. Люк пошёл левее, я — правее. Мосты нависали над нами, как гигантские арки, готовые рухнуть. Ветер бил в лицо, выжимая слёзы из глаз, но я не моргал. Я видел только дорогу.

— Догоняй, если сможешь, придурок! — Люк привстал на педалях, его силуэт на мгновение вырвался вперёд.

Я не ответил. Вместо этого я ускорился, сокращая расстояние. Когда наши колёса поравнялись, я повернул голову и встретился с ним взглядом. В его глазах горел тот самый дикий огонь, за который я его ценил. И ненавидел. Одновременно.

— Ты знаешь, что будет, если нас заметят? — крикнул я.

— Заметят? — он расхохотался, и его смех разорвал ночную тишину. — Ты серьёзно, Демон? Мы же тени, брат. Нас не увидят, даже если захотят.

И он снова рванул вперёд, оставляя за собой шлейф воды и грязи. Я последовал за ним, чувствуя, как капли дождя впиваются в кожу.

Мы промчались мимо закрытого рынка, мимо старого кирпичного завода, мимо призрачных фигур бездомных, которые на мгновение поднимали головы, а потом снова исчезали в темноте. Лондон был пустым и живым одновременно. Он дышал нами.

Люк резко затормозил у моста Ватерлоо, и я едва успел вписаться в поворот, остановившись рядом с ним. Гул двигателей стих, оставив лишь шум дождя и тяжёлое дыхание.

Он снял шлем и откинул волосы назад. На его лице сияла довольная, почти детская улыбка.

— Ну что? — спросил он, переводя дыхание. — Я всё ещё быстрее.

— Ты быстрее только в том, чтобы чуть не врезаться в такси, — парировал я, слезая с мотоцикла. — Я не гонюсь за тобой. Я просто слежу, чтобы ты не разбил голову о столб.

Люк рассмеялся, хлопнув меня по плечу.

— Ты просто завидуешь, что у меня больше драйва в крови, чем у тебя.

— Я не завидую. Мне просто жаль твой мотоцикл.

Он фыркнул, прислонился к перилам моста и закурил. Огонь зажигалки на секунду выхватил его лицо — уставшее, но счастливое. Как у человека, который на мгновение забыл о том, что он демон.

— Иногда я думаю, — сказал он, глядя на реку, — что мы слишком много берём на себя. Эти задания, эти приказы… Мы же не рабы, Эйден.

— Нет, — согласился я. — Мы просто пешки в их игре. Но от этого не легче.

Он выдохнул дым и повернулся ко мне.

— Тогда какого хрена мы в это ввязались?

Я пожал плечами.

— Потому что, если не мы, то кто? Эти сопляки, которых мы ищем, просто глупы. Но они — часть нашего мира. Мы не можем позволить им разрушить то равновесие, которое мы годами держали.

Люк не ответил. Он просто смотрел на воду, и я видел, как его мысли блуждают где-то далеко.

— Ладно, — наконец сказал он, затушив сигарету о перила. — Завтра утром встречаемся. Будет весело.

— Как всегда, — усмехнулся я.

Он закинул ногу на мотоцикл и направился к выходу с набережной. Я остался стоять, слушая, как его двигатель стихает вдали. Ночной Лондон снова стал тихим и чужим. Только шум дождя и холодный ветер напоминали мне, что я ещё жив.

Я стоял на мосту ещё несколько минут, глядя на чёрную воду Темзы. Дождь снова усилился, и струи воды стекали по моему лицу, смешиваясь с холодным потом. Я думал о том, что сказал Люк. О том, что мы — пешки. И о том, что даже в этой тёмной игре, где нет места для слабости, иногда хочется просто остановиться. Хотя бы на мгновение.

Но ночь не ждала. И я знал, что завтра всё начнётся снова. Охота. Молодняк. Отец. Князья. И этот город, который не устаёт напоминать мне, что я — часть его тьмы.

Я сел на мотоцикл, завёл двигатель и, не оглядываясь, растворился в ночи.

Глава 2. Мэйв

Просыпаться под запах свежесваренного кофе куда приятнее, чем под звонок будильника. Особенно когда этот кофе готовит твоя тётя, а твоя квартира — это скромная комнатка над её кафе. Соседи снизу — шумные кофемолки и разговоры посетителей, но я к этому привыкла. Я зарылась лицом в подушку, пытаясь оттянуть момент вставания, но снизу уже донёсся знакомый голос:

— Мэйв! Если не спустишься через пять минут, сама заставлю мыть посуду!

Я закатила глаза. Да, жизнь певицы в ночном клубе звучит куда романтичнее, чем есть на самом деле. После концертов я часто перебираюсь за барную стойку или даже подменяю официанток. Тётя любит повторять, что у меня «слишком звонкий голос, чтобы тратить его на объявления заказов», но я знаю — ей просто нужна помощь. Потянувшись, я села на кровати. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь полуприкрытые жалюзи, освещая мой рабочий уголок: зеркало, усыпанное косметикой, блокнот с новыми текстами и микрофон, который я упрямо таскаю за собой, даже если он давно устарел. Я натянула джинсы, футболку с логотипом клуба и спустилась вниз. Тётя уже накладывала слойки на витрину, улыбаясь первому посетителю — мужчине в костюме, явно спешащему в офис.

— Доброе утро, звезда, — подколола она, заметив меня. — Опять до трёх пела?

— До четырёх, — буркнула я и схватила чашку кофе. — Но не переживай, я ещё способна носить подносы.