Цена Большинства

Глава 3. Вероника

Ноябрьская ночь за окном — густая, холодная, без звёзд. Я сижу на кухне с ноутбуком уже четвёртый час. Точнее, я сижу с ноутбуком, но реально работаю примерно половину этого времени. Остальное — зависаю в соцсетях, переписываюсь с Лизой, смотрю в стену и пытаюсь вспомнить, зачем я открыла фотошоп. Вкладки в голове работают на полную мощность. Вкладка «практика»: открыта, горит красным. Сегодня мы с Градовым обменялись ровно тремя фразами. Он сказал «завтра в десять», я сказала «я не работаю по утрам», он сказал «в десять». Диалог века. Вкладка «макет»: я должна сделать первый вариант сетки до завтра, но вместо этого я смотрю гайды по анимации, потому что мне стало интересно.

Вкладка «Кирилл»: где он? Уже час ночи, а его нет. У Ника, сказал. С командой. Надеюсь, они там не перепили.

Вкладка «еда»: я не ела с обеда. Надо что-то найти в холодильнике.

Вкладка «папа»: он на кухню не заходил уже два часа. Наверное, читает в гостиной. Папа вообще любит читать по ночам. Историк — привычка копаться в документах и книгах до полуночи.

Я открываю холодильник. Творог. Йогурт. Вчерашний суп. Колбаса, которая уже подозрительно пахнет. Беру йогурт и творог, сажусь обратно. В наушниках играет что-то спокойное — Lo-Fi, чтобы мозг не перегревался. Я успеваю съесть ровно три ложки творога, когда в прихожей раздаётся шум. Сначала я думаю, что показалось. Но потом слышу голоса. Два. Один — моего брата, заплетающийся и громче обычного. Второй — низкий, спокойный, командный. Градов. Я вынимаю наушники.

— Вера Николаевна спит? — спрашивает Градов. Голос приглушённый, как будто он специально говорит тише, чтобы никого не разбудить.

— Спит, кроме меня и папы, — отвечаю я, вставая и идя в коридор.

Свет на лестничной клетке тусклый, но я вижу их обоих. Кирилл висит на плече у Матвея, как мешок с картошкой. Глаза стеклянные, улыбка пьяная и довольная. В жизни не видела брата в таком состоянии. Он вообще редко пьёт. А если пьёт — то всегда под присмотром. И сегодня этот «присмотр» — Матвей Градов.

— Мягко говоря, навеселе, — комментирую я.

— Мягко говоря, — соглашается Градов. Он трезв. Совершенно. Даже походка ровная, хотя Кир весит немало.

И тут с кухни выходит папа. Я слышу его тяжёлый вздох раньше, чем вижу лицо. Папа — историк, он умеет вздыхать так, будто подводит итоги целой эпохи. Сейчас он подводит итоги вечера своего сына.

— Добрый вечер, Павел Семёнович, — спокойно говорит Градов.

Я замираю. Папа кивает.

— Привет, Матвей.

— Вы знакомы? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Папа смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— Вообще-то да.

— С каких пор?

— С тех пор, как этот, — папа кивает в сторону Кира, который издаёт нечленораздельный звук, — привёл его знакомиться два года назад. Матвей тогда помогал нам с шкафом.

— С каким шкафом?

— С тем, который в гостиной, — отвечает Градов так, будто это очевидно. — Книжный. Вы с мамой были в отъезде.

Я тупо смотрю на него. Он был у нас дома. Матвей Градов стоял в нашей гостиной и трогал папины книги. Этот факт не укладывается в моей голове.

— Кир, ты как? — папа подходит к сыну.

Кир что-то мычит. Кажется, он пытается сказать «нормально», но получается «нрррмль».

— Понятно, — папа вздыхает. — Спальню помнишь, где его, Матвей?

— Да, — коротко отвечает Градов и уже обращается к Киру: — Пошли.

Он ведёт брата по коридору, поддерживая под локоть. Я иду следом, на всякий случай. Кир спотыкается на ровном месте, и Градов ловит его с такой лёгкостью, будто брат весит не девяносто килограммов, а детскую игрушку. Мы доходим до спальни Кира. Градов открывает дверь, включает свет.

— Град, — заплетающимся голосом говорит Кир, когда они заходят внутрь. — Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Ты уже раз десять это сказал по дороге сюда, — ровно отвечает Градов.

— Нет, ты не понял. — Кир пытается повернуться к нему лицом, но чуть не падает. Градов снова его ловит. — Ты…

— Я понял, — перебивает Матвей. — Давай, дружок, ать-два — ножкой в спальню.

Я стою в дверях, наблюдая за этим цирком. Мой старший брат — спокойный, надёжный, вечно собранный Кирилл Соболев — сейчас напоминает пятилетнего ребёнка, который не хочет ложиться спать.

— Значит так, Кир, — Градов подводит его к кровати. — Всё мне скажешь завтра утром на трезвую голову. А если ты припрёшься завтра на лёд в четыре часа как зомби, у тебя будет и лёд, и земля.

— Ты знаешь, что ты сволочь? — обиженно спрашивает Кир.

— Америку не открыл. Давай в кровать.

Кир пытается стащить с себя толстовку. Руки не слушаются, он дёргает её вверх, потом в сторону, потом вообще запутывается в рукавах и начинает заваливаться. Градов ловит его в последний момент.

— Я сам, — бурчит Кир, вырываясь.

— Да, конечно, сам он, — фыркает Матвей.

— Град.

— Я за него, — спокойно отвечает Градов, помогая брату выпутаться из толстовки.

— Ты сейчас говоришь как Вадим Юрьевич из… — Кир замолкает, пытаясь вспомнить.

— Я понял, из «Молодёжки», — вздыхает Градов. — Всё, Кир, давай в кроватку.

— Не хочу, — капризным тоном заявляет брат. — Хочу тебе кое-что сказать.

— Давай с утра, ладно?

— Нет, я хочу сейчас.

— Кирилл Павлович, соизвольте лечь в кровать.

— Я тебя ненавижу, — говорит Кир с такой искренностью, что я почти верю. — Но люблю.

— Не новость. Всё, спать.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы не заржать. Вот это зрелище. Мой серьёзный, взрослый, ответственный брат, который всегда читает мне нотации о том, что надо есть вовремя и не терять ключи, сейчас лезет обниматься к Матвею Градову.

— Ты стоишь в дверях? — замечает меня Градов, не оборачиваясь.

— Наблюдаю за историческим моментом, — отвечаю я, давя смех. — Кирилл Соболев впервые в жизни напился до такого состояния.

— Не впервые, — возражает Градов, укладывая брата на кровать. — Просто ты не видела.

— А ты, получается, видел?

Он поворачивается ко мне. В тусклом свете комнаты его лицо выглядит жёстче, чем днём. Скулы, тени под глазами, взгляд уставший, но цепкий.

— За семь лет всякое бывало, — отвечает он коротко.

Семь лет. Они дружат семь лет. Я знала, что давно, но чтобы семь… Градов поднимает с пола толстовку Кира, аккуратно вешает на спинку стула. Потом подходит к брату, который уже начал посапывать, и поправляет одеяло. Этот жест — такой обыденный, такой… человеческий — никак не вяжется с образом «главного засранца универа». Я смотрю на него и не узнаю.

— Ты не похож на себя, — говорю я вслух.

— В каком смысле? — он выпрямляется.

— В смысле… — я кручу пальцем в воздухе, подбирая слова. — Обычно ты целуешься с девушками на парковке, а не укладываешь пьяных друзей в кровать.

Градов усмехается. Коротко, без тепла.

— Мир не чёрно-белый, Соболева.

— Я не говорила, что чёрно-белый. Я говорю, что ты не вписываешься в свою же репутацию.

— Может, ты просто плохо знаешь меня, — он проходит мимо меня в коридор.

Я иду за ним.

— Я тебя вообще не знаю.

— Вот и не делай выводов.

Мы выходим в прихожую. Папа уже там, стоит у двери.

— Спасибо, Матвей, — говорит папа. — Что привёз и что помог.

— Нормально, Павел Семёнович. Не в первый раз.

— Я знаю, — папа кивает. — Но всё равно.

Градов надевает куртку — чёрную, короткую, явно дорогую, но без логотипов.

— До свидания, — он открывает дверь.

— Подожди, — вырывается у меня.

Он оборачивается.

— Завтра в десять, да? — спрашиваю я.

— Ты же говорила, что не работаешь по утрам, — в его голосе проскальзывает что-то похожее на насмешку.

— Я передумала.

Он смотрит на меня. Несколько секунд. В упор.

— В десять, — повторяет он. — Не опаздывай.

Дверь закрывается. Я стою в прихожей и слышу, как внизу хлопает дверь подъезда, потом урчит двигатель машины, потом тишина.

— Ты знакома с ним? — спрашивает папа.

— Мы в паре на практике.

— А, — папа кивает. — Ну, тогда тебе повезло. Он хороший парень.

Я смотрю на папу.

— Ты говоришь про Матвея Градова?

— А что в нём такого? — папа поднимает бровь.

— Он… — я замолкаю. Что я могу сказать папе? Что Градов меняет девушек как перчатки? Что он главный засранец универа? Что я слышала, как он грубит преподавателям?

Но сегодня я видела другое. Я видела, как он вёл моего пьяного брата домой. Как поправлял одеяло. Как сказал «не в первый раз».

— Ничего, — отвечаю я. — Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи, Вероника.

Я возвращаюсь на кухню. Ноутбук на столе, йогурт уже тёплый. Я смотрю на экран — макет, над которым работала, кажется теперь чужим. Перед глазами — Градов, поправляющий одеяло на моём брате. «Мир не чёрно-белый, Соболева». Я закрываю ноутбук. Завтра в десять. Впервые за долгое время я не хочу опаздывать. И это пугает меня больше, чем любая потерянная вещь. Завтрак в доме Соболевых — это святое. Не потому что мы религиозные. А потому что мама — врач — свято верит, что правильное питание по утрам лечит всё: от простуды до душевных ран. И поэтому каждый день в восемь утра на столе появляется каша (сегодня овсяная), бутерброды с сыром, яйца, чай и её фирменный взгляд, которым она проверяет, едим ли мы достаточно. Сегодня за столом нас трое. Папа, я и мама. Папа читает новости с телефона, мама наливает чай, я ковыряю ложкой кашу и пытаюсь понять, успею ли я доделать макет до десяти утра.

— Ты сегодня какая-то тихая, — замечает мама.

— Думаю, — отвечаю я.

— О чём?

— О кернинге.

Мама вздыхает. Она не понимает, что такое кернинг, но знает, что это из моей дизайнерской сферы, и этого достаточно.

— Не перерабатывай, — советует она. — Твоя нервная система и так работает на пределе.

— Моя нервная система, мама, — это двигатель Formula 1 на холостых оборотах. Она всегда работает на пределе.

Папа усмехается, не отрываясь от телефона. И тут в кухню входит Кирилл. Он шатается. Это не преувеличение — он буквально идёт по диагонали, держась за стену одной рукой, второй потирая глаза. Волосы торчат во все стороны, футболка вылезла из джинсов, взгляд остекленевший. Он выглядит как зомби, которого достали из могилы и забыли положить обратно. Папа поднимает голову.

— О, алкоголик проснулся, — говорит он ровным тоном, без капли осуждения, но с такой долей иронии, что я едва не давлюсь чаем.

— Я нихера не помню, — сипит Кир, падая на стул. Буквально падая — как мешок с цементом.

Мама молча ставит перед ним тарелку с кашей и стакан воды. Она знает. Она врач. Она видела похмельных и не таких.

— Даже то, как ты признавался в любви Градову? — спрашиваю я невинным голосом.

Кир замирает. Медленно, очень медленно, он поднимает на меня глаза.

— Чего?

— Буквально, — я откидываюсь на спинку стула, наслаждаясь моментом. — Я помню каждое слово. «Град, ты знаешь, что я тебя люблю?» — я старательно копирую его вчерашнюю заплетающуюся интонацию. — И это было раз десять, если верить самому Граду.

— Ой, бля-я-ять, — выдыхает Кир и закрывает лицо руками.

— Молодой человек! — голос мамы режет воздух, как скальпель. — Имей совесть, не за столом!

— Мам, мне сейчас не до совести, — глухо говорит Кир из-под ладоней. — Мне сейчас стыдно.

— А должно быть стыдно за поведение, а не за слова, — назидательно отвечает мама. — И вообще, кто такой Град? Я его знаю?

— Это прозвище Матвея, — отвечает папа спокойно. — Тот, который два года назад помогал нам с книжным шкафом.

— А, высокий, темноволосый, — мама кивает. — Вежливый молодой человек. Помню.

Я смотрю на маму. Вежливый? Матвей Градов? Мы точно об одном человеке говорим?

— А ещё ты назвал его каким-то Вадимом Юрьевичем, — продолжаю я добивать брата.

Кир убирает руки от лица. В его взгляде — паника.

— Я серьёзно его назвал Казанцевым?

— А кто это? — спрашиваю я.

— Сериал такой есть, «Молодёжка», — Кир проводит рукой по лицу, пытаясь собрать остатки достоинства. — Это оттуда. Казанцев Вадим Юрьевич, директор клуба «Медведи». Там он постоянно говорил… — Кир замолкает, видимо, понимая, что объяснения делают только хуже.

— Ну хоть память не отшибло, — замечает папа и отпивает чай.

— Пап, ты не помогаешь, — стонет Кир.

— А я и не должен. Ты вчера напился как сапожник, тебя приволок домой друг, которого ты всю дорогу обнимал и признавался в любви. Я имею полное моральное право подкалывать тебя весь день.

— Весь день? — с ужасом переспрашивает Кир.

— Минимум.

Мама качает головой, но я вижу, как уголки её губ подрагивают. Она тоже сдерживает смех.

— Как я вообще домой добрался? — Кир пытается вспомнить. — Я помню, что мы сидели у Ника. Потом… Я что, сам за руль сел?

— Нет, — говорю я. — Тебя привёз Градов. Трезвый. И вёл тебя до спальни, потому что ты пытался раздеться прямо в коридоре.

— О господи, — Кир падает головой на стол.

— И чуть не грохнул торшер по пути, — добавляю я для полноты картины.

— Торшер? — мама хмурится. — Который от бабушки остался?

— Его спас Градов, — пожимаю я плечами. — Кир пошатнулся, торшер накренился, но Матвей его поймал. Торшер жив, Кир тоже.

— Хоть что-то, — мама вздыхает.

Кир поднимает голову. Глаза красные, на лице страдание.

— Я больше никогда не пью, — объявляет он торжественно.

— Слышали, — папа ставит чашку. — Записали.

— Я серьёзно.

— Ты серьёзно говоришь это каждые три месяца, — напоминает мама.

— Вот теперь точно последний раз.

— Кир, — я кладу руку ему на плечо, изображая сочувствие. — Ты вчера ещё сказал Градову, что ненавидишь его, но любишь. И это было самым связным, что ты произнёс за весь вечер.

Кир смотрит на меня с таким выражением, будто я только что сообщила ему, что его похоронят заживо.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знал масштаб катастрофы.

— Ты жестокая, — он отодвигает тарелку. — Я не могу есть.

— А надо, — мама возвращается к своей врачебной роли. — Похмелье не лечится голоданием. Ешь кашу, пей воду. И не смей даже думать об энергетиках.

— Я думаю только о том, как мне теперь смотреть Градову в глаза, — стонет Кир.

— Так не смотри, — философски замечает папа. — Ты же защитник. Будешь на льду в другом конце площадки.

— Пап, ты не понимаешь. Я назвал его Казанцевым. Казанцевым, блядь!

— Язык! — мама снова подаёт голос.

— Прости, мам.

Я наконец не выдерживаю и начинаю смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Кир смотрит на меня с предательским выражением лица, но я не могу остановиться.

— Ты бы видел себя, — сквозь смех говорю я. — Ты пытался снять толстовку и чуть не убился. Ты просил Градова, чтобы он… чтобы он… — я задыхаюсь от смеха.

— Чтобы он что? — мрачно спрашивает Кир.

— Чтобы он сказал тебе что-то важное, но ты забыл, что именно.

Кир снова закрывает лицо руками.

— Я больше никогда не приду в этот дом.

— Это твой дом, — напоминает мама.

— Тогда я больше никогда не выйду из своей комнаты.

— Как скажешь, — папа встаёт, собирая тарелки. — Но обед на кухне. Придёшь.

Кир издаёт звук, похожий на рыдание. Я допиваю чай и смотрю на время. Девять тридцать. Через полчаса у меня практика. С Градовым. И теперь я буду весь день вспоминать вчерашнее и пытаться не заржать ему в лицо.

— Я пошла собираться, — объявляю я и встаю.

— Удачи на практике, — желает мама.

— Не опоздай, — добавляет папа.

— Смотри не потеряй бейдж, — напоследок ворчит Кир.

Я останавливаюсь в дверях и оборачиваюсь.

— Кир, а ты сам-то сегодня на тренировку?

— Да, — он вздыхает. — В четыре.

— Градов сказал, что если ты припрёшься на лёд как зомби, у тебя будет и лёд, и земля.

Кир смотрит на меня.

— Он серьёзно сказал?

— Абсолютно.

— Вот же сука, — шепчет Кир, но в его голосе нет злости. Есть что-то другое. Уважение? Стыд? И то, и другое.

— Язык! — с кухни снова раздаётся мамин голос.

— Прости, мам!

Я ухожу в свою комнату, всё ещё улыбаясь. За окном — серое ноябрьское утро. Дождь перестал, но небо всё такое же тяжёлое. Я натягиваю джинсы, свитер (не тот, вчерашний — этот чистый), нахожу носки (с первой попытки, рекорд!), собираю рюкзак. Бейдж. Я смотрю на него несколько секунд, потом цепляю на свитер. Всё. Сегодня — второй день практики. Сегодня — работа с Градовым. И я понятия не имею, чего ожидать. Вчера он поправлял одеяло на моём брате. Сегодня он будет писать код в кабинете 405.

Я выхожу из дома, натягиваю наушники и иду на остановку. В десять ноль-ноль я должна быть в бизнес-центре. И я не опоздаю. Впервые за долгое время — не опоздаю. Я выхожу из подъезда, и ноябрьский воздух бьёт в лицо холодной свежестью. После вчерашней мороси сегодня сухо. Серое небо всё так же давит на город, но хотя бы не льёт. Я натягиваю капюшон, вставляю наушники и включаю плейлист — тот самый, с тяжёлым басом, который заставляет мозг проснуться и работать. До остановки идти пять минут.

Я успеваю переслушать две песни, трижды проверить, на месте ли бейдж, один раз — кошелёк, и один раз — телефон. Всё при мне. Это маленькая победа, и я мысленно засчитываю её в свою копилку. На остановке народу немного. Две девушки из параллельного потока, парень в наушниках (наших, дизайнерских), пожилая женщина с авоськой. Я встаю в сторонку, чтобы никому не мешать своим вечным ёрзанием. Автобус приходит через семь минут. Я успеваю сесть, найти удобное место у окна, вытащить ноутбук и открыть макет, чтобы ещё раз посмотреть на него свежим взглядом. Сетка. Я смотрю на неё и понимаю, что вчерашний вариант — полная лажа. Главный блок съехал, отступы плывут, и вообще всё выглядит так, будто верстал не я, а моя уставшая после дедлайна копия. Я начинаю править прямо в автобусе. Это моё суперспособность — работать в любых условиях. В автобусе, в очереди в столовую, на паре, которую я уже выучила наизусть. Мозгу всё равно, где концентрироваться — главное, чтобы было что-то, что его зацепит. Сегодня его зацепила сетка. И мысли о Градове. Мысли о Градове — отдельная вкладка, которую я пытаюсь закрыть, но она открывается снова и снова. Как он вёл моего брата домой. Как поправлял одеяло. Как сказал «не в первый раз». Я вспоминаю его лицо в тусклом свете комнаты — уставшее, жёсткое, но не злое. Он выглядел… усталым. Не от того, что тащил пьяного друга, а от чего-то более глубокого. Я трясу головой, возвращаясь к макету. Не надо думать о Градове. Он — напарник на две недели. Проект — лендинг. Всё остальное — не моё дело. Автобус подъезжает к остановке у бизнес-центра. Я собираю вещи, проверяю бейдж (на месте), выхожу.

Здание встречает меня стеклом и бетоном. Я прохожу через турникет (бейдж сработал, ура, я не идиотка), поднимаюсь на лифте на четвёртый этаж и иду по длинному коридору к кабинету 405. За стеклянной дверью уже несколько человек. Я вижу двух программистов из параллельной группы — они сидят за дальним столом, что-то оживлённо обсуждают. В углу — девушка-дизайнер с рыжими волосами, она раскладывает на столе маркеры и стикеры.

Градова пока нет. Я выдыхаю.

Сажусь на своё место у окна — то же, что и вчера. Включаю ноутбук, открываю фотошоп и продолжаю править сетку. Десять ноль-ноль. Градова нет. Десять ноль-пять. Нет. Десять десять. Я начинаю закипать. Он сам назначил время. Он сказал «не опаздывай». А сам? Я достаю телефон, смотрю на экран. Сообщений нет. Кирилл вчера так и не пришёл в себя? Или Градов решил проспать практику? Десять пятнадцать. Дверь открывается. Матвей Градов входит в кабинет с таким видом, будто он здесь главный. Куртка расстёгнута, под ней — чёрная футболка, джинсы, кеды. Рюкзак на одном плече. Волосы чуть влажные — видимо, только из душа. Он не извиняется. Не объясняет. Просто идёт к столу, садится, достаёт ноутбук. Я смотрю на него. Он чувствует мой взгляд, поднимает голову.

— Что? — спрашивает коротко.

— Ты сказал в десять.

— А я опоздал, — он пожимает плечами. — Бывает.

— Ты сказал «не опаздывай».

— А я могу. Я тебе не подчиняюсь.

Я открываю рот, чтобы ответить что-то едкое, но он перебивает:

— Давай работай. Сетку принесла?

Я закрываю рот. Смотрю на него. Он смотрит на меня. В его взгляде — никакой насмешки. Только усталость и лёгкое раздражение. Усталость — такую же я видела прошлой ночью. Я сглатываю готовую колкость.

— Принесла, — говорю ровно. — Но она сырая. Вчерашний вариант не подходит.

— Показывай.

Я поворачиваю ноутбук к нему.

Он смотрит на экран. Долго. Внимательно. Я вижу, как его взгляд скользит по линиям, по блокам, по отступам.

Я не привыкла, чтобы кто-то так внимательно рассматривал мои макеты. Обычно я работаю одна. Иногда показываю Лизе, но Лиза — подруга, она скажет «красиво» даже если это ужасно. Градов не скажет «красиво». Он вообще молчит. Целую минуту. Потом говорит:

— Сетка хорошая. Но тут, — он тыкает пальцем в экран, — главный блок надо выше. Пользователь не должен скроллить, чтобы увидеть суть.

— Это стандартная практика — размещать CTA ниже фолда, — возражаю я.

— Для кого стандартная? — он смотрит на меня. — Для дизайнеров, которые никогда не тестировали свои макеты на реальных пользователях. Подними.

Я смотрю на него. Он говорит уверенно. Так, будто знает, о чём речь.

— Ты разбираешься в юзабилити? — спрашиваю я.