Развод с драконом. Невеста без права на крылья

Не украли. Не испортили. Просто взяли право касаться.

На комоде стояла маленькая фарфоровая птица с отколотым крылом. Подарок Дамиана на вторую зиму брака. Точнее, не подарок. Он привез ее из поездки и сказал:

— В лавке уверяли, что это редкость. Можете поставить где хотите.

Можете.

Она тогда решила, что для него это почти нежность.

Теперь птица лежала на боку возле стопки носовых платков.

— Кто приказал? — спросила Арина.

Ливия сжала руки.

— Управляющий сказал, распоряжение от лорда.

Конечно.

Даже ее уходом распорядились вместо нее.

Арина медленно сняла плащ и повесила его на спинку кресла.

— Выньте все обратно.

— Госпожа?

— Все. Обратно.

— Но мастер Келвин сказал, что вещи должны быть готовы до заката.

— Мастер Келвин может собрать собственные вещи до заката, если ему так нравится. Мои я соберу сама.

Ливия несколько секунд смотрела на нее, а потом вдруг кивнула слишком быстро.

— Да, госпожа.

Она начала вынимать платья из мешка. Осторожно, почти торопливо. Арина подошла к комоду, взяла фарфоровую птицу и провела большим пальцем по отколотому крылу.

На крыле была старая трещина.

Она появилась не сегодня.

И все же сегодня казалась особенно уместной.

— Вам есть куда ехать? — тихо спросила Ливия.

Вопрос прозвучал с таким простым человеческим участием, что Арина на мгновение закрыла глаза.

Вот от этого хотелось плакать.

Не от зала. Не от Дамиана. Не от белых сундуков Мирены.

От того, что единственный человек в этом доме спросил не о распоряжениях, а о ней.

— Да, — сказала Арина.

Это было почти правдой.

У нее была снятая на три дня комната при архиве брачных договоров. Не дом. Не убежище. Узкая комнатка с железной кроватью, письменным столом и окном на соседнюю стену. Зато там никто не имел права входить без стука.

— Я могу пойти с вами, — сказала Ливия.

Арина повернулась.

— Что?

Горничная покраснела, но взгляда не отвела.

— Если вам нужна служанка. Или не служанка. Просто… кто-нибудь. Я умею вести счета, чинить платья, готовить простые отвары.

И молчать умею.

— Ливия, ты служишь дому Ровенхольдов.

— Я служила вам.

Это было сказано без красивости, без театральной преданности. Потому и ударило под ребра.

Арина опустила фарфоровую птицу в шкатулку.

— Я не смогу платить тебе так, как платят здесь.

— Я знаю.

— И защитить тебя тоже не смогу.

— Здесь меня тоже некому защитить, если новая госпожа решит, что я слишком долго подавала чай старой.

Старая госпожа.

Арина вдруг рассмеялась.

Тихо, коротко, почти хрипло. Смех вышел не веселый, но живой. Ливия тоже улыбнулась, и в комнате стало чуть легче дышать.

— Тогда собирай не мои вещи, а свои, — сказала Арина.

— Только быстро. Я не хочу оставаться здесь до заката.

— Да, госпожа.

Ливия повернулась к двери, но остановилась.

— Госпожа Арина?

— Что?

— Вы правда ничего не чувствуете?

Вопрос был слишком прямым.

Арина могла бы ответить привычно. Что все в порядке. Что она устала. Что не стоит беспокоиться. Восемь лет такие ответы держали ее лицо ровным, дом — мирным, а чужих людей — на удобном расстоянии.

Она посмотрела на пустое место на запястье.

Красный след от браслета стал тоньше. Но под кожей будто таилась серебряная искра.

— Чувствую, — сказала она.

— Просто не хочу, чтобы они это увидели.

Ливия кивнула так, будто поняла больше, чем было сказано, и вышла.

Арина осталась одна.

Только теперь комната позволила себе стать чужой.

Раньше она была тесной, неудобной, ссыльной, но все-таки ее. Здесь стояли книги, которые она выбирала сама. На подоконнике — чашка с трещиной, которую Дамиан однажды хотел выбросить, а она оставила назло. В шкафу — три платья темных оттенков, купленных не по совету старшей экономки, а потому что Арине нравилось, как тяжелая ткань ложится на плечи. На столе — перо, чернила, стопка заметок по брачным законам. Она читала их тайком не потому, что собиралась разводиться. Просто ей всегда казалось странным жить внутри закона и не знать, из каких прутьев он сделан.

Теперь это пригодилось.

Она подошла к письменному столу.

Сверху лежала папка с документами о расторжении брака. Ее доставили утром, пока Арина была в Зале Крыльев. На первой странице стояла печать Совета. Ниже — аккуратная строка:

«Причина: магическое несоответствие супруги уровню родовой силы дракона».

Арина взяла лист.

Пальцы сжались сами.

Магическое несоответствие.

Так они называли годы, когда она просыпалась среди ночи от странного давления в груди. Когда на коже без причины проступали серебристые пятна и исчезали до утра. Когда в комнате Дамиана за стеной глухо рычало что-то огромное, раненое, запертое, а утром он выходил к завтраку с лицом, на котором не было ни боли, ни объяснений.

Она думала, так бывает у драконов.

Они все были опасны. Сильны. Скрытны. Связаны со своими родами так крепко, что простому человеку не дано понять.

Простому.

Пустому.

Бездарному.

Арина медленно положила документ обратно.

Потом открыла нижний ящик стола и достала тонкую тетрадь в серой обложке.

В ней не было дневника. Дневники в домах драконов заводили только глупые женщины или те, кому нечего терять. Арина не относилась ни к первым, ни ко вторым.

В тетради были выписки.

Статьи брачного закона. Правила защиты разведенных женщин. Устаревшие поправки. Особые случаи расторжения союзов между драконьими родами и младшими ветвями. Пометки на полях. Вопросы. Даты.

Она положила тетрадь в дорожную сумку первой.

Платья можно потерять.

Знание — нет.

За дверью послышались тяжелые шаги.

Не Ливия.

Не управляющий.

Арина знала эти шаги лучше, чем хотела бы.

Дамиан остановился на пороге, не входя.

Это тоже было запоздалое уважение. Раньше он входил в ее комнаты редко, но без вопроса. Как хозяин дома. Как муж. Как человек, которому никогда не объясняли разницу между правом и близостью.

Теперь стоял за порогом.

— Можно?

Арина посмотрела на него поверх раскрытой сумки.

Вот и новая странность дня.

Лорд Дамиан Ровенхольд спрашивал разрешения войти в комнату бывшей жены.

— Зачем? — спросила она.

Он чуть напрягся.

Не привык.

В его мире на «можно?» обычно отвечали «да, милорд».

— Нужно поговорить.

— О чем?

— Арина.

Она улыбнулась без радости.

— Имя вы уже произносили сегодня в зале. Ничего хорошего за ним не последовало.

Дамиан вошел.

Не дождавшись разрешения.

Конечно.

Привычки не ломаются за один развод.

Он закрыл дверь за собой, но остался возле нее, словно расстояние могло сделать разговор честнее. На нем все еще был тот самый темный камзол. Только серебряную застежку у горла он расстегнул, и это почему-то делало его менее официальным. Более живым. Более опасным для ее выдержки.

— Я не хотел, чтобы твои вещи собирали без тебя, — сказал он.

Арина взяла со стола флакон чернил, проверила крышку и положила в деревянный футляр.

— Но приказ отдали.

— Я сказал Келвину, чтобы помогли.

— Помощь предполагает вопрос.

Он молчал.

Она подняла глаза.

— Ты хотел поговорить о вещах?

— Нет.

— Тогда говори быстрее. Мне нужно покинуть резиденцию до заката. Так сказали в Совете. Кажется, ты присутствовал.

Его лицо осталось неподвижным, но по взгляду прошла тень.

— Я не хотел, чтобы все было так.

Арина замерла.

Фраза была хуже, чем молчание.

Потому что в ней почти было сожаление. И совсем не было ответственности.

— Как именно? — спросила она.

— Публично? Законно? Удобно? С новой невестой у твоего плеча?

— Мирена не моя невеста.

— Еще нет.

— Это решение Совета.

— Как и наш развод?

Дамиан сделал шаг вперед.

— Ты знаешь, что не все так просто.

Арина закрыла сумку.

Щелчок застежки прозвучал резко.

— Нет, Дамиан. Я знаю только то, что сегодня услышала в Зале Крыльев. Что я восемь лет была несоответствием. Что моя кровь гасила твою силу. Что твой род благодарит меня за службу и просит освободить помещение до заката. Если есть сложная часть, ты почему-то решил оставить ее при себе.

Он отвел взгляд к окну.

Дождь стекал по стеклу тонкими линиями. За ним внутренний двор казался еще более пустым.

— Совет уверен, что брачная печать была ошибкой.

— Совет уверен во всем, что ему выгодно.

— Арина.

— Нет.

— Она подняла руку, останавливая его.

— Сегодня мое имя не должно звучать так, будто ты устал от моей непонятливости.

В его глазах мелькнула злость.

Знакомая.

Раньше Арина отступила бы. Не физически — внутренне. Смягчила бы голос, объяснила бы, что не хотела задеть, дала бы ему возможность остаться правым.

Сегодня она стояла на месте.

Дамиан заметил.

— Ты говоришь со мной иначе, — сказал он.

— Я больше не твоя жена.

Эти слова упали между ними тяжело.

Арина сама почувствовала их вес.

Дамиан тоже.

Он посмотрел на ее левое запястье. Манжет чуть съехал, открывая красную полосу от браслета. Его лицо на миг изменилось — так быстро, что другой не заметил бы. Арина заметила. Умение читать редкие трещины на его лице было одним из самых бесполезных навыков, приобретенных за восемь лет.

— Тебе больно? — спросил он.

Смешно.

Он спросил это после того, как боль закончилась.

— Уже нет.

— Печать не должна была оставить ожог.

— Можешь подать жалобу в Совет.

Они наверняка огорчатся.

— Не надо.

— Что не надо?

— Говорить так.

Арина посмотрела на него почти с любопытством.

— Как?

— Будто я твой враг.

— А кто ты?

Вопрос вышел тихим.

Дамиан не ответил сразу.

И в этой паузе было все, что она устала понимать за него. Он не считал себя врагом. Конечно, нет. Мужчины вроде Дамиана редко считают себя виновными в разрушениях, если разрушали не из злобы, а по необходимости. Они просто выбирают долг, род, силу, закон, решение Совета. А женщина потом собирает осколки и должна признать: обстоятельства были сложными.

— Я не хотел тебе вреда, — сказал он наконец.

Арина кивнула.

— В этом и беда.

Он резко вдохнул.

— Что это значит?

— Если бы ты хотел вреда, я бы хотя бы знала, как тебя ненавидеть.

Дамиан смотрел на нее так, будто впервые видел не бывшую жену, а человека, говорящего на языке, которого он не успел выучить.

За дверью кто-то остановился. Потом тихо постучал.

Арина не сразу отвела взгляд от Дамиана.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге появилась Ливия с небольшой сумкой в руках. Увидев Дамиана, она побледнела, но не отступила.

— Простите, госпожа. Я собрала свое.

Дамиан повернул голову.

— Свое?

Ливия присела в поклоне.

— Я ухожу с госпожой Лисвейн, милорд.

Тишина стала плотной.

Арина увидела, как Дамиан понял: уход Арины перестает быть обрядом и становится настоящим. Из его дома выносят не только платья бывшей жены. Из него уходит человек, который выбирает ее сторону.

— Ты служишь Ровенхольдам, — сказал он.

Голос был ровный, но холоднее прежнего.

Ливия побледнела еще сильнее.

Арина шагнула вперед.

— Нет.

Она служила мне.

И уходит по собственному желанию.

Дамиан посмотрел на нее.

— Ты забираешь прислугу?

— Я забираю человека, который сам решил уйти.

— Ты не сможешь содержать штат.

— Она не штат.

Он замолчал.

Ливия стояла ни жива ни мертва.

Арина вдруг поняла, что устала. Не физически, хотя день был длинным. Она устала объяснять очевидное тем, кто привык видеть в людях функции. Жена. Служанка. Невеста. Глава рода. Печать. Договор. Кровь.

— Ливия, — сказала она мягко, — подожди меня у лестницы.

— Да, госпожа.

Горничная исчезла.

Дамиан проводил ее взглядом.

— Ты уедешь в дом Лисвейнов?

— Нет.

— Тогда куда?

— Тебя это больше не касается.

Он резко повернулся.

— Ты разведенная женщина без родовой охраны. Это касается хотя бы твоей безопасности.

— Моя безопасность перестала быть заботой Ровенхольдов примерно тогда, когда ваш Совет объявил меня причиной твоей слабости.

— Это не мой Совет.

Арина почти улыбнулась.

— Сегодня он говорил твоим голосом.

Дамиан дернулся так, будто она ударила его.

Не сильно. Но точно.

Ей не стало легче.

Это было неприятное открытие: причинить боль тому, кто причинил ее тебе, не всегда приносит удовлетворение. Иногда просто добавляет в комнату еще одну трещину.

— Я подпишу распоряжение о содержании, — сказал он.

— Не то, что предлагает Совет. Больше. Достаточно, чтобы ты могла…

— Нет.

— Арина.

— Нет, Дамиан.

— Это не милость.

— Именно она.

— Это компенсация.

— За что?

— Она сделала шаг к нему.

— За ошибочный брак?

За отсутствие дара?

За восемь лет, после которых мне предложили покинуть дом до заката? Как ты назовешь эту сумму в распоряжении? Плата за тишину?

За достойное поведение?

За то, что бывшая жена северного дракона не устроила сцену?

— Ты знаешь, что я не это имел в виду.

— Я слишком долго жила на том, что ты «не это имел в виду».

Он сжал челюсти.

За окном глухо ударил гром.

На миг комната озарилась серым светом. В этом свете Дамиан выглядел старше. Усталее. И почти не таким неприступным, каким его привыкли видеть в Совете.

Почти.

— Возьми хотя бы охрану, — сказал он.

— Нет.

— Это уже упрямство.

— Это уже свобода.

Слово снова прозвучало странно.

Свобода.

Она не была похожа на крылья. Скорее на землю под ногами после долгой качки. Непривычная. Неровная. Без гарантий. Но своя.

Дамиан посмотрел на сумки.

— Ты ничего не оставишь?

Арина обвела взглядом комнату.

Здесь оставалось много. Мебель, купленная родом. Книги из библиотеки Ровенхольдов. Тяжелые портьеры. Кровать, на которой она слишком часто просыпалась одна. Стол, за которым научилась читать законы, потому что разговоров ей не давали. Стены, впитавшие ее молчание.

— Оставлю, — сказала она.

— Все, что было твоим.

Он хотел ответить.

Не успел.

Снизу раздался звон разбитого стекла.

Потом резкий женский голос Мирены:

— Осторожнее!

Дамиан мгновенно повернулся к двери.

Арина тоже вышла в коридор.

Внизу, в холле, один из белых сундуков Мирены лежал раскрытым. На полу рассыпались флаконы, шелковые ленты, серебряные шпильки. Стеклянная бутылочка разбилась у подножия лестницы, и по черному камню растеклась прозрачная жидкость с резким запахом белых цветов.

Лакей стоял рядом, прижимая руку к груди.

Мирена держала раскрытый футляр и смотрела на него так, будто тот испортил не вещь, а церемонию.

— Простите, леди, — бормотал лакей.

— Ремень порвался, я не удержал…

— Это брачное масло, — сказала Мирена ледяным голосом.

— Его готовили три месяца.

Арина остановилась на верхней площадке.

Брачное масло.

Для новой печати.

Дамиан стоял рядом, и она почувствовала, как изменилось его дыхание. Едва заметно. Но она знала эти перемены. Раздражение. Усталость. Нежелание устраивать сцену при слугах.

Мирена подняла глаза.

На Арину.

Не на лакея.

В ее взгляде впервые не было мягкой печали. Только яркая, короткая злость.

— Как неудачно, — сказала Арина.

Тихо.

Но холл услышал.

Мирена выпрямилась.

— Да. Очень.

Дамиан спустился первым.

— Что произошло?

— Ничего, что нельзя заменить, — ответила Мирена уже мягче.

— Просто досадность.

Лакей попытался собрать осколки голыми руками.

— Оставь, — резко сказал Дамиан.

Тот замер.

— Ты порежешься. Позови кого-нибудь с щеткой.

Лакей почти поклонился от облегчения и убежал.

Арина смотрела на эту сцену с верхней площадки и думала о том, как странно устроен Дамиан. Он мог не заметить, что его жена годами сгорает в чужих обвинениях. Но слугу, собирающего стекло, остановил сразу.

Может быть, потому что порезанные пальцы виднее, чем разрушенная жизнь.

Мирена склонилась над сундуком.

— Я распоряжусь доставить новое масло из дома Острейлов.

— Брачное намерение еще не подписано, — сказал Дамиан.

Мирена подняла голову.

В холле стало так тихо, что дождь за окнами вдруг оказался громким.

— Совет ожидает подписи сегодня, — произнесла она.

— Совет может подождать.

На лице Мирены ничего не изменилось.

И все же Арина поняла: это был первый удар по ее безупречной уверенности.

Мирена улыбнулась.

— Разумеется. Вы устали после обряда.

Дамиан ничего не ответил.

Арина спустилась по лестнице с дорожной сумкой в руке. Ливия уже ждала у выхода, маленькая, напряженная, с собственным чемоданчиком. Вторая сумка Арины стояла рядом.

Келвин появился из бокового коридора.

— Экипаж готов, госпожа Лисвейн.

— Благодарю.

Она взяла плащ.

Дамиан повернулся к ней.

— Арина.

Как много он сегодня произносил ее имя.

Как поздно.

— Не надо, — сказала она.

— Я хотел сказать…

— Не здесь.

Она посмотрела на Мирену, на слуг, на раскрытый сундук, на знамена Ровенхольдов. Потом снова на Дамиана.

— И не сегодня.

Он не стал спорить.

Это тоже было новым.

Арина надела плащ. Ливия подхватила одну сумку. Келвин открыл дверь.

Снаружи дождь усилился. Каменные ступени блестели, экипаж ждал у входа, фонари дрожали в сыром воздухе. За воротами начинался Ауренгард — город, где разведенная женщина без рода стоила меньше хорошей рекомендации, но больше, чем ее собственное отчаяние.

Арина вышла.

На второй ступени Дамиан догнал ее.

Не коснулся.

Просто остановился рядом.

— Куда ты поедешь? — спросил он тихо.

— В место, где мне открывают дверь по моему имени.

— Таких мест в Ауренгарде мало.

— Значит, начну с малого.

Она спустилась к экипажу.

Ливия села первой, прижимая чемоданчик к коленям. Арина уже поставила ногу на подножку, когда Дамиан сказал:

— Я не считал тебя пустой.

Арина остановилась.

Дождь стекал по его лицу, темнил волосы, ложился на плечи. Он стоял без плаща, будто не замечал холода. И впервые за день выглядел не как лорд Ровенхольд, а как мужчина, который произнес слишком мало и слишком поздно.

Она медленно повернулась.

— Тогда надо было сказать это не мне у кареты, а им в зале.

Дамиан побледнел.

Совсем чуть-чуть.

Арина села в экипаж.

Дверца закрылась.

Когда карета тронулась, она не оглянулась.

Не сразу.

Только когда ворота Ровенхольдов остались позади и темная резиденция поплыла в мокром окне, Арина позволила себе посмотреть назад.

На верхней ступени стояли двое.

Дамиан в черном.

Мирена в светлом.

Между ними было расстояние в несколько шагов, но издалека казалось, будто они уже часть одной картины: будущий брак, будущая печать, будущая правильная жена.

Арина отвернулась.

— Вы правда не знаете, куда ехать? — спросила Ливия.

— Знаю.

— В дом Лисвейнов?

— Нет.

— Простите.

— В архив брачных договоров.

Ливия моргнула.

— В архив?

— У меня там комната.

— Вы сняли комнату в архиве?

— Три дня назад.

Горничная смотрела на нее так, будто впервые понимала: тихая жена дракона готовилась к падению заранее.

Арина поправила манжет на левом запястье.

— Я не знала, удастся ли мне уйти спокойно.

Но знала, что после зала мне понадобится место, где хранят не мнения, а записи.

— И что вы будете делать?

За окном мелькали мокрые улицы Ауренгарда. Башни драконьих родов уходили в низкие тучи. На перекрестке люди расступались перед каретой с гербом Ровенхольдов. Еще расступались. Еще не знали, что внутри едет уже никто для этого герба.

Арина посмотрела на пустое запястье.

— Для начала узнаю, за что меня на самом деле развели.

К вечеру Ауренгард зажег фонари.

Архив брачных договоров стоял в старой части города, где здания лепились друг к другу так тесно, будто прятались от новых законов. Его фасад был серым, неприметным, с узкими окнами и тяжелой вывеской без украшений. На ступенях пахло мокрой бумагой и железом.

Архивариус, господин Тарвик, встретил Арину без удивления. Невысокий мужчина с круглыми очками и лицом человека, который давно предпочел документы людям.

— Госпожа Лисвейн, — сказал он.

— Комната готова. Ключ у смотрительницы. Рабочее место — с завтрашнего утра. Жалование скромное, но выплачивается каждую пятницу. Опоздания не приветствуются. Драмы в читальных залах запрещены.

Арина впервые за день почти улыбнулась.

— Постараюсь разводиться вне рабочих часов.

Тарвик посмотрел на нее поверх очков.

Потом кашлянул.

— Это было бы удобно.

Он передал ей связку ключей.

Настоящих.

Не символических. Не брачных. Не родовых.

Простых железных ключей от комнаты, шкафа, боковой двери и маленького стола в переписной.

Арина сжала их в ладони.

Железо холодило кожу.

И почему-то это было надежнее любого драконьего золота.

Комната оказалась именно такой, как ей обещали: узкая кровать, стол, умывальник, шкаф, окно на кирпичную стену соседнего здания. Ливия осмотрелась, поставила сумку и решительно сказала:

— Занавески нужны другие.

Арина сняла плащ.

— Мы здесь меньше часа.

— Тем более.

В первый час всегда видно, что нужно исправить.

Она говорила так уверенно, что Арина позволила себе сесть на край кровати.

Тело вдруг стало тяжелым.

Весь день она держала спину прямо. В зале. В доме Ровенхольдов. Перед Миреной. Перед Дамианом. В карете. Перед архивариусом. Теперь рядом была только Ливия, мокрый плащ, чужая кирпичная стена за окном и четыре ключа на ладони.

Арина выдохнула.

Не заплакала.

Слез все еще не было.

Ливия не спрашивала.

Она молча поставила чайник на маленькую плиту, достала из своей сумки сверток с хлебом и сыром, будто уход из дома драконов был не катастрофой, а неудобной поездкой.

— Откуда это? — спросила Арина.

— С кухни.

— Ты украла еду у Ровенхольдов?

— Нет. Я забрала ужин, который все равно готовили для вас.

Арина посмотрела на нее.

Ливия невозмутимо поправила рукав.

— К тому же вы восемь лет были женой лорда. Один кусок сыра дом переживет.

И Арина рассмеялась второй раз за день.

Тише.

Мягче.

Почти по-настоящему.

Ночью она долго не могла уснуть.

Архив шумел иначе, чем дом Ровенхольдов. Здесь не было тяжелой родовой тишины, в которой каждый звук принадлежал старой власти. Здесь скрипели балки, шуршала бумага где-то за стенами, капала вода в водостоке, по лестнице иногда проходил ночной сторож. Обычные звуки. Человеческие.

Ливия спала на узкой раскладной кушетке, которую нашла у смотрительницы. Дышала ровно. На стуле сохло ее платье.

Арина лежала на спине и смотрела в темноту.

Левое запястье снова начало гореть.

Она подняла руку.

В полумраке серебряная линия проступила отчетливее.

Она шла тонким полукольцом там, где раньше лежал браслет Ровенхольдов. Не болела. Не жгла. Скорее отзывалась на что-то далекое, будто под кожей натянули струну и кто-то осторожно коснулся ее на другом конце города.

Арина села.

Линия вспыхнула ярче.

В груди стало тесно.

Не от страха.

От ощущения, что где-то далеко — на северном уступе, за стенами дома, который больше не был ее домом, — что-то огромное проснулось от боли.

Она зажмурилась.

И услышала.

Не звук.

Не голос.

Скорее удар сердца, слишком большого для человеческой груди.

Раз.

Пауза.

Еще раз.

Потом — глухой, рваный хрип.

Арина схватилась за край кровати.

Перед глазами на миг вспыхнул каменный двор Ровенхольдов. Черный дождь. Раскрытые окна. Люди с фонарями. Дамиан на коленях посреди мокрых плит, одна рука упирается в землю, другая прижата к груди. За его спиной нет крыльев.

Только две темные рваные тени на камне.

Он пытается встать.

Не может.

Что-то серебряное сжимает его плечи, уходит под кожу, стягивает кости, не позволяя раскрыться тому, что должно было быть драконом.

Арина резко открыла глаза.

Комната архива.

Темнота.

Дождь за окном.

Ливия проснулась.