- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ. День, когда он назвал ее прошлым
У здания суда пахло мокрым камнем, бензином и чужой свободой.
Люди проходили мимо с бумажными стаканчиками кофе, прижимали к ушам телефоны, спорили с таксистами, придерживали распахнутые пальто. У кого-то сегодня был обычный четверг. У кого-то — встреча, покупка, опоздание, обеденный перерыв.
У меня — десять лет брака в тонкой папке с гербом на первой странице.
Я держала ее обеими руками, хотя папка была почти невесомой. Несколько листов, две подписи, печать, сухая формулировка о прекращении брака между Орловым Богданом Сергеевичем и Орловой Виолеттой Андреевной. Бумага не знала, как пахнут ночи, когда ты плачешь в ванной с включенной водой. Бумага не помнила, сколько раз ты улыбалась гостям, пока муж под столом сжимал пальцами твое запястье: молчи. Бумага не считала годовщины, на которые тебе дарили не цветы, а снисходительное «не начинай».
Бумаге было все равно.
Может, поэтому развод оказался таким быстрым.
— Виолетта.
Я не сразу повернулась.
Голос Богдана за спиной прозвучал ровно, почти устало. Так он разговаривал с подрядчиками, которые подвели сроки, и с официантами, перепутавшими вино. Без крика. Без лишнего движения. С тем спокойствием человека, который уверен: мир все равно встанет так, как ему удобно.
Когда-то я любила этот голос.
Мне казалось, в нем есть сила. Надежность. Мужская уверенность, возле которой можно перестать держать спину так напряженно. Потом я научилась различать в нем другое: не уверенность, а привычку решать за двоих; не силу, а холод; не заботу, а контроль, отполированный до приличного блеска.
Я обернулась.
Богдан стоял на верхней ступеньке, в темном пальто, с телефоном в руке. Красивый. Собранный. Почти безупречный. Ветер не смел портить его прическу так сильно, как портил мою. У него даже после суда был вид мужчины, который не проиграл, а завершил сделку.
Наверное, так и было.
Для него.
— Машина сейчас подъедет, — сказал он. — Я могу отвезти тебя.
Тебя.
Не домой.
Я посмотрела на его руку. На тонкие длинные пальцы, на гладкий циферблат дорогих часов. Этими пальцами он когда-то держал мои ладони в ЗАГСе. Этими же пальцами подписал соглашение, по которому хотел оставить мне ровно столько, сколько считал достаточным для женщины, от которой устал.
— Не нужно.
Он чуть заметно нахмурился. Не от боли. От неудобства. Мой отказ нарушал порядок сцены, которую он, наверное, уже продумал: суд, сухое прощание, машина, точка. Красиво. Достойно. Без женских слез на ступенях.
Богдан всегда терпеть не мог чужую некрасивую боль.
Особенно мою.
— Виолетта, — повторил он мягче, и от этой мягкости у меня раньше всегда что-то сдавалось внутри. — Не надо делать из этого больше, чем есть.
Я усмехнулась. Тихо, почти беззвучно.
Больше, чем есть.
Десять лет завтраков, ужинов, гостей, ремонтов, переездов, его первых крупных контрактов, моих отложенных мечтаний, его усталости, моей тишины. Десять лет, в которых я запоминала, какой кофе он пьет перед важной встречей, какие рубашки не терпит, с кем нельзя сажать рядом его мать за столом, какой тон выбрать, если он возвращается злым. Десять лет, за которые я стала женщиной, удобной настолько, что меня перестали замечать.
А теперь это называлось — не делать больше, чем есть.
— А что есть, Богдан?
Он посмотрел на меня внимательно. Наверное, пытался понять, начнется ли сцена. Слезы, упреки, дрожащий голос, просьба объяснить. Все то, к чему он был готов и чего, может быть, даже ждал, чтобы окончательно убедиться: я не умею уходить достойно.
Но я устала быть предсказуемой.
— Есть развод, — сказал он. — Есть решение, которое давно назрело. Есть два взрослых человека, которым пора перестать держаться за то, что закончилось.
То, что закончилось.
Он говорил о нашем браке так, будто это был ремонт в старой квартире. Неудобный, затянувшийся, требующий сметы и окончательного акта.
Я посмотрела на город за его плечом. На серые фасады, темные стекла машин, голые ветки в квадрате неба. Когда-то после свадьбы я боялась отпускать его руку даже на переходе. Смешно. Я была уверена, что если держаться крепко, нас ничего не разорвет.
Я не знала, что иногда тебя разрывает не сила. Тебя разрывает равнодушие. День за днем. Фраза за фразой. Молчание за молчанием.
— Ты подготовил развод за моей спиной, — сказала я. — Подготовил бумаги. Оценил дом. Посчитал, сколько мне хватит. Решил, где я буду жить. С кем останется машина. Что скажет твоя мать. Что скажут партнеры. Ты все продумал.
— Я хотел избежать грязи.
— Нет. Ты хотел избежать меня.
Его лицо едва изменилось, но я заметила. Раньше я замечала в нем все: складку между бровями, когда он недоволен; короткое движение плечом, когда разговор ему надоел; паузу перед фразой, которая должна была поставить меня на место.
Эта пауза пришла и сейчас.
— Мы оба виноваты, — сказал Богдан.
Вот она. Самая удобная фраза для того, кто устал быть виноватым один.
Мы оба.
Мы оба не замечали. Мы оба молчали. Мы оба отдалились. Мы оба не спасли. Только почему-то документы в нижнем ящике его кабинета лежали не у нас обоих. И сообщение Ренаты Воронцовой «Ты уже сказал ей про развод?» пришло не на мой телефон.
Я прижала папку к груди.
— Нет, Богдан. Не оба.
Он выдохнул, будто я все-таки начала утомлять его.
— Ты сейчас говоришь на эмоциях.
Раньше эта фраза останавливала меня лучше любого окрика.
Ты на эмоциях.
Значит, молчи. Значит, не доверяй себе. Значит, твоя боль — не правда, а временная женская слабость, которую нужно переждать, как плохую погоду.
Я вдруг поняла, как часто он так делал. Не спорил со мной. Не слушал. Просто ставил на мои слова штамп: эмоции. И все, что я чувствовала, становилось недействительным.
— Возможно, — сказала я. — Но сегодня я хотя бы говорю.
Богдан посмотрел на меня долго. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не раскаяние. Не любовь. Скорее раздраженное удивление человека, который нажал привычную кнопку, а механизм не сработал.
Снизу подъехала черная машина. Водитель вышел, открыл заднюю дверь и замер, не приближаясь. Богдан коротко взглянул на него, потом снова на меня.
— Я правда не хочу заканчивать это враждой.
— Тогда не надо было начинать с предательства.
Он поморщился.
Не сильно. Почти незаметно. Но я увидела.
Слово было некрасивым. А Богдан любил красивые формулировки. «Сложившиеся обстоятельства». «Взрослое решение». «Брак себя исчерпал». «Нам обоим нужно идти дальше».
Предательство звучало слишком прямо.
Слишком дешево для его дорогого пальто.
— Рената здесь ни при чем, — сказал он.
Я даже не рассмеялась. Только посмотрела на него, и впервые за долгое время мне не захотелось ни проверить, ровно ли лежит шарф, ни смягчить лицо, ни сделать разговор удобнее.
— Правда?
— Правда. Между нами все закончилось раньше.
— Между нами все закончилось тогда, когда ты решил, что мне можно ничего не объяснять.
Он опустил глаза на папку в моих руках.
— Ты получила справедливые условия.
Я кивнула.
Вот теперь мы наконец дошли до главного. Не до любви. Не до семьи. До условий.
— Справедливые для кого?
— Виолетта.
В его голосе появилась сталь. Раньше мне хватило бы этого оттенка, чтобы отступить. Я бы сказала: хорошо, не сейчас. Я бы извинилась за резкость. Я бы потом долго лежала без сна и придумывала правильные слова, которые можно сказать мужчине, не разозлив его еще больше.
Но женщина, которая так делала, осталась где-то за спиной.
В доме с белой кухней.
В спальне, где я научилась плакать тихо.
В гостиной, где Аделина Орлова однажды сказала мне: «Мудрая жена не спорит с мужем при людях», а я почему-то приняла это за совет, а не за приговор.
— Что? — спросила я. — Скажи до конца.
Богдан молчал.
Ветер тронул край папки, листы внутри чуть шевельнулись. На секунду мне показалось, что они сейчас вырвутся и разлетятся по ступеням: соглашение, решение, подписи, печати. Чужие слова о моей жизни.
Но я удержала папку крепче.
— Ты всегда была разумной, — наконец сказал он. — Не порти это сейчас.
Разумной.
Так он называл мое молчание.
Хорошей — когда я уступала.
Мудрой — когда прощала.
Спокойной — когда глотала обиду.
Женой — когда забывала быть женщиной.
— Я не порчу, — сказала я. — Я заканчиваю.
Он провел ладонью по лицу. Впервые за все утро в нем мелькнула усталость, не похожая на деловую. Живая. Почти человеческая.
Но слишком поздняя.
— Не драматизируй, Виолетта, — сказал Богдан тише. — Мы оба знали, что однажды ты станешь моим прошлым.
Вот и все.
Фраза упала между нами спокойно. Без крика. Без оскорбления. Даже без злобы.
Именно поэтому она вошла глубоко.
Я стояла на ступенях суда, слушала шум города, чувствовала холод папки под пальцами и вдруг отчетливо поняла: он правда так думал. Не хотел ранить. Не пытался ударить. Он просто сказал правду своего мира.
В этом мире я была этапом.
Красивой женой у правильного стола. Женщиной, которая помогала принимать гостей. Той, кто помнила дни рождения его партнеров, выбирала шторы в переговорную, слушала его планы, когда он только начинал «Орлов Проект», и верила в него так сильно, что почти перестала верить в себя.
А теперь я стала прошлым.
Удобным словом для того, что больше не нужно.
Я посмотрела на Богдана и почувствовала странную тишину. Не пустоту. Нет. Пустота была раньше — в доме, где я ходила на цыпочках по собственной жизни. Сейчас внутри что-то остановилось, а потом медленно, болезненно, но все же сдвинулось с места.
Не он меня отпустил.
Я перестала держаться.
— Нет, Богдан, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Что — нет?
Я спустилась на одну ступеньку ниже. Потом еще на одну. Теперь он стоял выше, как привык. Но почему-то впервые это ничего не значило.
— Я не стала твоим прошлым сегодня. Я стала им гораздо раньше. Просто сегодня ты получил бумагу, которая помогла тебе это заметить.
Его лицо застыло.
Я могла бы добавить что-то еще. Больное. Меткое. Такое, что он запомнил бы. Но вдруг поняла: мне больше не нужно добиваться, чтобы Богдан наконец почувствовал то, что чувствовала я.
Моя боль не станет настоящей только после того, как он ее признает.
Она уже была настоящей.
И я тоже.
Я развернулась и пошла вниз по ступеням.
— Виолетта, — позвал он.
Не резко. Не властно. Почти растерянно.
Я остановилась, но не обернулась.
Ветер ударил в лицо. На дороге кто-то засмеялся. Где-то рядом хлопнула дверца машины. Мир не остановился, хотя мой брак только что окончательно умер.
— Ты куда? — спросил Богдан.
Странный вопрос.
Десять лет он знал, где я. На кухне. В гостиной. У зеркала перед выходом. Рядом за столом. В машине. В спальне. Позади него на полшага, если вокруг были люди важнее меня.
А теперь не знал.
Я впервые улыбнулась.
Не ему.
Себе.
— Дальше, — сказала я.
И пошла.
Богдан Орлов остался на ступенях суда с водителем, машиной, дорогим пальто и правом считать, что он завершил этот брак достойно.
Он еще не понимал, что потерял не жену.
Жену можно вычеркнуть из документов.
Женщину, которую ты потерял, приходится помнить всю жизнь.
ГЛАВА 1. Хорошая жена молчит
За три недели до развода я выбирала между двумя платьями и пыталась угадать, в каком из них Богдану будет не стыдно посадить меня рядом с его партнерами.
На кровати лежало темно-синее, закрытое, с длинным рукавом и тонким поясом. Безопасное. В нем я выглядела женой мужчины, который привык к хорошим ресторанам, дорогим часам и людям, говорящим вполголоса. Рядом лежало сливовое — мягкое, с открытой шеей и красивой линией плеч. Я купила его полгода назад, принесла домой, приложила к себе перед зеркалом и впервые за долгое время подумала, что еще могу быть не просто правильной, а красивой.
Богдан тогда посмотрел мельком и сказал:
— Слишком заметное.
Я не спросила, для кого.
Платье осталось в шкафу, задвинутое в глубину, между зимним пальто и тем серым костюмом, в котором я обычно ездила с ним на деловые завтраки. Сегодня я достала его снова. Не знаю зачем. Может быть, потому что весь день занималась домом, меню, рассадкой, цветами, салфетками, и мне захотелось хотя бы в зеркале увидеть женщину, а не хорошо обученную хозяйку.
Из кухни тянуло лимоном, розмарином и теплым хлебом. В гостиной флористы уже поставили низкие композиции из белых ранункулюсов и темной зелени — не слишком пышные, чтобы не мешать разговорам через стол. На барной тележке стояли бокалы, вытертые до прозрачного блеска. Я проверила их трижды, хотя знала: никто не заметит, если бокал будет чистым. Заметят, если на нем окажется след.
В браке с Богданом я давно поняла: хорошее считается нормой, ошибка становится характером.
Телефон на туалетном столике завибрировал.
Сообщение от Серафимы: «Ты жива? Или тебя уже погребли под белыми цветами и мужским самомнением?»
Я улыбнулась, хотя улыбка вышла усталой.
«Жива. Гости через час».
Ответ пришел почти сразу: «Надень то платье, в котором ты сама себе нравишься. Не то, которое одобрит его внутренний похоронный комитет».
Я посмотрела на сливовое платье.
Потом на темно-синее.
В доме было тихо. Тихо так, как бывает только в дорогих интерьерах, где все поверхности хорошо поглощают звук: ковры, тяжелые шторы, обивка стульев, плотная деревянная дверь в кабинет Богдана. Этот дом умел хранить молчание лучше меня.
Я взяла сливовое платье.
Когда молния сошлась на спине, я задержала дыхание. Ткань легла мягко, почти нежно. Открытая шея показалась непривычной. Я провела пальцами по ключицам, увидела в зеркале свои глаза, немного темные от недосыпа, и вдруг вспомнила, как раньше Богдан смотрел на меня перед выходом.
Не проверял.
Смотрел.
Будто я была не частью его вида, а причиной задержаться.
Это было давно. Так давно, что иногда мне казалось, я придумала ту женщину. Молодую, смеющуюся, в светлом пальто, которая бежала под дождем к машине Богдана и не боялась намочить волосы. Он тогда открыл дверь, поймал меня за талию и сказал, что женится на мне, если я не перестану так красиво опаздывать.
Я не перестала.
Потом он перестал замечать.
Внизу щелкнул замок. Я услышала, как открылась входная дверь, как Богдан поставил портфель на консоль в прихожей. По звуку я уже умела понимать его настроение. Если ключи ложились на мрамор резко — день был плохой. Если портфель ставился мягко — Богдан был доволен. Сегодня портфель стукнул глухо, коротко.
Не лучший знак.
— Виолетта? — позвал он.
— Я наверху.
Я еще раз посмотрела в зеркало. Хотела снять платье, пока не поздно. Смешно: женщина тридцати трех лет, хозяйка дома, жена успешного мужчины, боится собственного платья.
Но я осталась в нем.
Богдан появился в дверях спальни через минуту. Высокий, в темном костюме, с расстегнутым воротом рубашки. На виске чуть влажная прядь — он, наверное, прошел от машины без зонта. Красивый. Чужим женщинам такие мужчины кажутся подарком судьбы: собранный, уверенный, без лишних слов. Не мужчина, а подтверждение, что ты выбрала правильно.
Я когда-то тоже так думала.
Он остановился на пороге и посмотрел на меня.
В первый миг мне показалось, что в его лице мелькнуло прежнее. Что-то живое, быстрое, почти забытое. Я даже успела обрадоваться — глупо, мгновенно, как девочка, которой вернули украденную заколку.
Потом его взгляд стал внимательнее.
Оценивающим.
— Это новое?
— Нет. Я покупала его еще весной.
— Я не помню.
Конечно, не помнил.
Он много чего не помнил. Мои покупки, мои головные боли, мои просьбы съездить к маме на кладбище в годовщину ее смерти. Зато помнил, кто из партнеров пьет без льда, у кого жена не переносит кинзу, какой подрядчик однажды сорвал сроки на объекте в Сестрорецке и больше никогда не получил от «Орлов Проект» ни одного договора.
Память Богдана была безупречной, когда речь шла о важном.
Просто я перестала туда входить.
— Я решила сегодня надеть его, — сказала я.
Он подошел ближе, поправил запонку. Не мою бретель. Не выбившуюся прядь. Свое серебро на своем рукаве.
— Виолетта, у нас сегодня не день рождения подруги. Это деловой ужин.
Я посмотрела на свое отражение за его плечом.
— Оно не вызывающее.
— Я не сказал, что вызывающее.
— Но подумал.
Богдан поднял глаза. Медленно. Так, будто я позволила себе тон, который не входил в программу вечера.
— Я подумал, что сегодня лучше темно-синее. Оно спокойнее.
Спокойнее.
Слово было маленьким, почти безобидным. Но именно такими словами в моей жизни закрывали окна.
Спокойнее платье.
Тише голос.
Меньше вопросов.
Не сейчас.
Не при людях.
Не выдумывай.
Я провела ладонью по ткани на бедре.
— Мне нравится это.
Богдан помолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Только волосы убери. Так будет строже.
Победа получилась такой маленькой, что от нее стало стыдно.
Я подняла волосы в низкий пучок. Он кивнул, уже не глядя на меня, достал телефон и быстро пробежал пальцем по экрану.
— Градовы будут к семи. Лазарев не подтвердил, но, возможно, приедет позже.
— Марк Лазарев? — спросила я, закрепляя шпильку.
— Ты его знаешь?
— Нет. Просто слышала фамилию. Кажется, он связан с реставрационным проектом на Малой Садовой.
Богдан коротко усмехнулся.
— Связан — громко сказано. Он пытается мешать нормальной работе. Романтик с мастерской и слишком большим мнением о старых стенах.
Я повернулась к нему.
— Старые стены иногда стоят того, чтобы их сохранить.
— Если они не мешают строить новое.
Он сказал это легко. Даже не споря. Для Богдана все было просто: если что-то мешает движению вперед, это нужно убрать. Дом. Дерево. Человека. Чувство.
Я тогда еще не знала, что скоро окажусь в этом списке.
— Проверь, пожалуйста, кухню, — сказал он. — И проследи, чтобы Селиванов не сидел рядом с Градовой. Они после прошлого тендера друг друга терпеть не могут.
— Я помню.
— И не заводи разговор про тот старый особняк, если Лазарев все-таки появится. Нам не нужен спор за столом.
— Я не собиралась.
— Хорошо.
Он подошел к двери, потом остановился.
— И, Виолетта.
Я уже знала, что сейчас будет что-то маленькое, гладкое, почти заботливое. То, после чего я должна буду почувствовать себя не обиженной, а благодарной за его внимательность.
— Помада слишком яркая.
Я посмотрела в зеркало. Помада была не красной даже. Приглушенная ягодная, дорогая, мягкая. Такая, которую консультант в магазине назвала «цветом уверенности». Я тогда засмеялась и купила ее, хотя почти не пользовалась.
— Хорошо, — сказала я.
И стерла ее салфеткой.
Когда Богдан вышел, я еще несколько секунд стояла перед зеркалом. В сливовом платье, с убранными волосами и бледными губами.
Получилось ровно то, что нужно.
Заметная женщина, которую быстро сделали спокойнее.
К семи дом наполнился голосами.
Я встречала гостей у входа, улыбалась, называла по именам, принимала пальто, направляла в гостиную. Богдан стоял рядом первые десять минут, потом его увел к окну Селиванов, и я осталась делать то, что умела лучше всего: держать вечер так, чтобы всем казалось, будто он держится сам.
— Виолетта, у вас невероятные цветы, — сказала Лидия Градова, худая женщина с короткой стрижкой и жемчужными серьгами. — Не люблю высокие букеты, за ними людей не видно.
— Поэтому и выбрала низкие, — ответила я. — Богдану важно, чтобы за столом все могли говорить свободно.
Богдану важно.
Я даже комплименты дому переводила на него автоматически.
— У вас хороший глаз, — заметил мужчина рядом с ней. Кажется, новый финансовый консультант Градовых. Имя я запомнила, но сейчас оно выскользнуло, как мокрая бусина. — Не только в цветах. Весь дом очень цельный.
— Спасибо.
— Вы профессионально этим занимались?
Вопрос был простой. Добрый даже. Я могла бы ответить так же просто: училась, мечтала, бросила, потому что вышла замуж и решила, что у нас с Богданом общая жизнь, а значит, его начало важнее моего. Но за спиной мужа я много лет рассказывала свою биографию короче.
— Немного, — сказала я. — Скорее для себя.
— Зря. Такое чувство пространства редко бывает любительским.
Я улыбнулась. И впервые за вечер улыбка была настоящей.
— Спасибо. Это очень приятно слышать.
Именно в этот момент Богдан посмотрел на меня через гостиную.
Не сердито.
Внимательно.
Я знала этот взгляд. Он означал: достаточно.
Разговор за ужином шел легко, если не прислушиваться к тому, сколько усилий стояло за этой легкостью. Я вовремя меняла темы, когда Селиванов начинал злиться на Градову. Подавала знак помощнице, чтобы вино наливали сначала тем, кому это было важно. Смягчала острые углы, подхватывала шутки, помнила, кто недавно вернулся из Сочи, у кого дочь поступила в архитектурный, кто ненавидит разговоры о политике за столом.
Богдан говорил мало, но точно. Он умел занимать пространство без суеты. Люди слушали его охотно. Я когда-то гордилась этим так, будто его успех был нашим общим голосом.
— Виолетта, — вдруг сказал Селиванов, наклоняясь ко мне через угол стола. — А вы что думаете о сохранении старых зданий? Ваш муж считает, что город должен развиваться, даже если кому-то жалко облупленную лепнину. А у вас лицо такое, будто вы сейчас выступите в защиту каждой трещины.
За столом тихо засмеялись.
Я почувствовала взгляд Богдана раньше, чем повернулась.
Не заводи разговор.
— Я думаю, — сказала я осторожно, — что город развивается не только тогда, когда строит новое. Иногда он взрослеет, когда учится не уничтожать память.
Наступила короткая пауза.
Не опасная. Скорее заинтересованная.
— Красиво сказано, — заметила Лидия Градова.
— И дорого, — усмехнулся Селиванов. — Память обычно стоит дороже бетона.
— Зато бетон редко умеет быть красивым без памяти, — ответила я.
Снова смех. На этот раз теплее.
Я не сказала ничего дерзкого. Ничего против Богдана. Просто одну мысль. Свою. Без разрешения.
Богдан положил ладонь мне на спину.
Со стороны этот жест мог показаться нежным. Муж обнял жену, поддержал в разговоре. Ладонь была теплая, тяжелая, ровная. Но пальцы под лопаткой чуть надавили.
Молчи.
Я сбилась на вдохе.
— Виолетта у нас всегда умела романтизировать старые вещи, — сказал он с легкой улыбкой. — Поэтому я доверяю ей дом, но не бизнес-план.
За столом опять засмеялись.
Не зло. Даже добродушно.
Но у меня внутри что-то тихо осело.
Я улыбнулась вместе со всеми.
Так делают хорошие жены.
После десерта мужчины ушли к окну обсуждать цифры, женщины задержались в гостиной. Лидия Градова рассказывала о дочери, которая хотела бросить учебу и открыть керамическую мастерскую. Аделина Орлова, приехавшая без приглашения и потому особенно уверенная в своем праве присутствовать, слушала с тонкой улыбкой.
— Детям сейчас слишком рано внушают, что любое желание достойно уважения, — сказала она. — Иногда нужно просто выбрать разумный путь.
Она говорила о чужой дочери, но смотрела на меня.
Аделина всегда умела говорить так, чтобы фраза падала сразу в несколько мест.
— Разумный путь не всегда счастливый, — сказала Лидия.
— Счастье переоценивают, — ответила Аделина. — Особенно женщины. Нам часто кажется, что нас должны постоянно слышать, понимать, восхищаться. А семья держится не на этом.
— А на чем? — спросила я.
Она повернула голову.
Медленно.
Я почти пожалела, что открыла рот.
— На умении не разрушать дом из-за настроения.
Гостиная стала чуть тише.
Я могла промолчать. Должна была. Богдан потом сказал бы, что я слишком остро реагирую, что его мать ничего такого не имела в виду, что вечер был важный, а я опять сделала все личным.
— Настроение проходит, — сказала я. — А когда тебя годами не слышат, это уже не настроение.
Аделина посмотрела на меня так, будто я поставила грязную чашку на белую скатерть.
— Виолетта, дорогая, вы сегодня необычно чувствительны.
Дорогая.
Я ненавидела, когда она называла меня дорогой.