Рецидивист

Виолетта Винокурова

Рецидивист

Екатеринбург

Издательство Тире и точка

2026

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

В49

Виолетта Винокурова

Рецидивист

Винокурова, Виолетта

В49 Рецидивист: роман / Виолетта Винокурова. – Екатеринбург: Издательство Тире и точка, 2026. – 425 с.

ISBN 978-5-6052893-2-6

Мальчик по имени Рана спрятался в чемодане, и весь свой мир он зарыл под землю. Для него отцовская кровь – неизгладимая хворь, и он мечтает погрузиться в долгий, непреступный сон. Рана живёт с баб Ниной, тёткой Райей и двоюродной сестрой Викой, работает официантом. В детстве Высоцкий научил его взламывать

замки и воровать, но после его смерти, Рана три раза попался. Рана рассчитывал, что больше сидеть не будет, но в выходные он встречается с Хмурым и его компанией, а Хмурый хочет втянуть его в очередное дело, и не маленькое – на десять миллионов. Ленка, подруга Раны, говорит, что случайная встреча, незнакомец, глухонемой по имени Глеб может изменить всю его жизнь. А Рана не жаждет перемен, он просто не хочет снова оказаться в тюрьме.

УДК 821.161.1-312.9

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Виолетта Винокурова, 2026

© Ирина Кварталова, иллюстрация на обложке, 2026

ISBN 978-5-6052893-2-6 © ООО «Тире и точка», 2026

Всем, кто прячется в чемоданах.

Рукопись:

1. Псины сутулые

Важный-преважный голос из шипящего телека говорит, что доллар растёт, а рубль дешевеет. Или наоборот: доллар слабеет, а рубль крепчает. В последнее время валюта только это и делает, а я всё так же продолжаю в этом не разбираться. По итогу важно лишь то, какие ценники тебя встретят в «Пятёрке» рядом с домом и «Семишагофф» после изнурительной рабочей смены, а ты надеешься лишь на то, что в сумке где-то завалялся паспорт, чтобы энергетик продали, потому что без него никак. Никуда. Не-а. И шагу не ступить. Энергетик перед работой, на перерыве, после работы и только чтобы дойти до дома, закрыться в комнате и залечь на дно.

Я отрываю тесто от жаренного, маслянистого пирожка с капустой и сую в рот.

Жарко, душно, несмотря на открытое окно, кофта липнет к спине. Я оттягиваю воротник. Дело, конечно, в ней, надо снять, но я не сниму. А ещё дело в плите, у которой толчётся баб Нина в своём голубом, безразмерном халате с фиалками. Сама она такая же безразмерная, только чуть меньше, чтобы в него была возможность помещаться. Прыгает по кухне от миски с тестом к миске с капустой и к тарелке с яйцом. Выдёргивает жирными руками тесто, крутит, разрезает, раскатывает, добавляет начинку и всё сворачивает. Хлопает шмотки́ на сковородку, не парится о том, что попадёт на халат. У неё таких безразмерных халатов с фиалками целый шкаф: и для готовки, и для уборки, и на выход в магазин.

Я продолжаю отдирать кусочки и следить за ней.

Рукав короткий, предплечья открыты, кожа на них обвисает и колышется при каждом резком, отточенном годами домашней практики движении. Разве не удивительно то, сколько делают старики и при этом какими жирными могут быть? Баб Нина работает одна по дому, помощи никогда не просит, всё сама-сама: сама полы пропылесосит, помоет, сама постирает, развесит, сама натрёт ванную, туалет, всё приготовит, посуду за всеми помоет и при этом ни грамма не сбросит, останется огромной, как Зефирный Человек из «Охотников»1. Откуда только берётся? Или это оттого, что её кожа этот самый жир с плиты впитывает? Баб Нина от неё отходит только для того, чтобы убрать в квартире, после возвращается. Это сейчас завтрак, а после обед, а за обедом ужин, потом спать и снова вставать, завтрак-обед-ужин, и так каждый день, а ты что, Шура, думал? А Шура ничего не думал, он отрывал тесто, и ел-ел-ел, и слушал вполуха вместе с Викой за одним столом из шипящего телека, что там происходит в политике этой. Ни он, ни она ничего не понимали и понимать не хотели.

Баб Нина бросает на меня взгляд.

– Шура! – взвизгивает, будто я пирожок этот с пола поднял. Зачем поднял? Целая миска перед носом стоит! Выбрось и бери нормальный, ты же человек, а не свинья! – Нормально – нормально ешь!

– А я и ем, – говорю и продолжаю отрывать по кусочку, а её это выводит.

Не так себя с едой ведут, Шура, ты что, бабушку не уважаешь? Да кого бы Шура в своей жизни, кроме Высоцкого, уважал, скажи на милость?

– Вкусно очень, – продолжаю, – хочу растянуть удовольствие.

– У тебя целый таз этого удовольствия, – хмурит она седые брови и кивает на стол, на миску перед Викой, которая целую вечность жуёт один пирожок, прямо как я. Растягивает удовольствие.

Сдаюсь и откусываю.

– Правильно-правильно, – кивает она так усиленно, что гулька ездит по затылку вперёд-назад, – ещё в комнате – в комнате своей приберись, сколько прошу? Чемоданы убери. Ты что, Шура, куда-то собираешься?

– Никуда я не собираюсь, – отвечаю даже не ей, а себе, напоминаю, что никуда я не собираюсь, правда, никуда мне больше отсюда не деться.

– Ты же знаешь, нельзя тебе! Никуда! Ну кто тебя примет? Ни-кто! А мы – мы семья твоя, кровь твоя, самые близкие и родные! Отец твой… Сын мой, дурак, конечно, большой дурак, что поделать, какой уродился… – Сам не замечаю, как разрываю пирожок напополам, зато отчётливо понимаю, когда хочу кинуть эти две жирные половины – в голубые фиалки и потрясывающуюся перед глазами, заикающуюся массу лишнего веса. – Никуда тебе, Шура, нельзя, а если это повторится, извини, но… И от нас помощи можешь не ждать… Сам понимаешь, ты не ребёнок, тебе уже двадцать семь… Понимаешь же, для двадцати семи это много, поэтому чемоданы свои убирай и баулы. Баулы-то тебе зачем, Господи, помилуй? Всё собрать хочешь? И вещи – вещи наши?

– Никуда я не собираюсь, – повторяю я громче, чтобы она услышала на этот раз и кидаю разорванную капусту на тарелку, салфетками оттираю пальцы.

– Ну и хорошо – хорошо, так и надо. И одеяло с пола убери. Зачем кидаешь? Тебе двадцать семь, а не семь! В комнате порядок – порядок должен быть, а не свинарник! Слышишь, Шура? Шура? Я к кому обращаюсь?

Салфетку тоже кидаю на тарелку, киваю этому седому голубому халату, не знает только он, что одеяло лежит не на полу, а в чемодане, но ему это неважно, в таких тонкостях не разбирается, прямо как я в том, что говорят по телевизору. Что-то говорят, про доллар, про рубли, про повышение и понижение, про то, что цены изменятся, а цены изменятся точно в сторону неба вот и всё – это всё, что надо знать.

Смотрю на Вику, а она – на меня своим черепашьим заспанным взглядом. Взглядом человека, который живёт с баб Ниной и тёткой Раей все свои несчастные десять лет. Мне повезло – всего лишь год, а она от самого рождения. Каждый день эту бестолочь выслушивает. Иногда везёт, ничего не говорит и только у плиты стоит, а иногда «берётся» за воспитание и начинает: Вика сделай то, Вика сделай сё, а у Вики в голове «Геншин импакт»2 и ивенты3 на получение персонажей и Камней Истока. Естественно, в картину мира баб Нины «Геншин» не входит, аниме-мальчики и девочки тем более, платить реальные деньги за цифровых «вайфу»4 – что за дичь, Вика, ты слышишь меня? А Вика хочет простого счастья для десятилетней девочки, у которой есть интернет и свора подруг, которые любят одно и то же – быть в компании и говорить: «Смотри, кто мне достался с баннера5», и довольствоваться персонажем, как покупкой новой сумочки или юбки. Времена брендового шмота прошли, цифровые аниме-персонажи – вот что захватывает внимание.

Единственное, в чём Вике повезло, – это в том, что в основном воспитывает её баб Нина, тётке Райе пофиг. Ей на всё пофиг. Если бабка толчётся на кухне, то та валяется днями напролёт в комнате и смотрит телевизор там, выходит только в туалет, а жрачку ей приносит бабка: «Раечка, кушать хочешь? Я пирожков – пирожком напекла, будешь?», и понимаешь, что при таком отношении самый безразмерный человек в этом доме – это моя тётка, и после этого бабка что-то будет говорить про моего отца. Нос не дорос, как бы башка седа ни была.

Вика чешет мою ногу тапкой и наклоняется ко мне.

– Это правда? – шепчет, чтобы баб Нина за шкворчанием сковороды ничего не услышала. Со стороны меня будто обдаёт её жаром, хотя разделяют нас полтора метра.

– Что правда?

– Что ты собираешься уехать?

– Нет, – выдыхаю я и мотаю головой, – я просто вещи убрать не могу.

Вика тоже выдыхает. Опускает острые плечики, торчащие из-под майки, и моргает расслабленно несколько раз, чтобы развеять пелену перед светло-серыми глазами.

– А я испугалась…

– Куда я денусь? – усмехаюсь. – Сама же знаешь. – Указываю на бабку. – Всё как она сказала, мне больше идти некуда.

– А если бы было, пошёл?

Маленькая, а такая сообразительная. Или они все такие умные в свои десять лет, или это я был слишком тупым в свои?

– Наверное, но кому я такой нужен? Сама же знаешь, рецидивист сраный…

– Шура! – и снова визжит. – Ты как – как выражаешься? – смотрит хмуро, строго, будто её слова должны подействовать на Шуру, которому уже двадцать семь лет. Должны. Конечно. Несколько миллионов раз. Если ничего из этого не подействовало на её сына, который большой дурак, то как должны подействовать на сына её сына? Кажется, логическая цепочка ясна и понятна. Но не ей.

– Да случайно вырвались, – хлопаю для вида себя по губам. – По привычке, знаешь же, что с такого человека взять.

– Шура… – вздыхает она и окончательно портит наш диалог. – Ты же лучше – лучше своего отца… Не будь как он…

Проблема в том, что он никогда и не говорил «сраный». Ему это не было нужно. В отличие от меня, он был реально как Высоцкий, наученный, начитанный, ему всегда можно было только поражаться, как он додумался, как он научился, как он всё это узнал? Или все отцы в глазах сыновей такие? Крутые бати, которые даже в засаленной майке с дырками, пивным животом и матами через слово вызывают тонну уважения, потому что показали, как менять в машине масло? Этого Высоцкий мне никогда не показывал.

– Зачем – зачем тебе быть как он? – Вика берёт второй пирожок – вроде как с яйцом, и принимается отщипывать, как я, тесто, пока баб Нина не видит. – Помер, как собака, тебя оставил, и на кого? Ни на кого! Бросил, ни о чём не подумал, никого не предупредил! А если бы мы тебя не нашли? То чтобы было? Господи, помилуй, страшно – страшно представить!

– И спасибо вам за это, – говорю между делом.

– Шура, пойми, это всё ради твоего – твоего, а не чьего бы то ни было ещё блага! Кому это ещё нужно, кроме тебя? – Могла бы ради моего блага спросить, а что мне надо, ровно как и у Вики, уверен, она даже не знает, что «Геншин импакт» так называется, а про кучу персонажей я вообще молчу. – Дурак был Вова, ой какой дурак, не уследила я за ним… – заныла. Неожиданно быстро, но тихо, прячась за спиной и шумом от сковороды, а Вика снова потёрла мои штаны своей тапкой и покачала головой.

«Не слушай её», – шепчет мне губами, отрывая по кусочку теста и протягивая мне, будто я сам не в состоянии сделать. И кто из нас старший? В этой семье старшая она – это однозначно, а я тут так, на время, прибился в гавань год назад, что-то делаю, комнату занимаю, а из-за меня Вика должна с мамкой своей спать на раскладушке рядом с кроватью, но не жалуется, ни разу не сказала, что это я козёл такой, выгнал её, потому что мужик и должен спать отдельно от всех Высоцких в этой квартире. Ничего мне не сказала, не посмотрела укоризненно или хмуро, как баб Нина, нет, она, пожалуй, одна, кто смотрела и думала, а почему к Шуре такое отношение? Да и называла она меня нормально. Нормально, когда ни бабки, ни тётки не было рядом. Потому что они не понимали, как можно человека – родного человека называть по фамилии. Это ненормально. Ну а мне нормально, сам же прошу, и отец меня так называл… Привык, мне моя фамилия – больше имя, чем настоящее и «Шура» тем более, которым меня пичкает бабка постоянно.

– Господи, помилуй… – Она махает полотенцем и перепрыгивает к раковине, полоскает лицо, Вика принимается нормально есть пирожок, а я – вытирать пот со лба длинным рукавом. – А чего вы не едите? – замечает наконец-то. – Я ради кого – ради кого готовила? – Руки в бока, брови на глаза. – Ешьте давайте! Пока не съедите, не уйдёте! – Подскакивает к плите, а я приближаюсь к Викиному уху:

– И умрём мы от ожирения и холестерина.

Та кивает с таким видом, будто у неё не только черепаший взгляд, но и голова – большая, неподъёмная, и панцирь на спине тоже.

– Это самое тяжелое, – заключает она, – хочу, чтобы меня спас Кэйа…

Всё, что я знаю, что этот Кэйя – кто-то мужского пола из «Геншин импакт», но мне знаний достаточно, чтобы понять: этот персонаж ей милее тучной бабки в голубом халате в фиалку, да и вообще – я окидываю взглядом заставленную кухню: подоконника нет, два стола, за одним мы, на втором контейнеры с зелёной рассадой, под ними банки-склянки, табуретки, на нашем столе тарелки, корзины с печеньем и конфетами, кружки, соли, перцы, всего и побольше, а со стороны бабки вся кухня, а места мало, но ей есть где развернуться. Я бы и не удивился, если бы она сальтуху рубанула. Она бы смогла.

Я беру пирожок с яйцом и встаю. Треплю Вику по длинным волосам и говорю, что вкусно.

– Шура! Куда с едой в комнату?!

– А тёте Райе можно, а мне нельзя? – кричу из коридора. – Я доем до того, как в комнату зайду!

– Шура!

Шура-Шура, ну что ты делаешь? Послушай бабку, уважь её, сколько можно? Так я ведь постоянно, я – не мой отец, разве я уже её этим не уважил? Она же этого хотела, она этого больше всего хочет. Ну а я бы хотел быть вместе с отцом, а не здесь. Как Вика сказала, если бы мне было куда пойти, я бы пошёл за ним, но он был против. Он всегда был против этого. Так и сказал мне. Сказал, что я дурак. Но сказал это не как бабка, он так никогда не говорил, улыбался мне слабо, трогал за лицо, щёки, лоб, виски, трогал, щупал кожу, чтобы убедиться, что я тёплый, мягкий, что я здесь, с ним, на самом деле, что я – не плод горячки и болезни, и говорил: «Ну что ты, Рана, вернулся? Я же говорил, бежать надо. Дурак ты… Дурак. Поймает он тебя… Поймает…» А отец не хотел, чтобы меня поймали, никогда этого не хотел. Он хотел защитить меня любой ценой и прятал постоянно, ото всех, чтобы никто не прознал, я сам себя сдал с потрохами, не убежал, вернулся, показался. Сам виноват. Сам виноват, что оказался здесь и должен выслушивать бабку. Ну хоть тётка мозги не компостирует и то, только потому что из комнаты не вылезает. Не может. Не умеет уже. Приросла, наверное, кожей к кровати, отрезать надо скальпелем, приедут когда-нибудь врачи и будут её на живую резать, а потом вчетвером нести, потому что двое не справятся. Шучу. В туалет же ходит, значит, отлипает, не могла бы отлипнуть, под себя бы испражнялась, и тогда бы терпеть не смогла Вика и забила бы тревогу. Или ей хватает того, что мать даёт деньги на «Геншин» и позволяет играть с компьютера пару часов вечерком? И поэтому можно замолчать о проблемах? Вполне можно, если такова цена маленького детского счастья.

Доев пирожок и облизав пальцы, я переодеваюсь. Меняю чёрную кофту на серую, и несмотря на то, что «Озон» называет её «тонкой» при тридцатиградусной жаре за окном это не имеет значения. Это неправда. Она не тонкая. Это всё обман. Домашние штаны тоже заменяю уличными, но и здесь ситуация не лучше, и то, что меня действительно спасёт под солнцепёком, – кепка с прямым козырьком.

Лето удаётся на славу, знойное, жаркое, без дождей, а мне это всё мучения. Поправляю кепку и выхожу в коридор, прикрывая дверь. Замка у меня нет. Есть внутри, но не снаружи. Зачем тебе, Шура, закрываться? Что ты там прячешь? Тебе есть что прятать? А раз нечего, то и закрываться незачем. Оттуда бабка и знает, что у меня срач в комнате, что чемоданы и баулы валяются, и одеяло вместе с ними. Заглядывает, проверяет, чтобы ничего лишнего не затесалось. Я уверен, она ещё и по моим вещам шарится, но что самое необходимое, я всегда ношу при себе. Что необходимо, я никогда не оставлю там, где это могут украсть, где за это могут предъявить, а она может, а мне этого не надо. У неё и так в мозгах слишком много власти, больше повода давать ей я не собираюсь.

Вике машу рукой из коридора, баб Нине ничего не говорю, а дверь закрываю с обратной стороны. Шлёпаю пешком двенадцать этажей в прохладе затхлого, пахнущего мочой подъезда, а следом окунаюсь во влажную духоту улицы. Ткань липнет к телу, воздух оседает каплями в горле , я машинально тру рукой под кепкой, поправляю её и набираю темп до гаражей. Благо хоть идти недолго. Каких-то десять минут, которые я рыскаю по теням, только бы не ступить на солнце. Потому что «солнце – это лава», а сгорать заживо я не хочу. Сгорю, как Терминатор, и я не «be back», уж точно «не».

По пути вижу девчонок, не моих ровесниц, младше, всех раздетых, в топиках, коротких шортиках, с перекатывающимися складками ягодиц и виляющими из стороны в сторону бёдрами, но в первую очередь я думаю о том, что не стоит так вот класть мобильный телефон в задний карман. Он точит и его легко забрать. Одно движение и нет твоего айфона последней модели, который ты ещё неизвестно как достала, через родителей, парня или сэкономив на своих зубах, а мне ничего не стоит протянуть руку и взять его. Взять так, чтобы ты ничего не поняла, надо ли оно тебе? Почему люди ни о чём не думают? Им их вещи не нужны? А руки тянутся. Одна девчонка оборачивается. Думает, что я пялился на её зад. Самое время сказать: «Следите за своими телефонами, они могут выпасть», а если они сериаломанки, то могут ответить: «Чёрт его дери, да это же из «Святого Майка6»!»

Не скажут, точно не скажут, перешёптываются между собой, вместе смотрят, а я сворачиваю к гаражам. Среди множества цветных линий нахожу наш. Открыт, захожу без стука, все уже собрались. На меня обращают взгляды, а я лишь подтягиваю улыбку, которую хочу отбросить от себя не меньше, чем бабкины пирожки.

– Привет, Рана, – в своей учтивой манере говорит Хмурый и тянет руку.

Не пожать её у меня нет права. Он сам хватает, сам сдавливает, трясёт, будто мы закадычные друзья, а на лице та самая улыбка: «Мой друг пришёл, поприветствуете его все. Ну, Рана, скажи «привет». Чего молчишь, не скажешь?»

– Привет, – выплёвываю ненароком я, переводя глаза на Боба и Марли.

Вот эти двое закадычные друзья и нет, совсем не одно целое, но при этом образец того, как два совершенно разных человека могут быть абсолютно одинаковыми. Ещё и подстриглись оба под горшки, и теперь их совсем не отличить, как бы я ни старался, только по глазам и угадывай, у Боба они карие, а Марли – серые, волосы у обоих цвета канализационной грязи, кожа бледно-серая и загар её почему-то не спасает, одежда будто из одного гардероба – мешковатая, одутловатая. Иногда мне кажется, что они меняются. Что видел на одном, вижу на другом. А ещё зубы, зубы одинаково кривые и той же степени желтизны.

Часто подлиз в группе, шестёрок, сравнивают с гиенами из «Короля льва», а эти двое – точные копии медуз из «Подводной братвы»7. Один в один, только дреды им надо отпустить и закупиться шапочками самого Боба Марли.

Я усаживаюсь за свободное продавленное кресло с торчащей пружиной. Принесли его посреди ночи с мусорки, кто-то выкинул, мы заприметили, хотели облагородить, зашить, пружину спрятать, но руки так не дошли.

Хмурый из рюкзака кидает пиво. Ему без разницы, когда пить, утром, днём или вечером, так же как бабе Нине пофиг, когда готовить. В этом они схожи, и в этом их сходство заканчивается. Я щёлкаю банкой, даю жёлтой пене стечь по пальцам и присасываюсь к тёплому пойлу. Хмурый смотрит, ждёт слов. Благодарности. Идиот, забыл сказать.

– Спасибо, мне этого не хватало.

А раз дал что-то он, я тоже должен что-то дать взамен. Это очевидно, но Хмурый только улыбается. Не как Высоцкий. Нет. Хмурый улыбается лживо, но ему все верят, потому что так улыбаются праведные, чистивые. Хмурый научился. Хмурый и сам не выглядит так, как выгляжу я или Боб с Марли, из всей нашей компании – он самый адекватный, самый нормальный, самый человечный человек, на которого бы девчонки посмотрели и сказали: «Блин, если он реально так смотрит на меня, то я и не против». Девчонки никогда не против таких.

У него эталонная внешность. Эталонная внешность среднего привлекательного человека, и даже мелкая тату на лице его не портит. Наоборот, добавляет этого самого – отличающегося компонента, который поможет этому среднему человеку выделиться. Под правым глазом египетский глаз. Что-то на -джет. Сантиметр-полтора. Строго, со вкусом. Сам Хмурый говорил что-то про то, что тату находится с правой стороны тела, что тату это правого глаза – символ солнца, всё это вместе – символ мужественности. Каким образом это всё является символом мужественности, я не понял. Да и какая разница? Ему не хватает того, что у него висит между ног, чтобы называть себя мужиком или как? Нужны какие-то ещё подтверждения? Если так, то смешно, потому что Хмурый не выглядит таким человеком, которому нужно что-то доказывать, это все остальные должны ему доказывать свою пригодность, мужественность и женственность.

– Как дела? – бросает мимоходом он, тоже прикладываясь.

Я делаю вид, что осматриваю гараж, будто вижу его в первый раз. Нас разделяет скелет разобранного пару лет назад автомобиля. Тоже его работа. Успешная. Ждёт, когда ещё один подгонят. Уже заприметил, нужно выкинуть старый, ненужные детали, чтобы внести сюда новую пташку и препарировать её, а потом распродать. Лёгкая работа, но не по его профилю, поэтому и хранятся тут запчасти несколько лет, да и с машинами проблемнее, чем с другими материальными ценностями. Правильно с ними надо, чтобы не вычислили, не вышли. Аккуратно надо, так же как не позволять себе отращивать волосы для горшка.

– Нормально, – смотрю на Боба и Марли. Они палят в ответ, не понимают, чего я прицепился. Улыбаюсь им гадко и поднимаю банку. – За вас!

– Рана, ты знаешь, о чём я спрашиваю. – Начинается.

Конечно, я знаю, о чём он. Высоцкий мне бы такую глупость не простил. Нет, простил бы, он мне всё прощал, я же его сын, единственный, любимый сын, но он бы долго говорил, как должен был догадаться о том, о чём Хмурый говорит. Я должен. Никто не говорит в этом мире прямо, все ходят обходными путями и всем от тебя, Рана, что-то надо, поэтому смотри сам, вычисляй их раньше, чем они сдадут и поймают тебя, ты первый, а не они, иначе тебя поймают. Вот так говорил Высоцкий.

– Я говорил, что сейчас ещё не могу.

– И когда сможешь?

Боб и Марли таращаться. Ждут, когда препарируют меня, а если Хмурый этого не сделает, они тут как тут, готовят свои щупальца, чтобы ужалить меня, свернуть в водоросли и засунуть в пасть рыбе-тачке.

– Когда будет безопасно…

Прежде чем я заканчиваю, Хмурый откровенно заливается, стуча рукой по подлокотнику своего стула. Боб и Марли поддерживающе улыбаются, а мне не до улыбок. Это ему смешно, а мне нет. Вообще, ни разу нет.

– Ты ведь знаешь, никогда не будет! – Он утирает выступившие слёзы. – Скажешь тоже! Насмешил… – А я его действительно насмешил, аж самого пробирает от этого. – В этом деле только одно правило, Рана, – серьёзно говорит он, – не пойман – не вор. – Всплеснул руками, будто это самое простое, что можно сделать. Не быть пойманным за кражу. – Это всё, что от тебя требуется.

И что мне надо на это ответить? Круто, да, надо сделать так, чтобы меня не поймали. О’кей, тогда я просто никуда не пойду, чем я и занимаюсь постоянно, когда отказываю тебе, Хмурый. Алё, приди в себя и пойми уже, что мне это не всралось. Но он не поймёт, ему это не надо. Ему нужно, чтобы рядом с ним был я. Почему-то ему так надо.

– Очкуешь? – сочувственно спрашивает он, сводя брови. Делает вид, что вот это-то он понимает. Издается надо мной, и его мразотная улыбка делу не помогает. – Наверное, я бы тоже, если бы три раза сидел. Три раза – это дофига!

Боб и Марли ликуют: «Да, дофига!», так и хочется гаркнуть на них: «Посидели бы с моё, так бы не говорили!», но я лишь вздыхаю и закатываю глаза.

– Ну раз знаешь, зачем предлагаешь? – Я демонстративно пью его пиво, намекая, ты меня приглашаешь, знаешь, что я отвечу, но повторяешь этот ритуал из раза в раз, понимая, что я скажу, в чём профит? В чём прикол? Подоставать меня решил? Решил показать, какой ты крутой, раз тебе всего двадцать три, ни разу не сидел, а на поприще преступлений ты успешнее меня? Да, пожалуйста, мне какая разница? У меня баб Нина по комнате шастает, ищет краденые телефоны и кошельки, пинает мои чемоданы и баулы, причитает, что в комнате срач и я ничего не делаю, а тут ты кичишься тем, что у тебя вся мужественность с правой стороны.