Город, который стирает имена
- -
- 100%
- +
– Если сказать сейчас, воспоминания могут вернуться каскадом.
– Тогда сообщи границы неизвестности. Не историю целиком. Например: «Мы были близки, я участвовал в удалении, полное восстановление опасно».
– Этого достаточно, чтобы она потребовала всё.
– Имеет право потребовать. Ты имеешь право объяснить последствия и отказаться проводить процедуру без подготовки.
Глеб посмотрел на дверь, за которой звучал голос прежней Анны.
– Вы говорите так, будто сами верите в её право выбора.
– Я верю в теории. На практике обычно выбираю город.
– Город не просил вас выбирать за него.
– Города вообще редко формулируют просьбы. Они просто потом живут с нашими решениями.
Зорина открыла служебный журнал и добавила запись: «Светлова уведомлена о наличии личной связи с сотрудником Северином. Детали отложены по причине угрозы активации. Решение подлежит пересмотру каждые 6 часов».
Раньше такие отсрочки не имели срока. Они превращались в годы.
– Через 6 часов, – сказала она, – либо расскажешь больше, либо письменно объяснишь, почему снова нет.
Глеб подписал. В тот момент он ещё думал, что время можно разделить на безопасные отрезки и тем самым избежать главного выбора.
– Ты нарушил режим секретности 4 раза за 2 часа.
– Считал 3.
– Признание знакомства, подтверждение объекта, информация о проводнике и статистика, которую ты почти назвал.
– Последнее не нарушение, а намерение.
– Не остри.
– Я не острю.
Зорина устало сняла очки.
– Ты не можешь вести это дело.
– Другого сотрудника она не подпустит.
– Тебя подпустит, пока не узнает правду.
– Поэтому должна узнать от меня.
– После стабилизации.
– 8 лет назад мы тоже ждали подходящего момента.
Зорина положила ладонь на дверь фонда.
– 8 лет назад твоя неспособность выполнить процедуру до конца оставила нам живой канал к установке Маркелова.
– И сохранила Анне личность.
– Это неизвестно. Возможно, именно твой фрагмент позволил ему вернуться.
Глеб смотрел на латунную табличку «Ноль». За дверью хранились контактный отпечаток их ладоней, восковая запись имени Анны, её письмо и 17 минут памяти, которые он должен был уничтожить. Он спрятал их под видом контрольного объекта, подделал 2 подписи и 8 лет приходил проверять пломбу по понедельникам.
– Голос включился, когда Никита принёс память Лидии, – сказал он. – Канал активирован с другой стороны. Не объектом.
– Тем хуже.
– Маркелов собирает её заново.
Зорина не возразила. Значит, думала о том же.
– Воронцов был связан с пожаром, – продолжил Глеб. – Никита получает чужие фрагменты. Следующий шаг – найти остальных из списка.
– Список закрыт.
– Уже нет. Карточка Воронцова изменилась.
– Совет не разрешит поднимать дело.
– Тогда обойдём совет.
– «Мы»?
– Ты можешь остановить меня.
Зорина посмотрела на него долгим взглядом.
– Могу. Но не стану. Пока.
Она достала ключ из цепочки и протянула ему.
– Фонд аварийных свидетельств. 30 минут. Софью не посвящать.
– Она всё равно узнает.
– Тогда пусть у неё будет возможность честно сказать, что я не разрешала.
Глеб взял ключ.
– Почему помогаешь?
– Потому что 8 лет назад я выбрала Архив. Иногда правильное решение выглядит хуже неправильного только потому, что ты прожил с ним достаточно долго.
Наверху хлопнула дверь. Анна уходила.
Глеб поднялся следом и увидел её через стекло вестибюля. Она стояла на набережной рядом с Артёмом. Тот накинул ей на плечи куртку и что-то говорил, размахивая руками. Анна не слушала. Смотрела на чёрную воду.
Глеб вспомнил, как однажды она призналась, что боится не смерти, а момента, когда близкие перестанут точно помнить её голос. Тогда он сказал, что будет помнить за всех. Самоуверенное обещание человека, ещё не знавшего цену памяти. В кармане завибрировал служебный жетон. На экране появилась строка: «Объект Ноль: изменение состава».
Глеб вернулся к двери фонда. Пломба оставалась целой. После ухода Анны Глеб просмотрел запись её появления в Архиве. На камере она шла по коридору, заранее обходила балку, касалась стены в месте, где раньше висела схема эвакуации. Возвратная память проявлялась в моторике быстрее образов. Маркелов рассчитывал на это: тело приводило Анну к установке, даже когда разум отказывался.
Глеб открыл старый журнал наблюдений. Первые 2 года после «Тишины» он записывал всё: приступы, повторяющиеся сны, случайные фотографии красных дверей. Потом Зорина запретила личное наблюдение, и он перешёл на редкие отчёты системы. Запрет был справедливым. Он всё равно находил причины проверить.
В 2023 году Анна открыла «Светотень». Глеб увидел вывеску в городской базе разрешений и 3 дня ходил по противоположной набережной, не приближаясь. Однажды она вышла с чашкой кофе, засмеялась словам Артёма и не посмотрела в его сторону. Он испытал облегчение – и ревность к жизни, где его не было. После этого не приходил год.
Теперь объект вернул его без её приглашения. На столе лежала карточка Никиты. Под именем проступила строка «Хранитель исходной связи». Глеб сравнил с записью 8-летней давности. Тогда Маркелов говорил, что для закрепления Лидии не хватает «безусловного выбора ребёнка». Никита был 19-летним, когда произошёл пожар, но нужное воспоминание относилось к детству. Маркелов мог знать о нём только через Анну.
Глеб открыл архив её сеансов. В одном протоколе молодая Анна рассказывала о брате: после смерти матери он спросил, уйдёт ли она тоже. Анна ответила, что останется, и потом боялась всю жизнь нарушить обещание. Маркелов пометил фрагмент как «высокая устойчивость». Злость на наставника пришла поздно. В 2018 году Глеб считал записи исследованием. Только после пожара понял, что Маркелов собирал карту близких людей задолго до эксперимента.
Он позвонил в театр Никиты под видом проверки технического оборудования. Режиссёр помнил звукорежиссёра, но не мог назвать фамилию. Через 5 минут перезвонил и спросил, о ком шла речь. 3-я стадия приближалась быстрее прогноза. Глеб составил новый план: найти 7 жертв, сравнить типы изъятий, определить, какой элемент нужен от Никиты. Он не включил Анну как ресурс. Впервые написал её имя в графе «лицо, принимающее решения».
Зорина увидела документ.
– Это красивый жест, – сказала она. – Но если её решение откроет канал, ты остановишь?
– Только если угроза будет немедленной и она не сможет ответить.
– Значит, всё равно оставляешь себе исключение.
– Любая экстренная помощь содержит исключение.
– Именно так начинается власть.
Он знал. Профессиональные правила не избавляли от соблазна назвать страх экстренной ситуацией. Софья принесла бумажный пакет с копией почерка Маркелова. Разорванная буква «М» совпадала с подписью на старых карточках.
– Если он жив, почему ждал 8 лет? – спросила она.
– Канал был слабым.
– Что изменилось?
Глеб посмотрел на дверь фонда «Ноль».
– Анна снова начала работать с пластинами из «Северного света». Или кто-то нашёл способ направить их к ней.
– Ты сохранил её фрагмент. Не говори «кто-то» так, будто твоя часть отсутствует.
– Не отсутствует.
Софья смягчилась на долю секунды.
– Тогда не пытайся искупить нарушением следующего правила.
– Какого?
– Не превращать спасение Никиты в способ заслужить прощение Анны.
Глеб записал и это. Некоторые якоря приходилось создавать против собственных удобных мотивов.
За ней снова прозвучал голос Анны:
– Глеб, если ты это слышишь, значит, ты опять сделал не то, о чём я просила.
Глава 7. Якорь
Защитная комната оказалась меньше гостиничного номера. Никита сразу переставил кресла. Одно у двери, другое к окну, кровать вдоль стены. Сотрудник возмутился: схема помещения была рассчитана так, чтобы предметы не образовывали замкнутый контур.
– А человек рассчитан на то, чтобы сидеть по вашей схеме? – спросил Никита.
После короткого спора Зорина разрешила оставить мебель. Это был мелкий выбор, но Никита заметно выпрямился. Он подписал каждый якорь сам. На школьном значке написал: «Ненавидел носить, но Анна пришивала». На кассете: «Первая запись с Милой, мы тогда поссорились». На камертоне: «Рабочий инструмент, не символ души».
– Почему так подробно? – спросила Мила.
– Чтобы после меня никто не сделал красивую выставку.
Анна услышала и предложила записать видео. Никита отказался от камеры, выбрал аналоговый магнитофон.
– Лицо может исчезнуть раньше голоса. И я не хочу смотреть на себя, если начну забывать.
Он назвал планы: закончить спектакль, принять или отклонить предложение в Казани, вернуть Артёму отвёртку. О Миле сказал: «Мы вместе, но это не значит, что она обязана помнить за двоих». Мила отвернулась к окну. Никита взял её за руку только после того, как она сама разжала пальцы. Анна впервые увидела, как брат готовится не умереть, а сохранить право оставаться сложным человеком даже в чужой памяти.
Когда Никита уснул, Глеб пришёл проверить защитный контур. Он снял пиджак, закатал рукава и сам переставил медные пластины вокруг двери. Анна наблюдала, как уверенно он работает руками, и раздражённо отметила не только точность движений. Ей хотелось подойти ближе, хотя причина доверять ему всё ещё отсутствовала.
– Вы всегда делаете это сами? – спросила она.
– Когда не уверен в схеме.
– А в людях?
– Там ручная проверка хуже работает.
Он протянул ей изолированную пластину. Их пальцы коснулись. Анна узнала прикосновение раньше, чем успела испугаться: не конкретное воспоминание, а привычное отсутствие необходимости отдёргивать руку. Тело вело себя так, будто между ними уже существовало разрешение.
Она отпустила металл.
– Что случилось? – спросил Глеб.
– Ничего, что вы можете объяснить вместо меня.
Он принял границу и вернулся к контуру. Именно это усилило притяжение сильнее случайного касания: человек, который явно знал её ближе, чем признавал, не воспользовался реакцией как аргументом. Анна подошла к окну. В тёмном стекле они отражались рядом. На секунду отражение показало её ладонь на его шее и его лицо, склонённое к ней. В реальности между ними оставалось 2 метра.
Она сфотографировала стекло. На снимке остался только нынешний момент – Глеб у двери, Анна у окна. Но на его запястье виднелась тонкая золотая линия, заканчивавшаяся у её пальцев.
– Это якорь? – спросила она.
– Возможно.
– Любой контакт со мной для вас «возможно»?
– Нет. Некоторые вещи я знаю точно и не имею права сообщать без подготовки.
– Очень удобно.
– Очень трусливо, – сказал он.
Первое прямое признание собственной слабости лишило Анну готового ответа. Она сохранила фотографию и не показала ему. Белые стены, 2 кресла, стол, кровать и ни одного зеркала. На полках стояли предметы, которые Никита принёс из дома: школьная тетрадь, камертон, кассета, старая кружка с надписью «Звук – это воздух, который решил сказать правду».
– Я такого не покупал, – сказал он.
– Я подарила на 18-летие, – ответила Анна.
– Точно. Ужасная кружка.
Он улыбнулся, но взгляд задержался на надписи, как будто читал впервые. Мила устроилась рядом с кроватью и заполняла тетрадь. Софья дала ей форму: время, изменение, воспоминание, степень уверенности. В последней графе Мила писала не цифры, а слова: «совершенно», «почти», «хочу верить».
– Третья стадия начнётся, когда близкие станут забывать его без подсказки, – объяснил Глеб. – Проверять будем каждые 2 часа.
– Как? – спросила Мила.
– По списку фактов. И по реакции на имя.
– Можно просто не спать и смотреть на него?
– Это помогает меньше, чем кажется. Память зависит не от усилия, а от связей.
Анна заметила, что он избегает смотреть на неё. После признания внизу между ними возникло новое расстояние – не близость, а контур скрытого. Она хотела потребовать ответа немедленно, но рядом сидел Никита, и каждая минута имела вес.
– Что делать с якорем? – спросила она.
Глеб указал на камертон.
– Укрепить связь. Нужен оригинальный снимок, где предмет связан с Никитой, и человек, который помнит момент съёмки.
– У меня есть негатив с его 10-летия.
– Где?
– В студии.
– Поедем.
Софья подняла голову от карточек.
– Северин, ты уверен? После реакции фонда она может потерять ещё один фрагмент.
– Без проявления мы не увидим повреждение якоря.
– Я здесь, – сказала Анна. – Можно обсуждать риск со мной.
Софья не смутилась.
– Частая работа со следом стирает ваши собственные воспоминания. Иногда временно. Иногда нет. На этой стадии боль будет сильнее, чем вчера.
– Насколько сильнее?
– Настолько, что у нас есть ремни на кресле.
– Очень обнадёживает ваша любовь к конкретике.
– Это не любовь. Это компенсация чужой секретности.
В студию они приехали после полуночи. Артём ждал у входа и отказался уходить.
– Я умею быть внешним якорем, – заявил он. – Например, помню, что Никита должен мне 2 300 ₽ за раму.
– 1 800, – сказал Никита по громкой связи.
– Видите? Работает.
Анна оставила телефон включённым, чтобы брат слышал их. В архивном шкафу она нашла конверт «Никита, 10 лет». Внутри лежала цветная плёнка и 6 отпечатков. На снимках мальчик сидел за кухонным столом, держал камертон и морщился от вспышки.
– Снимала мама, – сказала Анна.
– Ты уверена? – спросил Глеб.
– Камера была у неё.
– Вспомните сам момент.
Анна закрыла глаза. Кухня в старой квартире. Клеёнка с лимонами. Окно запотело. Никита ударяет камертон о край стола, мать ругается. Но лицо матери не появлялось – только светлая блузка и руки.
– Я не вижу её лица.
– Это может быть обычное забывание.
– У меня есть сотни её фотографий.
– Фотографии заменяют воспоминание чаще, чем мы признаём.
Глеб сказал это тихо. Анна открыла глаза.
– Вы знали мою мать?
– Нет.
– А меня – да.
– Да.
– Мы работали вместе?
– Да.
– Были друзьями?
Он задержал взгляд на плёнке.
– Сейчас важно другое.
– Для вас, может быть.
– Для Никиты.
Анна хотела спорить, но брат произнёс из телефона:
– Он прав. Ненавижу это говорить о человеке с голосом банковского уведомления, но прав.
Глеб почти улыбнулся. Не привычным вежливым движением, а коротко и по-настоящему. Анна неожиданно вспомнила, как этот смех звучит. Воспоминание не имело картинки – только ощущение тёплого плеча рядом и дождя по металлической крыше. Боль пришла сразу.
Она опёрлась о стол. Глеб оказался рядом, на этот раз коснулся её локтя.
– Что потеряли?
– Не знаю.
– Назовите сегодняшний адрес.
– Кожевенный переулок, 6. Студия «Светотень».
– Имя брата.
– Никита Светлов.
– Что вы делали утром?
Анна увидела чистый договор, камеру, пустую дверь. Всё на месте.
– Ничего.
– «Ничего» – не ответ.
– Я ничего не потеряла.
– Тогда что вспомнили?
Она посмотрела на его руку у своего локтя. Пальцы лежали точно там, где не причиняли боли. Слишком привычно.
– Ваш смех.
Глеб убрал руку.
В лабораторном уголке Анна подготовила контактную печать. Плёнка была цветной, но след памяти лучше проявлялся на серебросодержащей чёрно-белой бумаге. Она закрепила негатив в рамке, выставила увеличитель и выключила белый свет. Красная лампа окрасила лицо Глеба. Он стоял у двери, будто защищал выход.
– Вы всегда встаёте слева, – сказала Анна.
– Что?
– В читальном зале, в Архиве, сейчас. Слева от меня.
– Профессиональная привычка.
– Какая профессия требует постоянно закрывать человека от света?
Он не ответил.
Анна включила увеличитель. На листе появился прямоугольник света. Она сделала пробную полосу, определила экспозицию и перенесла бумагу в проявитель. Снимок проступал медленно. Стол, торт, руки матери, Никита с камертоном. Возле него стояла Анна, 14-летняя, худая, с короткой стрижкой. Этого она не помнила. Она была уверена, что снимок сделан ею.
– Кто нажал кнопку? – спросил Никита из телефона.
– Автоспуск, – сказала Анна. – Видимо.
На заднем плане появилось зеркало. В нём отражалась мать с камерой у лица.
– Тогда не автоспуск, – заметил Артём.
Глеб наклонился к кювете.
– Посмотрите на камертон.
Вокруг него тянулась чёрная дуга. Серп проникал в руку Никиты.
Анна коснулась края бумаги щипцами. Боль прорезала висок. Комната качнулась. Она увидела кухню – не снимок, а движение. Никита стучит камертоном по столу. Мать сердится. Анна смеётся. Потом свет меняется. Мать уже не стоит у зеркала. На её месте – пустота, а 14-летняя Анна держит фотоаппарат и говорит брату: «Смотри на меня. Даже если всё остальное забудется».
– Это не тот день, – прошептала она.
– Что? – спросил Глеб.
– Воспоминания наложены. Снимок с дня рождения, а слова – после похорон.
Из телефона донёсся голос Никиты:
– После похорон ты сказала, что не уйдёшь. Я это помню.
– Мне было 15. Камертон уже был.
– Да.
– Почему на снимке 2 момента?
Глеб подошёл ближе.
– Потому что якорь держит не дату. Он держит связь.
Чёрный серп разрастался. Анна понимала, что нужно сделать, раньше объяснения. Взять повреждённый участок и заполнить собственным воспоминанием.
– Сколько я потеряю?
– Неизвестно.
– Отличное слово вашего учреждения.
– Можно остановиться.
– Никита тогда потеряет якорь?
– Да.
Анна сняла перчатку и положила 2 пальца на мокрую бумагу.
Боль стала белой. Изображение исчезло, остался только голос матери, которого Анна не слышала много лет. Мама говорила: «Не разрешай страху делать тебя старше». Анна удерживала фразу, пока чёрный серп не дрогнул. Потом голос ушёл.
Не затих – исчез из памяти. Анна знала, что мать что-то сказала, но не могла вспомнить ни слов, ни тембра. На отпечатке камертон стал резким. Дуга отступила.
В телефоне Никита резко вдохнул.
– Я вспомнил, – сказал он. – Ты подарила его утром. Мама сняла нас. А обещание было годом позже.
Якорь укрепился.
Анна убрала руку. Колени не держали. Глеб подхватил её, и на секунду она оказалась прижата к его груди. Запах дождя, бумаги и знакомого одеколона ударил сильнее воспоминания. Тело узнало его раньше, чем разум: Анна повернула голову точно в ту сторону, где обычно находилось его плечо.
Они оба замерли.
Первым отступил Глеб.
– Что вы отдали? – спросил он.
Анна посмотрела на фотографию матери.
– Голос.
Он закрыл глаза на секунду.
– Я предупреждал.
– Нет. Вы перечислили риск. Это не одно и то же.
На мокрой бумаге за спиной Никиты проступила фигура девочки с ласточкой. Теперь она была старше – около 17. После проявления Анна не могла сразу подняться. Глеб усадил её на пол, прислонив к шкафу, и принёс воду. Он не касался без необходимости, но находился так близко, что она слышала его дыхание. Красная лампа делала выражение лица неразличимым.
– Расскажите о голосе матери, пока знаете, что потеряли, – сказал он.
– Зачем мучить?
– Чтобы зафиксировать границу. Что осталось фактом, что ощущением.
Анна закрыла глаза. Она помнила, что мама говорила тихо утром и громче по телефону, растягивала имя Никиты, когда сердилась. Но не могла услышать ни одного звука внутри головы. Вместо голоса возникал шорох кассеты.
– Я помню манеру, не тембр.
Глеб записал.
– Любимая фраза?
– Не знаю. Наверное… – Анна остановилась. – Не подсказывайте. Я должна понять сама.
– Не буду.
Она вспомнила движение губ на старом видео, без звука. Мать говорила что-то перед камерой, потом смеялась. Анна знала смысл: «Вы опять снимаете вместо того, чтобы жить». Фраза сохранилась, потому что была повторена много раз. Голос – нет.
– Потеряла не всё, – сказала она.
– Но достаточно.
– Вы жалеете, что позволили?
– Я не позволял. Вы решили.
Разница была важна. Анна посмотрела на него. В красном свете рубец у его виска казался темнее. Она подняла руку, не коснулась.
– Это от пожара?
– Да.
– Вы закрыли меня?
– Да.
– Почему я это узнаю телом?
– Потому что память движения хранится иначе.
– И поэтому… – Она не закончила.
Поэтому рядом с ним её тело заранее знало расстояние. Поэтому в момент слабости она повернула голову к его плечу, будто делала сотни раз. Притяжение пугало именно узнаваемостью: тело помнило ритм, которого разум не мог подтвердить.
Глеб понял недосказанное и отодвинулся на несколько сантиметров.
– Я не буду использовать то, чего вы не помните.
– А если я сама не понимаю, где желание, а где старая привычка?
– Тогда не спешить.
– Вы умеете говорить правильные вещи.
– Научился после того, как делал неправильные.
Анна хотела спросить, какие именно, но из телефона донёсся голос Никиты. Он перечислял предметы комнаты, чтобы не потерять ориентацию. На слове «Мила» замялся и попросил её назвать фамилию. Они вернулись к отпечатку. Девушка с ласточкой на заднем плане не была частью исходного кадра: зерно вокруг неё отличалось. Анна измерила плотность и выяснила, что изображение возникло в слое эмульсии, не экспонированном камерой.
– Она не дорисована, – сказала Анна. – Она проявилась из памяти, связанной с предметом.
– Значит, камертон уже контактировал с Лидией или её фрагментом.
Никита вспомнил, что покупал новый футляр в мастерской у старой колокольни 2 месяца назад. Продавец подарил ему металлическую подвеску, которую он позже потерял. Подвеска была в форме ласточки.
– Маркелов заранее пометил его, – сказал Глеб.
Анна нашла чек. Магазина с указанным названием не существовало, но адрес совпадал с домом Льва Громова. Теперь за меткой Никиты проступала последовательность чужих действий, начатая задолго до появления негатива. Перед отъездом Анна убрала мокрый отпечаток в отдельный конверт. На нём девушка стала старше ещё на несколько лет. Черты вокруг рта напоминали Никиту.
– Она меняется от каждого фрагмента, – сказала Анна. – Если мы будем только укреплять брата, не остановив источник, Маркелов возьмёт материал из самого укрепления.
– Значит, защита без расследования действительно недостаточна.
Глеб произнёс это как признание ошибки Архива. Анна запомнила.
Внизу появилась подпись, сделанная чужим почерком: «Спасибо за чувство безопасности».
Глава 8. Пожар без жертв
Утром Софья принесла 7 карточек и поставила на стол 2 чашки кофе. Одну – перед Анной, вторую – перед собой. Глебу не предложила.
Анна сделала глоток и поморщилась: кофе был сладким.
– Я пью без сахара.
Софья посмотрела на чашку.
– 8 лет назад клали 2 ложки.
Глеб поднял голову. Анна заметила реакцию.
– Ещё 1 привычка, которую я потеряла?
– Или изменила, – сказала Софья. – Люди делают это и без магии.
Она забрала чашку и принесла другую, не пытаясь превратить мелочь в доказательство прежней личности. Анна запомнила поступок. Архив постоянно говорил о возвращении «настоящего» человека, но никто не мог решить, в какой момент его следует считать настоящим. На дне первой чашки остался сахарный осадок. Когда Софья поставила её у раковины, крупинки сложились в цифры 4 и 17. Анна сфотографировала, затем размешала ложкой. На новом снимке цифры сохранились, хотя физически исчезли.
– Номер дела? – спросила она.
Софья побледнела.
– «Рябина». Закрытый случай Зориной.
– Вы знаете содержание?
– Нет. Только то, что доступ запрещён даже руководителю фонда.
– Тогда почему узнали номер?
– Потому что 8 лет назад вы искали это дело перед пожаром.
Глеб подошёл к раковине.
– В журнале расследования этого нет.
– Значит, убрали.
Анна сохранила исходный файл и сразу напечатала снимок на переносном принтере. Цифровая копия могла измениться; бумага с её рукописной датой становилась вторым источником.
– Что связывает «Рябину» с 7 людьми? – спросила она.
– Возможно, ничего, – ответила Софья. – Но Маркелов любил оставлять номера там, где их примут за случайный дефект.
На распечатке цифры выглядели не как сахар. Они были процарапаны на поверхности чашки изнутри.
– Вы не спали, – сказала Анна.
– Вы тоже.
– Я не скрываю.
– Я не скрываю. Я игнорирую.
Они находились в фонде аварийных свидетельств. Комната была заставлена ящиками с вещами, собранными после пожара на Кожевенном спуске: обугленная табличка, разбитый таймер, куски фотобумаги, металлическая кассета. У каждого предмета имелась рукописная карточка.
– Официально погибших не было, – сказала Софья. – 11 человек получили травмы, 4 уволились, экспериментальный отдел закрыли. Неофициально после пожара начались 7 случаев истончения.