Город, который стирает имена

Пролог

Красная лампа мигнула 3 раза и погасла. Женщина не сразу поняла, что темнота стала полной. Ещё секунду на месте увеличителя висел багровый прямоугольник, потом исчез и он. За стеной продолжал вращаться барабан установки – низко, с перебоями, будто тяжёлое колесо катилось по пустому коридору.

– Не двигайся, – сказал мужчина рядом.

Его голос был ближе, чем она ожидала. Женщина протянула руку и коснулась мокрой ткани рубашки. Вода текла с потолка: пожарная система сработала поздно и теперь заливала лабораторию с такой яростью, словно могла смыть случившееся вместе с копотью и химической сладостью перегретого проявителя.

– Я стою.

– Нет. Ты идёшь к раме.

Она посмотрела вниз. Носок ботинка оказался за жёлтой полосой на полу. Ещё шаг – и ладонь легла бы на металл, от которого тянуло холодом, не похожим на сквозняк. Женщина отступила. В кассете сухо щёлкнула пластина.

– Установка работает без питания, – сказал мужчина.

– Я заметила.

Он назвал её по имени, но первый слог утонул в гуле барабана. На секунду в голове открылось белое место – ровная, безупречно освещённая пустота. Женщина забыла, где находится и почему пальцы дрожат. Память вернулась рывком: ночная лаборатория, люди в соседних комнатах, обещание убрать боль без потери личности, спор у пульта и изображение девушки, которое поворачивало голову между 2 экспозициями.

– Нужно разбить матрицу.

– Поздно. Контур уже замкнулся на тебе.

В дверном проёме вспыхнул аварийный фонарь. На миг она увидела рассечённую скулу мужчины, его левую руку, прижатую к боку, и сотрудницу с папкой архивных карточек под курткой. Листы размокли, чернила стекали вниз чёрными нитями.

– Руководитель отдела ушёл, – сказала сотрудница. – Забрал контейнеры и резервные пластины.

– Пока рама держит меня, ему не нужны контейнеры.

Мужчина понял раньше сотрудницы.

– Нет.

На металлическом столе лежал лист, прижатый стеклянной линейкой. Женщина написала его до запуска опыта, когда ещё надеялась остановить подачу раствора и сохранить доступ к собственной памяти. Почерк расплылся, подпись оставалась чёткой.

– Я согласилась на аварийный протокол.

– Не на полное удаление.

– На разрыв маршрута. Лаборатория, отдел, лица, которые ведут к установке. Всё.

Вода на полу потянулась к контактной раме тонкими дорожками. За стеной перестали кричать. Тишина означала не безопасность: люди в соседних комнатах уже теряли то, что установка выбрала для чужой конструкции.

– Мы можем изолировать способность, – сказал мужчина.

– Вы уже изолировали 6 человек. Один перестал узнавать детей, другая забыла музыку, третий не мог вспомнить дорогу домой. Не произноси это слово так, будто оно ничего не отнимает.

Сотрудница отвернулась. Женщина не была уверена, действительно ли увидела этот жест: настоящее уже смешивалось с чужими воспоминаниями и изображениями на мокрых пластинах.

Из аппаратной донёсся женский голос. Нечёткий, собранный из нескольких тембров:

– Папа?

Папка выпала из рук сотрудницы.

Женщина шагнула к мужчине. Он не удерживал её, только встал между ней и рамой. Такой способ защиты она ещё могла принять.

– Проведи протокол. И не оставляй обходного пути.

– Я не уверен, что после удаления ты останешься в безопасности.

– Тогда запиши риск. Не превращай его в право решать за меня.

Он взял лист и прочитал до конца. Внизу были 3 запрета: не восстанавливать без нового согласия; не наблюдать за жизнью после процедуры; не сохранять отдельный фрагмент как страховку.

– Обещай, – сказала женщина.

Пауза длилась дольше, чем позволял гул установки.

– Обещаю.

Сотрудница поставила на стол резервную кассету. Красный индикатор мигал, хотя аппарат был отключён. Плёнка записывала их голоса с опережением на несколько секунд. Сначала женщина услышала собственное: «Начинай». Потом произнесла это вслух.

– Он фиксирует не звук, – сказала она. – Намерение.

Мужчина вытащил кассету, но катушки продолжили вращаться у него в ладони. На плёнке проступила серебряная полоса. Установка знала принятое решение и подталкивала к нему, как светлое пятно на снимке притягивает взгляд.

– Если я передумаю, остановишься?

– Да.

Она услышала ложь, которую он говорил не ей, а себе. Он остановился бы, пока мог считать остановку спасением. Потом назвал бы страх чрезвычайной необходимостью.

Женщина сняла с шеи цепочку с ключом и положила ему на ладонь.

– После не приходи ко мне человеком, который знает слишком много. Не превращай мою жизнь в комнату ожидания.

– Я не смогу сделать вид, что тебя нет.

– Я не прошу забыть. Я прошу не владеть последствиями.

В воде отразилась лаборатория до пожара: целые стены, сухой пол, человек у пульта. В отражении он смотрел прямо на них, хотя реальный коридор за спиной был пуст.

– Он внутри связи, – сказала сотрудница. – Остались минуты.

Женщина сама закрепила датчик у виска. Руки дрожали, и 1-й контакт не защёлкнулся. Мужчина помог только после короткого кивка.

– Назови меня.

Он открыл рот. Барабан ударил по креплению, и имя снова исчезло в металлическом гуле. Процедура началась с запаха мокрой бумаги. Потом пропала схема коридора, лица у пульта, причина пожара. Последним держалось ощущение, что рядом находится человек, которому она доверяла выполнить просьбу и не доверяла пережить её без нарушения.

Перед тем как белое место закрыло лабораторию целиком, женщина увидела у него в руке тонкую стеклянную полоску. На серебре сохранялась 1 линия её голоса. Мужчина спрятал полоску в металлический футляр. Она успела понять, что он нарушил обещание.

Через секунду уже не знала, кому оно было дано.

Глава 1. Серебро на стекле

Пыль на стеклянном негативе лежала неравномерно: по краям плотнее, в центре – тонким серым слоем, сквозь который едва угадывались лица. Анна не стала сразу снимать её кистью. Сначала поставила пластину на чёрный бархат, включила боковой свет и сделала 4 технических кадра. Пыль могла закрывать трещину эмульсии; неосторожная очистка превращала повреждение в работу реставратора, а не времени. Клиент ждал у окна и каждые полминуты проверял телефон без экрана.

– Её можно восстановить? – спросил он.

– Изображение – скорее всего. Историю на нём – только частично.

– Мне нужно увидеть всех.

Анна подняла взгляд. Мужчина сказал не «лица», а «всех».

– Кто изображён?

– Семья Воронцовых. Фотостудия принадлежала моему прадеду.

– А вы?

Он провёл большим пальцем по краю коробки.

– Павел.

Фамилию не назвал. Анна отметила это в договоре как вопрос, который уточнит позже. Она привыкла, что люди приносят семейные архивы вместе с неловкостью: незаконные дети, вторые браки, родственники, которых после ссоры вырезали ножницами. Никакая мистика для этого не требовалась.

– Не ретушируйте пустые места, – добавил Павел. – Даже если покажется, что там должен быть человек.

Анна решила, что он говорит о повреждённом участке слева. Слово «пустым» прозвучало странно: на пластине пока не было ничего, что требовалось оставить. Анна поставила пластину вертикально в держатель и направила боковой свет. На эмульсии проступили царапины, 2 скола и отпечаток пальца, оставленный задолго до того, как люди научились бояться цифровых следов. Самое опасное повреждение находилось у нижнего края – тонкая трещина доходила почти до изображения женского платья.

– Мыть нельзя, – сказала она.

Клиент сидел по другую сторону рабочего стола, положив ладони на колени. Пальто он не снял, хотя в студии было тепло. С него пахло мокрой шерстью и речной водой.

– Почему?

– Эмульсия отслаивается. Вода доберётся под неё, и часть изображения уйдёт вместе с грязью. Сначала сухая очистка, потом сканирование в высоком разрешении. Ретушь сделаю на цифровой копии. Оригинал останется таким, какой есть.

– А лица восстановите?

– То, что сохранилось. Придумывать недостающие черты я не буду.

Мужчина кивнул, будто именно этого ответа и ждал. На вид ему было около 50, но Анна не могла удержать его возраст в голове. Стоило отвлечься, и лицо становилось неопределённым: то усталым, то почти молодым. Она списала это на свет. В июне Невенск редко бывал по-настоящему тёмным, и даже в пасмурный день окна студии отдавали холодной белизной.

Коробку он принёс старую, из плотного картона, перевязанную выцветшей лентой. Внутри лежали 18 стеклянных пластин, каждая в бумажном конверте. На конвертах – даты и фамилия «Воронцовы». Почерк менялся от аккуратного дореволюционного до резкого, шариковой ручкой.

– Все снимки семейные? – спросила Анна.

– Большинство. Этот самый важный.

Он указал на пластину в держателе.

На ней была семья из 7 человек перед фотостудией. Вывеску прочитать не удавалось: буквы пересекала трещина. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в светлых платьях, подросток в матросской блузе. Слева стоял человек, чуть отделённый от остальных. Его лицо оказалось смазано, хотя складки пиджака и пуговицы были резкими.

– Длинная выдержка? – предположил клиент.

– Тогда смазалось бы всё тело. Или хотя бы воротник. Здесь похоже на повреждение эмульсии.

Анна увеличила лупу. Вокруг головы тянулась тонкая серповидная полоса, как след пузырька воздуха при проявке. Она видела такие дефекты, но ни один не выглядел настолько правильным.

– Кто это?

– Мой дед.

– Имя?

Мужчина ответил не сразу.

– Павел Воронцов.

Анна записала фамилию в бланк заказа, затем попросила телефон и электронную почту. Клиент продиктовал данные, не доставая мобильного. В графе «особые пожелания» попросил сохранить оригинальный размер отпечатков и не использовать автоматическое дорисовывание.

– Разумный человек, – сказала Анна. – Алгоритмы иногда добавляют родственникам чужие уши.

Он улыбнулся. Улыбка быстро исчезла.

– Сколько времени?

– Первичная оценка – 3 дня. Весь архив – около 3 недель. Если на остальных пластинах такая же эмульсия, может быть дольше.

– У нас нет 3 недель.

Фраза прозвучала слишком серьёзно для семейных фотографий. Анна подняла взгляд.

– Тогда начну с этой. Но спешка стеклу не полезна.

– Я не о стекле.

За окном прошёл трамвай. Витрина дрогнула, на полках звякнули рамки. Мужчина повернулся на звук, и Анна заметила за его ухом небольшое тёмное пятно, похожее на засохший проявитель.

– Простите?

– Ничего. Позвоните, когда увидите, что меняется.

– Что именно должно меняться?

Он встал. Стул остался сухим, хотя пальто клиента было мокрым.

– Вы заметите.

Анна не любила загадочных заказчиков. Обычно за загадочностью скрывалось требование сделать из бабушки кинозвезду или незаметно убрать из семейного портрета бывшего супруга. Она проводила мужчину до двери, проверила, как он спускается по 3 каменным ступеням, и вернулась к бланку. В графе «имя заказчика» стояло: Павел Воронцов. Она была уверена, что он назвал так деда.

Анна вышла на крыльцо. Узкий двор-колодец был пуст. До арки мужчина не успел бы дойти: она находилась в 30 м, за поворотом. С карниза капала вода, в раскрытом окне 2-го этажа кто-то встряхивал половик.

– Артём! – позвала Анна.

Дверь соседней мастерской открылась. Артём Круглов показался с деревянной рамой в руках и карандашом за ухом.

– Если это опять про мой компрессор, он сегодня ведёт себя прилично.

– Мужчина только что вышел. В сером пальто. Видел?

Артём посмотрел к арке.

– Нет. Я 5 минут у двери стою.

– Ты был внутри.

– С открытой дверью. У меня лак сохнет. А что, не заплатил?

– Оставил заказ.

– Тогда пусть исчезает на здоровье.

Анна вернулась в студию. Шутка зацепилась неприятно, но быстро растворилась в привычных действиях. Она присвоила заказу номер, сфотографировала состояние каждой пластины, надела нитриловые перчатки и начала сухую очистку мягкой кистью. Работала без музыки: при старом стекле важнее слышать, как кисть проходит по поверхности. Если эмульсия начинала шелушиться, звук становился чуть более шероховатым.

К 6 вечера она закончила 4 пластины. Дождь усилился, свет во дворе стал густым и серым. Артём принёс чай в кружке с треснувшей ручкой и остановился у сканера.

– Семейная хроника?

– Похоже. Студия «Фотография Северного света», начало прошлого века.

– Красивое название. Нам надо объединиться. «Светотень и Северный табурет».

– Твоя мастерская называется «Круг».

– Потому что я был молод и верил в лаконичность. Теперь мне 33, я верю в понятные вывески и авансы.

Анна открыла предварительный скан. На мониторе появилось изображение семьи. Плотность негатива была высокой, поэтому она выровняла экспозицию и убрала общий цветовой оттенок, не касаясь локальной ретуши.

– Смотри, – сказала она. – Видишь мужчину слева?

– Вижу костюм. Лицо будто тёрли ластиком.

– На стекле нет потёртости.

Артём наклонился ближе.

– Может, двойная экспозиция?

– Тогда были бы контуры второго изображения.

Он отпил чай и пожал плечами.

– Значит, твоя любимая категория: «дорого, долго и непонятно».

После его ухода Анна сделала контактную печать. Не потому, что это требовалось для заказа – цифрового скана было достаточно, – а из упрямства. Бумага под увеличителем позволяла увидеть тональные переходы иначе. В красном свете лабораторного уголка движения становились медленнее, точнее. Анна выставила время, положила бумагу в проявитель и слегка качнула кювету.

Сначала проступила вывеска. Потом окна, белые лица женщин, линия мостовой. Мужчина слева появился последним.

На первом отпечатке у него не было глаз. Анна выключила таймер. Взяла лупу, проверила исходную пластину. Глаза на негативе были – слабые, но различимые. На скане тоже.

Она сделала второй отпечаток, увеличив экспозицию на 2 секунды. На этот раз исчезли нос и рот. Анна достала бумагу щипцами раньше срока. Изображение продолжило проявляться в фиксаже, что было невозможно. Серповидный дефект вокруг головы стал темнее. Граница лица расползалась, захватывая воротник.

Она включила белый свет и сравнила отпечатки. На первом уже не было всей головы. На втором фигура мужчины истончилась, словно за ней проступала кирпичная стена. Анна быстро открыла исходный скан. Пустое место слева от семьи.

Она проверила историю файла. Скан был создан 2 часа назад, исходные данные не менялись. Открыла резервную копию на отдельном диске – тот же результат. Повернулась к стеклянной пластине. На ней мужчина ещё стоял, но контур его плеча дрожал, будто изображение находилось под водой.

Анна сняла перчатку и коснулась холодного края. Боль ударила под левый глаз. Не острая – тяжёлая, тянущая, знакомая по мигреням, которые начались 8 лет назад. Вместе с ней пришёл запах: перегретый металл, мокрая бумага и химическая сладость старого проявителя. На секунду студия исчезла. Перед Анной была дверь с табличкой «Лаборатория 4». Чья-то ладонь прижимала её к красной стене. Мужской голос говорил: «Не смотри на пластину».

Она отдёрнула руку. Видение пропало. На столе лежало стекло, за окном гремел трамвай, чай Артёма остывал рядом со сканером. В нижней части негатива появился новый штрих. Анна решила, что это трещина, но линия сложилась в буквы.

НЕ ДАЙТЕ ИМ ЗАБЫТЬ. Она моргнула. Надпись исчезла. Анна не доверяла глазам, когда рядом был прибор. Она снова установила пластину в сканер, отключила автоматическую коррекцию, выбрала 16-битный режим и сделала проход без повышения резкости. Затем другой – с обратной стороны стекла. Если изображение разрушалось физически, изменения должны были отличаться. Они не отличались.

Она открыла файлы на старом ноутбуке, который не подключался к сети. Мужчины не было и там. В журнале программы сохранилась странность: область слева занимала больше данных, чем пустая мостовая. Файл «помнил» фигуру, которую не показывал. Анна распечатала контрольную шкалу и положила рядом с негативом. На бумаге ничего не изменилось. Значит, дело было не в свете, влажности или химии. Она произнесла это вслух, как делала при сложной реставрации: перечисляла исключённые причины, пока страх не превращался в задачу.

– Исходник есть. Изображения нет. След данных есть, – сказала она. – Человек был.

Слова прозвучали нелепо, но после них стало легче.

Она позвонила Никите. Тот не ответил, прислал сообщение: «На записи. Если пожар – звони 2 раза». Анна набрала снова и отключилась до соединения. Не пожар. Пока ещё нет.

В шкафу нашлась её старая плёночная камера. Анна сфотографировала негатив на просвет, прокрутила плёнку вручную и подписала кадр карандашом. Аналоговая страховка казалась суеверием, но цифровым копиям она уже не верила. Затем записала в журнал: время, температуру, состав раствора, положение пластины. В графе «наблюдение» вывела: «Фигура исчезает независимо от носителя».

Рука остановилась. Она не написала «человек». Профессиональная осторожность держалась за слово «фигура», как за поручень. За дверью кто-то прошёл. Тень пересекла матовое стекло и остановилась у ручки. Анна ждала стука. Его не было. Когда она открыла, двор оказался пустым, но на нижней ступени лежала мокрая бумажная лента от коробки Воронцова.

Лента была разрезана, хотя Анна развязала узел и оставила её на столе. Вернувшись, она увидела, что узел по-прежнему лежит рядом с коробкой. 2 одинаковые ленты. Одна сухая, другая с улицы. На мокрой проступала надпись: «Павел Аркадьевич, не Павел Сергеевич».

Анна не знала ни одного Сергеевича. Но стоило прочитать, как в памяти возник клиент, представившийся Павлом Сергеевичем Воронцовым. Через секунду отчество исчезло. Она осталась с уверенностью, что только что потеряла конкретный факт. Анна положила мокрую ленту в пакет, подписала время и решила утром проверить камеры. Потом снова посмотрела на стекло. Пустое место казалось слишком ровным – композиция тянула взгляд к отсутствию, словно фотограф заранее оставил пространство для того, кого однажды не станет.

И вслед за надписью со стеклянной пластины пропал человек.

Глава 2. Человек без визита

Утром Анна нашла договор в папке «Текущие заказы». Бумага лежала там, куда она положила её вечером, но была чистой. Она проверила лист на просвет. Вдавленные линии ручки сохранились: дата, стоимость, 9 букв фамилии. Анна заштриховала бумагу мягким карандашом на отдельной кальке, не касаясь оригинала. Проявилось «Воронцов», затем буквы начали расползаться прямо под графитом.

Она сфотографировала результат. На экране телефона фамилия уже отсутствовала. Тогда Анна переписала её от руки в блокнот и добавила: «Я лично слышала имя Павел. Мужчина был в сером плаще, левый манжет испачкан фиксажем». Конкретные наблюдения держались лучше общего утверждения «клиент существовал».

Артём заглянул из соседней мастерской с пачкой шурупов.

– Ты вчера поздно закончила?

– После 10.

– Одна?

– С клиентом.

– Я заходил за удлинителем. Тут никого не было.

Анна показала ему вмятину на кресле, мокрый след у двери и коробку негативов.

– Коробку видел, – сказал Артём. – Думал, ты принесла.

– А кресло?

– Старое кресло всегда так выглядит.

Через 2 минуты вмятина расправилась. Мокрый след высох, не оставив грязи. Коробка осталась. Анна написала на её крышке: «Принёс Павел Воронцов». Чернила держались. Пока она знала не только факт, но и действие, след не исчезал полностью.

Не пустой – на листе сохранились линии таблицы, номер заказа и её подпись. Данные клиента исчезли так аккуратно, будто их никогда не печатали. Только в графе даты проступали цифры: 27 июня. Год менялся, пока Анна смотрела. Сначала 2026, потом последняя цифра расплылась и стала похожа на 8.

Она сфотографировала лист. На экране телефона дата оказалась обычной.

– Отлично, – сказала Анна пустой студии. – Теперь ещё и бумага издевается.

Ночью она почти не спала. Убрала негатив в металлический шкаф, проверила замок 4 раза и всё равно проснулась в 3:17 от уверенности, что в лабораторном уголке работает увеличитель. Домой она не поехала – уснула на диване в комнате для клиентов, под пледом, который пах пылью и кофе. Первым делом Анна открыла программу учёта. Заказ № 418 существовал, но поля клиента были пустыми. В журнале звонков отсутствовал номер Воронцова. Переписка, которую она помнила – 2 коротких сообщения о времени визита, – исчезла. Корзина была очищена в 4:03, хотя телефон лежал рядом с ней в авиарежиме.

Она позвонила оператору. Девушка на линии вежливо сообщила, что соединений с продиктованным номером не зафиксировано, а сам номер не распределён абоненту.

– Вчера он работал.

– Возможно, вы ошиблись цифрой.

Анна не ошибалась в цифрах клиентов. Она могла забыть, зачем вошла в комнату, оставить ключи в холодильнике, однажды пришла на встречу на неделю раньше. Но телефон, адрес, параметры съёмки запоминала с фотографической точностью, пока заказ не был закрыт. Это было частью работы. Она поднялась на 2-й этаж к Тамаре Ивановне, которая знала всё о дворе – от просроченных платежей управляющей компании до романа жильца из квартиры 7 с женщиной, носившей жёлтый зонт.

– Вчера около 3 ко мне заходил мужчина, – сказала Анна. – Серое пальто, высокий, лет 50. Вы были у окна.

– Вчера дождь был.

– Именно.

– Я при дожде окна не открываю.

– Вы выбивали половик.

Тамара Ивановна посмотрела с искренней обидой.

– Я половики не выбиваю с 2021 года. У меня пылесос с турбощёткой.

У неё действительно был пылесос с турбощёткой. Тамара Ивановна рассказывала о нём каждому, кто задерживался на лестнице дольше 20 секунд.

– Может, позавчера? – спросила она уже мягче. – Ты бледная. Опять свои головные боли?

Анна спустилась, не ответив.

Камера над входом записывала непрерывно. На видео в 14:58 Анна открыла дверь, постояла на пороге и отступила, пропуская кого-то внутрь. Никого не было. В 15:37 дверь снова открылась. Анна повернула голову к пустому месту на уровне лица, что-то сказала и закрыла дверь.

Она посмотрела запись 3 раза. На четвёртый выключила звук: собственный голос, вежливо произносивший «до свидания», пугал сильнее пустого кадра. Артём пришёл в 10 с пакетом булочек и спросил, почему она ночевала в студии.

– Откуда знаешь?

– Свет горел. И ты в той же рубашке.

– Ты видел вчера клиента?

– Какого?

– Мужчину в пальто. Я тебя спрашивала.

Артём положил пакет на стойку.

– Ты спрашивала, не шумит ли компрессор.

– Нет. Потом. Я вышла во двор.

– Ань, ты точно нормально себя чувствуешь?

Она не ответила. Открыла шкаф и достала негатив. Пустое место на снимке сохранилось. Семья стояла теснее, чем вчера, словно композиция всегда была рассчитана на 6 человек.

– Здесь был мужчина, – сказала Анна.

Артём взял лупу.

– Откуда ты знаешь?

– Я его видела.

– На снимке?

– И в этой комнате.

Он перестал улыбаться.

Артём знал о её провалах в памяти. После аварии 8 лет назад врачи называли их последствием черепно-мозговой травмы, хотя на обследованиях не нашли ничего, кроме старого шрама у виска. Обычно выпадали мелочи: название улицы, разговор, кусок фильма. Однажды Анна не вспомнила месяц жизни, но записи в календаре и фотографии помогли восстановить его почти полностью. Почти – слово, которым она научилась прикрывать страх.

– Позвони Никите, – сказал Артём. – Пусть приедет.

– Не надо делать из этого семейный совет.

– Тогда к врачу.

– Врач не объяснит, почему меня не видно разговаривающей с человеком на камере.

– Именно поэтому к врачу.

Анна забрала у него лупу.

– Мне нужно найти фотостудию с вывески.

– Какую вывеску?

Она поднесла негатив к свету. Трещина пересекала название, но теперь буквы читались лучше: «Северный свет. К. М…» Последняя часть была стёрта.

– В городском архиве могут быть адресные книги, – сказала Анна.

– Я поеду с тобой.

– У тебя заказ.

– И у тебя заказ. Клиент-призрак не оставил аванс, между прочим.

Артём шутил, когда не знал, как помочь. Анна знала эту привычку и обычно принимала её с благодарностью. Сейчас каждое слово будто толкало негатив ближе к краю стола.

– Я сама.

Она убрала пластину в плоский футляр, сделала 3 резервные фотографии на разные носители и оставила Артёму ключ от студии. По дороге к архиву позвонила брату. Никита ответил после 6-го гудка. На фоне звучала музыка – один и тот же фрагмент виолончели повторялся, каждый раз обрываясь на высокой ноте.