Цена Большинства

Глава 2. Матвей

Бизнес-центр на Фучика — стекло, бетон и холодный минимализм. Я паркуюсь на подземной парковке, глушу двигатель и несколько секунд просто сижу, глядя в лобовое. Чёрный «Тойота Хайлендер» — единственное, что я себе позволил после того, как поднялся на платных турнирах. Не новый, но мой. И никому ничего не должен. Ноябрьская Казань осталась наверху, а здесь — искусственный свет, бетонные стены и запах дорогого антисептика. Типичный офисный ад для тех, кто думает, что IT — это круто. Мне плевать. Я здесь на полставки, потому что техникум требует практику, а тренер сказал, что без неё не допустят до плей-офф. Вот и вся мотивация. Выхожу из машины, накидываю рюкзак на плечо. В рюкзаке — ноутбук, пара энергетиков, зарядка и ключи от раздевалки. Ничего лишнего. Я вообще не люблю лишнего. Лифт поднимает меня на четвёртый этаж. Коридоры стерильные, двери стеклянные, везде пропуска и куллеры с водой. Офисный планктон в жилетках и с бейджами шныряет туда-сюда, даже не глядя в мою сторону. Хорошо. Я тоже не смотрю на них. В кабинете 405 уже есть народ. Несколько парней с моего потока — программисты, которых я знаю в лицо, но не более. Мы киваем друг другу, и этого достаточно. Я сажусь к окну, достаю ноутбук, открываю IDE и делаю вид, что меня здесь нет. На самом деле я жду. Куратор — мужик лет тридцати, с бородой и в очках, фамилию я не запомнил — зачитывает список пар. Дизайнеры + программисты. Общий проект. Две недели. Когда он называет мою фамилию, я не сразу понимаю, что он сказал.

— Градов Матвей — Соболева Вероника.

Соболева.

Я поднимаю голову. Внутри что-то щёлкает. Не потому что я её хочу. А потому что это — Соболева. Сестра Кирилла. Кир — мой второй нападающий (крайний правый если быть точным). Тот, кто прикрывает спину на льду. Тот, кто не задаёт вопросов, когда я выхожу после смены злой как чёрт. Тот, кто просто молчит рядом, и этого молчания достаточно, чтобы не сорваться. Я не трогаю его семью. Это правило. Негласное, но стальное. А теперь это правило собираются сломать. Я смотрю на дверь, будто она сейчас откроется, и войдёт она. Соболева-младшая. Что я о ней знаю? Ничего. Почти ничего. Она мелкая. В смысле — ростом. Носится по коридорам техникума в наушниках, будто за ней гонятся. Говорит слишком быстро, сбивчиво, перескакивает с темы на тему, и у неё вечно потерянный вид. Кир говорил, что у неё СДВГ — какая-то хрень с концентрацией. Ещё он говорил, что она талантливая. Рисует, кодит, делает какие-то дизайны. Мне плевать. Я здесь, чтобы отработать часы и забыть.

— …поэтому прошу отнестись к проекту серьёзно, — бубнит куратор. — Это не просто практика, это ваш первый опыт работы в паре. В реальной жизни вы будете взаимодействовать с дизайнерами, и от того, как вы научитесь договариваться, зависит результат.

Договариваться. С Соболевой. Я усмехаюсь про себя. Она даже с собой не может договориться — вечно теряет ключи, забывает, где парковалась, опаздывает на пары. Что мы с ней будем делать? Плевать. Сделаю проект сам. Дизайн — тоже. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Дверь открывается. Я смотрю краем глаза. Соболева. В том самом огромном свитере, который был на ней утром. Волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились и висят как сосульки. Бейдж нацеплен криво. В одной руке — ноутбук, в другой — телефон, который она разглядывает так, будто там ответ на главный вопрос жизни. Она не смотрит по сторонам. Просто идёт к свободному месту, садится, включает ноутбук. Я смотрю на неё. На её руки. Быстро печатают что-то — наверное, пароль, потом открывают файлы. Она не ищет меня взглядом. Она вообще никого не ищет.

— Соболева, — куратор поднимает голос. — Вы в паре с Градовым. Вон он, у окна.

Она поднимает голову. Наши взгляды встречаются. В её глазах — ноль эмоций. Вообще ноль. Как будто она видит пустое место.

— Принято, — говорит она сухо. И отводит взгляд.

Ни улыбки. Ни любопытства. Ни того самого «о, ты тот самый Градов», к которому я привык. Она просто переводит взгляд обратно на экран. И я чувствую… что? Раздражение? Нет. Удивление? Возможно. Большинство девчонок, когда видят меня, реагируют иначе. Кто-то краснеет, кто-то строит глазки, кто-то наоборот делает вид, что я пустое место — но при этом всё равно смотрит украдкой. Она не смотрит. Я возвращаюсь к своему экрану. Ладно. Плевать. Я здесь не для того, чтобы нравиться Соболевой-младшей. Я здесь, чтобы получить зачёт и забыть.

— Через пятнадцать минут собираемся в малой переговорной, — объявляет куратор. — Обсудим техническое задание.

Я киваю. Достаю энергетик, делаю глоток. Вкус химии и сахара. За окном — серое небо, крыши, трубы. Казань. Мой город. Район, в котором я вырос — за этими трубами, там, где пахнет гарью и свободой. Центр, где живут мои родители — в другой стороне. Я не был у них три года. И не собираюсь.

— Градов, — кто-то из парней окликает меня. — Ты слышал про новый движок?

— Не интересует.

— Зря. Там крутые фишки.

Я не отвечаю. Я думаю о другом. О том, что Кир не в курсе, что мы с его сестрой в паре. Надо ему сказать? Или не надо? С одной стороны — он мой друг, и я не хочу, чтобы он узнал от кого-то другого. С другой — если я скажу, он начнёт задавать вопросы. А я не люблю вопросы. Кир знает мою историю. Почти всю. Не потому что я рассказал — он сам сложил кусочки. Молча. Как всегда. И с того момента он смотрит на меня иначе. Не как на «главного засранца универа». А как на… того, кто пытается выбраться. Я ненавижу этот взгляд.

— Время вышло, — куратор хлопает в ладоши. — Прошу всех в переговорную.

Я закрываю ноут, закидываю в рюкзак, встаю. Соболева тоже встаёт. Я вижу, как она ищет взглядом бейдж — проверяет, на месте ли. Проводит пальцем по карманам, что-то шепчет себе под нос. Потерянный жест. Странная. Мы выходим в коридор почти одновременно. Она — впереди. Я — чуть сзади. И тут я замечаю. Она ходит не как другие девчонки. Не виляет бёдрами, не смотрит на отражения в стёклах. Она идёт быстро, целеустремлённо, как будто за ней кто-то гонится. Но при этом постоянно сбивается с ритма — то замедляется, то ускоряется. В переговорной рассаживаются за длинным столом. Она садится на противоположный конец — максимально далеко от меня. Я усмехаюсь. Понял. Игра в «ты мне никто». Ладно. Пусть. Куратор раздаёт распечатки с ТЗ. Проект — лендинг для местной кофейни. Дизайн — дизайнеры. Вёрстка — программисты. Интеграция — вместе.

— Пары работают самостоятельно, — объясняет куратор. — Я — только на подхвате. Через две недели — защита.

Я читаю ТЗ. Стандартная задача. Ничего сложного.

— Вопросы есть? — спрашивает куратор.

Молчание.

— Тогда приступайте. Оставшееся время можете работать в кабинете или дома.

Я поворачиваю голову к Соболевой. Она смотрит в свой ноутбук. Быстро печатает. В наушниках — я вижу провод, свисающий из-под свитера. Подойти к ней сейчас? Или подождать? Если подойду — начнутся эти дурацкие формальности. «Привет, я твой напарник». «Окей, скинь мне макет». Скучно. Но если не подойду — она сама не придёт. Я это вижу по её позе. Она не из тех, кто делает первый шаг. Я вздыхаю. Собираю вещи.

— Завтра в десять, — говорю я в пустоту, но громко, чтобы она услышала. — В этом кабинете. Приносишь референсы и первый вариант сетки.

Она поднимает голову. Смотрит на меня.

— Я не работаю по утрам, — отвечает спокойно.

— А я не работаю по вечерам. У меня тренировка.

— Тогда давай после обеда.

— У меня лёд до четырёх.

— Тогда в пять.

— В пять у меня восстановление.

Она замолкает. Я смотрю на неё в упор.

— В десять утра, — повторяю. — И не опаздывай.

Она не отвечает. Просто возвращает взгляд к экрану. Я разворачиваюсь и ухожу. В лифте я чувствую, как внутри закипает раздражение. Не на неё. На ситуацию. Почему именно она? Почему именно сестра Кирилла? Внизу, на парковке, я сажусь в машину и несколько минут просто смотрю в стену. Потом беру телефон. Сообщение Дэну.

М: Угадай, с кем меня поставили в пару на практике.

Дэн отвечает через минуту.

Дэн: С кем?

М: С Соболевой. Младшей.

Дэн: Серьёзно?

М: Ага.

Дэн: И как?

М: Никак. Она меня игнорирует.

Дэн: Впервые?

Я не отвечаю. Потому что он прав. Впервые. И это почему-то бесит больше, чем если бы она строила глазки. Я завожу двигатель и выезжаю с парковки. Завтра в десять утра. Посмотрим, кто кого переиграет. Я выруливаю с подземной парковки на Фучика, и ноябрьская Казань встречает меня привычным серым месивом. Моросит. Не дождь, не снег — какая-то мерзкая взвесь, которая за секунду залепляет лобовое стекло. Включаю дворники, они скребут по стеклу с унылым ритмом. Пробки. Конечно, пробки. В час дня в этом городе можно только стоять и медитировать на красные огни. Я откидываюсь в кресле, барабаню пальцами по рулю. В голове — пустота. И это хорошо. Пустота значит, что не надо думать ни о чём важном. О важном я думаю на льду. Там всё просто: шайба, ворота, соперник. Там нет Соболевой с её потерянным взглядом и наушниками, из которых орёт непонятно что. Телефон вибрирует на пассажирском сиденье. Бросаю взгляд на экран. Кирилл. Принимаю вызов, нажимаю на громкую связь. Кладу телефон на магнитный держатель.

— Слушаю, — говорю коротко.

В динамике — привычный спокойный голос Кира. Он всегда звучит так, будто только что проснулся или вот-вот заснёт. Ровно. Без эмоций.

— Итак, мученик, есть что рассказать?

Я усмехаюсь. «Мученик» — это его любимое. С тех пор, как я ему рассказал про отца, он иногда так называет. Не в насмешку. Скорее как напоминание: «ты держишься, молодец».

— Ну, например, что мне в пару на практику поставили твою сестру, — отвечаю я. — Считается?

Тишина. Секунда. Две.

— Ахуеть, — выдыхает Кир.

Это слово из его уст звучит как приговор. Кир вообще редко матерится. Если уж сказал — значит, реально выпал в осадок.

— И я о том же, — киваю я, хотя он меня не видит.

— И что? — в голосе Кира появляются новые нотки. Я не могу определить — тревога? Настороженность?

— А ничего. — Я пожимаю плечами, смотрю на застывший ряд машин перед собой. — Симпатичная, да, но не в моём вкусе.

Я вру. Не про «симпатичную» — она действительно симпатичная, если присмотреться. Но не в том смысле, в котором обычно. В ней нет вычурности, нет макияжа, нет этих «правильных» черт, за которыми обычно охотятся парни с моего потока. В ней есть что-то другое. Что-то, что я не могу определить. Но Кириллу не обязательно это знать.

— Ты главное аккуратнее с ней, — говорит Кир, и его голос становится жёстче. Стальным. Я слышу в этом тоне брата, который готов порвать любого, кто тронет его сестру.

— Это я уже понял, — отвечаю спокойно. — Она мне ещё нагрубила, когда я предложил время для работы.

— Нагрубила?

— Сказала, что не работает по утрам.

Кир издаёт короткий смешок.

— Это она не грубит. Это она просто есть. Ронни всегда так. Если ей что-то не нравится, она не молчит.

— Я заметил.

— И ты с ней в паре на две недели?

— Две недели практики, да.

— Матвей, — Кир делает паузу. Я слышу, как он выдыхает. — Блядь.

— Твой вербальный словарь сегодня богат.

— Повод есть.

Мы оба замолкаем. Я перестраиваюсь в левый ряд — там чуть быстрее. Дворники продолжают свой унылый танец.

— Кстати, я что звоню, — Кир возвращается к делу. — Ник к себе зовёт.

Ник. Никита Власов. Наш вратарь. Медийная морда, любитель понтов и дорогих тачек.

— Что он опять придумал? — спрашиваю я без особого интереса.

— Хрен его знает. У него всегда два повода: новый подписчик или новая тачка.

— На него каждый день подписываются, — напоминаю я. Ник ведёт соцсети, снимает хуйню для тиктока, позирует для клубных календарей. У него аудитория как у небольшого блогера. Я не понимаю этого. Вообще. Но Нику нравится, и мне похуй.

— Значит, тачка, — заключает Кир.

Светофор. Красный. Я торможу.

— Во сколько?

— В семь.

— Приеду.

— А, чуть не забыл, — голос Кира снова меняет тональность. Становится… осторожным? Я не уверен.

— Что там?

— Ездили с отцом вчера в торговый центр, матери подарок брать. — Он делает паузу. Драматичную, как мне кажется. — Твоих видели.

Мои пальцы замирают на руле. Всего на секунду. Потом я снова начинаю барабанить.

— Это не новость, они вечно куда-то ездят, — мой голос звучит ровно. Слишком ровно даже для меня.

— Ты так и не звонил им?

Вопрос повисает в воздухе. Тяжёлый. Липкий.

— Ты же знаешь, не вижу смысла, — отвечаю я.

Кир не давит. Он вообще никогда не давит. Только задаёт вопросы. А я либо отвечаю, либо нет. Сегодня я отвечаю. Загорается зелёный. Я нажимаю на газ.

— Ладно, не суть, — наконец говорит Кир. — Сегодня в семь у Ника.

— Давай, буду.

— И с Ронни… — он снова замирает на полуслове.

— Что «с Ронни»?

— Ничего. Просто будь человеком.

Я усмехаюсь.

— Я всегда человек.

— Спорный вопрос, — Кир тоже усмехается. — Всё, до вечера.

— Давай.

Он сбрасывает вызов. Я еду дальше. Дворники скребут. Дождь со снегом превращается в просто дождь. Казань течёт по стеклу серыми разводами. «Твоих видели». Я сжимаю руль крепче. Мать. Дизайнер интерьеров. Живёт в центре, в квартире с панорамными окнами, которую сама же и оформляла. Отец. Военный. Сухой, жёсткий, правильный. Идеальная семья на идеальных фотографиях, которые мать выкладывает раз в полгода. Я на этих фото не появляюсь уже три года. С тех пор, как ушёл. Не выгнали. Я сам ушёл. Собрал рюкзак, документы, пару футболок и уехал в свою квартиру — однушку в Ново-Савиновском, которую купил на первые серьёзные деньги с турниров. Маленькую. Тесную. Но мою. Мать звонила. Первые полгода — каждый день. Потом реже. Теперь — раз в месяц. Короткие разговоры ни о чём. «Как дела?» — «Нормально». — «Ешь?» — «Ем». — «Матвей…» — «Мама, мне пора». Отец не звонит вообще. И я не звоню. Есть причина. Кир знает. Дэн знает. В общем только свои. И я не собираюсь расширять этот список. Я сворачиваю во дворы. Моя девятиэтажка — серая, обшарпанная, с вечно сломанным домофоном. Паркуюсь на своём месте — у второго подъезда, под фонарём, который всё равно не горит уже месяц. Выхожу из машины. Холодно. Сыро. Из мусорки у подъезда тянет кислятиной. Дом. Я иду к лифту, но он, конечно, не работает. Третий раз за неделю. Топаю пешком на пятый этаж. В квартире — тишина и полумрак. Я не задергиваю шторы, потому что мне плевать, кто увидит из окна напротив, как я хожу голый. Зато люблю, когда свет с улицы падает на пол. Кидаю рюкзак на диван. Иду на кухню, открываю холодильник. Яйца. Гречка. Кефир. Всё. Достаю телефон. Смотрю на часы. Половина второго. У Ника в семь. Значит, есть время поспать. Я падаю на диван, не раздеваясь. Потолок надо мной — серый, с трещиной в углу. И перед глазами — её лицо. Соболевой. То самое выражение, когда она сказала «я не работаю по утрам». Без вызова. Без попытки меня зацепить. Просто констатация факта. Как будто я для неё — не Матвей Градов, капитан и главный засранец. А просто — помеха. Ненужная деталь в её и без того перегруженном мозге. И это бесит. Почему? Почему меня бесит, что какая-то девчонка меня игнорирует? Я закрываю глаза. Завтра в десять утра. Она придёт. Или не придёт. Если не придёт — я сам пойду к Киру и попрошу, чтобы он повлиял на сестру. Если придёт… Если придёт, я сделаю вид, что её нет. У меня нет времени на Соболеву-младшую. У меня есть лёд, команда и плей-офф. И ни одной свободной вкладки в голове для девчонки с вечно потерянными ключами. Я засыпаю почти мгновенно. Сон приходит тяжёлый, без сновидений. Только перед глазами всё ещё мелькает её лицо. Странное. Неправильное. И от этого — слишком заметное.

Я просыпаюсь от того, что телефон вибрирует на груди. Не гудок — уже десятый подряд звонок, который я проспал. Экран горит. Ник.

— Чего? — хриплю в трубку, даже не глядя на время.

— Град, ты живой там? — голос Власова бодрый, как утренняя зарядка. Бесит. — У меня сбор через час. А ты дрыхнешь, как сурок в норе.

— Который час?

— Шесть. У тебя час, чтобы привести себя в божеский вид.

— Я не собирался в божеский. Я собирался как есть.

— Вот поэтому ты у нас один и страдаешь. Жду, — Ник сбрасывает.

Я смотрю в потолок. Вот же придурок. Он мог просто сказать «собираемся у меня». Но ему обязательно нужно было драмы. Всегда так. Ник не умеет просто. Ему нужен повод, нужен антураж, нужно, чтобы всё было с размахом. Иногда я думаю, что он выбрал вратаря, потому что там можно эффектно падать и хвататься за шайбу на камеру. Я поднимаюсь. Иду в душ. Вода горячая, почти кипяток — я люблю так, чтобы кожу жгло. Стою под струями, смотрю на плитку. Белая, с серыми разводами. Дешёвый ремонт от застройщика, который я не менял, потому что плевать. В голове — пустота. Не совсем. Где-то на периферии — лёд. Вчерашняя игра. Отец на трибуне. Я не звал его. Он пришёл сам. Как всегда. Сидел в третьем ряду, в чёрном пальто, с идеальной выправкой. Не хлопал. Не кричал. Просто смотрел. А после игры я поймал его взгляд через бортик. В этом взгляде не было гордости. Никогда не было. Было только: «Ты мог лучше». Я мог. Я всегда мог лучше. Для Александра Львовича Градова — всегда недостаточно. Даже когда я забил победный гол в финале чемпионата. Даже когда меня признали MVP турнира. Даже когда меня звали в молодёжку. «Молодец, но мог и три». Три, блядь. Я закрываю воду. Вытираюсь насухо. Смотрю в зеркало. Под глазами — круги. Неделя без нормального сна. Неделя, когда я гонял себя на льду до отказа, до мышечных судорог, до того, что Дэн оттаскивал меня за шкирку со словами «ты что, охренел?». Одеваюсь. Чёрные джинсы, толстовка с капюшоном, кеды. На улице — снова морось. Казань ноябрьская — город вечных слёз. До Ника ехать минут двадцать, если без пробок. С пробками — все сорок. Я успеваю ровно к семи. Ник живёт в ЖК «Гринхаус» — новостройка с панорамными окнами и подземным паркингом. Квартиру ему родители подарили — у него папа бизнесмен, мама домохозяйка с бриллиантами. Ник никогда этого не стеснялся, но и не выпячивал. Просто жил, как привык. Лифт пахнет дорогим освежителем. Я поднимаюсь на девятый. Дверь открывает сам Ник — в распахнутой рубашке, босиком, с бокалом чего-то прозрачного в руке.

— Град! — он распахивает объятия, хотя мы виделись вчера на тренировке. — Заходи, чёрт возьми. Ты выглядишь как говно.

— Спасибо, комплимент.

— Не за что.

Внутри — гостиная метров сорок, панорамные окна, вид на город. Диваны, которые больше похожи на облака. Телевизор во всю стену. И на журнальном столике — горки закусок, напитки, фрукты. Ник любит размах.

— Ты собрал нас, потому что соскучился? — я падаю на диван, кидаю взгляд на часы.

— А что, повод не крутой? — Ник садится напротив, разливает что-то по бокалам. — Мы неделю не собирались нормально. Ты пропал на льду, Кир в своей медитации, Тигр вообще в берлоге залёг. Скучно.

— Скучно ему, — ворчит голос с кухни.

Выходит Дэн. В простой футболке, джинсах, с вечной лёгкой улыбкой. Он несёт тарелку с нарезанными овощами — потому что Дэн всегда думает о том, что мы жрём. Даже когда мы не думаем.

— Привет, — Дэн кивает мне. — Слышал, ты в паре с Соболевой-младшей.

Я перевожу взгляд на него.

— Кир рассказал?

— А кто ж ещё, — Дэн ставит тарелку на стол. — Он вообще сегодня весь день ходит как ужаленный. То смеётся, то матерится.

— Переживает за сестру, — Ник усмехается. — Боится, что ты её испортишь.

— Я никого не порчу.

— Ты сам это говоришь или тебе кто-то подсказывает?

Я не отвечаю. Потому что знаю, что Ник шутит. У него такой юмор — чёрный, дебильный, иногда на грани. Но свой. Командный. Тот, который понимают только свои.

С кухни доносится шум. Кто-то гремит посудой.

— Тигр там? — спрашиваю я.

— Он самый, — Ник закатывает глаза. — Пришёл и сразу на кухню. Сказал, что я в ебало долблюсь, и начал нарезать салат.

— Ты и долбишься.

— Не отрицаю.

Дверь с кухни открывается, и выходит Артур. Тигр. Огромный. Молчаливый. Но только для чужих. Для своих — он иногда болтливее Ника.

— Град, — он кивает мне, вытирая руки о полотенце. — Выглядишь хреново.

— Все сегодня хотят мне это сказать?

— Потому что это правда, — Тигр садится в кресло, и кресло скрипит под его весом. — Ты неделю гонял себя как проклятый. Что случилось?

Я молчу. Ник и Дэн переглядываются.

— Отец был на игре, — говорит Дэн. Не спрашивает — утверждает.

Я смотрю на него.

— Откуда знаешь?

— Кир сказал. Он его видел.

Я откидываюсь на спинку дивана.

— Ну, был. И что? Он всегда приходит. Смотрит. Уходит.

— И ты после этого неделю убиваешься на льду, — Тигр складывает руки на груди. — Не надо быть гением, чтобы связать.

— Я просто тренировался.

— Ты тренировался так, будто готовишься к войне, — Дэн садится рядом. — Мы за тобой не успевали. Я на вбрасываниях еле стоял.

— А я ловил шайбы лицом, — добавляет Ник. — Потому что ты кидал так, будто они тебе денег должны.

Я молчу. Они правы. Все. Но что я могу сказать? Что каждый раз, когда вижу отца на трибуне, я чувствую себя тем девятилетним пацаном, который только взял клюшку в руки и услышал: «У тебя не получится, ты слабак»? Что я до сих пор помню его кулаки? Что я помню маму с синяком под глазом, которая говорила соседке, что «упала с велосипеда» Что мой дед — мамин отец — однажды приехал к нам, и я слышал сквозь стену его голос: «Ещё раз тронешь дочь или внука — я тебя закопаю, сука. С воинскими почестями». Отец не трогал больше. Ни маму. Ни меня. Но взгляд остался.

— Ладно, — я поднимаю руки. — Сдаюсь. Может, я немного переборщил на этой неделе.

— Немного? — Ник смеётся. — Ты, блядь, в раздевалке после игры упал и не вставал пять минут. Мы думали, ты умер.

— Я отдыхал.

— Ты отключался.

— Это одно и то же.

Тигр молчит, но я вижу его взгляд. Внимательный. Слишком внимательный. Артур вообще редко говорит, но когда говорит — лучше слушать. А когда молчит и смотрит — это значит, он всё понял без слов.

— Кир сказал, ты с его сестрой в паре, — нарушает молчание Тигр.

— Все уже в курсе, — вздыхаю я. — Кир растрещал?

— Он поделился, — поправляет Дэн. — С друзьями.

— Разница есть?

— Есть. Он не рассказывает всем подряд. Только нам. Потому что мы свои.