- -
- 100%
- +
Доски, гвозди, цепь и синий лак.
Мы взлетали выше, выше еле-еле,
И казалось, что не нужен никакой маяк.
Мы сами были светом для друг друга.
И ссадины на коленях — как гербы.
И не было ни зависти, ни зла вокруг,
И даже тучи не боялись мы.
А вечером — на сеновал, в игру.
Прятались в сухой траве с визгом и смехом.
И кто-то сверху тихо: «Я найду!»,
А звёзды разгорались над орехом.
Тот старый орех, разлапистый и шумный,
Хранил секреты наши и мечты.
И было всё по-настоящему, шумно,
Весёлой связкой детской теплоты.
Потом мы выросли. Но кто сказал — ушли?
Мы просто стали реже собираться.
Но двери дома — всё ещё свои,
И есть куда и к кому возвращаться.
Бабушкин дом — он наш, родной, живой,
Калитка хоть и краской новой крашена.
А память — как карманный, тёплый, свой
Очаг. Он светит, и нисколько не погашен.
Я закрываю глаза — и слышу смех,
И бег босой по травам, и качели.
Спасибо, время, что мы здесь — не для помех,
А чтобы снова собираться в воскресенье.
Мы возвращаемся. Все живы. Все свои.
Тот двор всё тот же — пахнет мятой, летом.
Мы носим эти дни, как лучшие дары,
И чай пьём за большим, скрипучим, тёплым светом.
Вот так живут воспоминания:
Ни грусти, ни тоски — одно веселье.
Как будто детство — вечное свидание,
А взрослость — просто долгое веселье.
И каждый раз, как входим в эту дверь,
Нас ждёт пирог, варенье и объятья.
Бабушкин дом — он здесь, живой теперь.
И все живы. И это, правда, счастье.
Клубника на обратной дороге
Ностальгия по тем летам, когда нас было пятеро. Когда всё казалось вечным. Теперь мы разлетелись, и встречаемся редко. Но каждый раз, когда я ем клубнику, я вижу то поле. Слышу бабушкин голос: «Пятеро! За стол!»
Нас пятеро. Деревня. Лето. Жара спадает лишь к вечеру.
Бабушка нас отправила в лес: «Чтоб без вас отдохнула я».
Дед чинит грабли в сарае, машет рукой из-под козырька,
Мы убегаем гурьбой за околицу — пятеро, вся семья.
Брат кепку набок, сестры смеются и машут мне через плечо,
Я замыкаю, в руке три банки из-под сметаны и веник трав.
Тропа ныряет в овраг, где холодно даже в самое пекло,
И вот он — малинник, густой и колючий, как старый нрав.
Земляника прячется в листьях, янтарные капли на землю просятся,
Черника синеет на пальцах, мы лижем их и хохочем в ответ.
Мы не просто дети — мы индейцы, за нами погоня и осень,
А брат находит огромную ягоду и прячет в кулак: «Мой секрет».
Мы на него бросаемся втро́ем, сестры визжат, как птенцы,
Я падаю в куст, теряю сандалию и тут же нахожу клад.
А младшая ревёт в стороне: «Вы плохие, вы не молодцы!»
Средняя ей отвечает: «Зато у нас ягоды — целый парад».
Я люблю этот час, когда солнце уже не печёт, а ласкает,
Когда мы вылезаем из чащи и валимся в мягкий мох.
Кажется, лето навечно. Оно никуда не убегает.
Но что-то внутри подсказывает: это ненадолго. Ох.
Вечером мы у моста, где рябина качает красной серьгой,
На старом пне загадаем желание — лишь бы не уезжать.
Сестра говорит тихо-тихо: «Жалко, что мы только гости порой.
Как хорошо бы всегда здесь быть, а не раз в год приезжать».
А сейчас — раз в год. Или даже реже. Билеты, вокзал, чемоданы.
Бабушка стала совсем седой, не выходит встречать к перрону.
Дед чинит забор, но всё медленней, руки уже не те, раны
Времени тянутся. В доме тишина, словно выключили пластинку и тону.
Помню, как ели из одного ведра, спорили: кто больше съел?
Все знали, что я, но никто не сдавался, кричали: «Врёшь!»
Как брат в крапиву упал по колено, орал и на нас глядел,
А я потом три дня вытаскивала колючки — ругались, но всё же дружны — вот молодёжь.
Младшая села средь поля и плачет: «Я больше шагу не сделаю!»
Средняя фыркнула: «Слабаки!» — и сама через шаг упала.
Мы хохотали до колик, потом возвращались гордые, смелые,
И бабушка ждала с пирогами, ворчала, но нас целовала устало.
Теперь я в городе. Листаю фотографии в маленьком телефоне.
Память звенит, как струна, если тихо коснуться рукой.
Нас пятеро было. Теперь мы редко бываем в этом районе,
У каждого поезд свой, дом и забота, и лето чужое порой.
Но я помню запах. Земляника с дымком, чай из бабушкиных ладоней.
Как бежали к реке босиком через чужой огород, под дождь и гром.
Как кружились в хороводе, и не было в мире роднее и попросту ближе,
Чем эти пятеро, что теперь разлетелись, как птицы, но каждый в своём.
Не плакали. Правда. Глотали и дождь, и ягоду, и эту свободу.
А в поезде, когда деревня уползала в ночь за стеклом,
Мы обнимались молча. Слова кончались. Оставалась дорога.
И каждый знал: мы вернёмся. Но вышло не так. И больно потом.
Теперь я ем клубнику — и сразу же вижу: крыльцо и бабушкин голос:
«Пятеро! За стол! Остывает!» — и дедов молоток вдалеке.
Я закрываю глаза, и на миг всё становится явью и колос
Пшеницы в том поле, где мы ещё есть и где счастье по руке.
Календарь души
Я люблю смену сезонов. В каждом из них — свой голос, свой свет, своё настроение. Осень — для грусти, зима — для чудес, весна — для надежды, лето — для жизни. Это стихотворение — о том, как время становится частью нас. И мы — частью времени.
Я помню, как осень входила в мой дом —
Не ветром, а запахом яблок и дыма.
Кофейная горечь, и дождь за окном,
И листья летели куда-то незримо.
Я прятала руки в карманы пальто,
На цыпочках шла по опавшей листве.
И осень шептала: «Ты помнишь ли то,
Что было когда-то на старой картинке?»
Потом приходила зима — вся в снегу,
В пушистых сугробах, в морозном дыханье.
Мы жгли в камине свою тоску,
И верили в чудо, и ждали признанья.
Качели застыли, и речка под льдом,
И чай с малиной, и ёлка в огнях.
Зима укрывала всё белым крылом,
А мы на коньках — в ледяных зеркалах.
А следом весна — как зелёный прибой,
Как брызги сирени и шёпот капели.
И пахло землёй, и новой судьбой,
И мы почему-то все верить умели.
Мы бегали по лужам, смеясь, босиком,
И ветер врывался в открытую дверь.
Весна нам шептала: «Всё будет потом,
А пока просто дыши и верь».
А лето — оно было главным всегда.
Оно пахло мятой, рекой и вареньем.
И солнце стояло над нами, как май,
И каждый дышали этим мгновеньем.
Босые пятки, качели, рассвет,
И ночи с гитарой, и смех до утра.
И вроде бы времени больше уж нет,
Но лето — оно ведь не просто игра.
И так — по кругу, как будто кино,
Где сменяют кадры без злой суеты.
И время, и я — мы заодно,
И в каждом сезоне — кусочек мечты.
Осень — для грусти, зима — для чудес,
Весна — для надежды, а лето — для жизни.
И в этом круговороте небес
Я нахожу себя, слышу и вижу.
И знаете, стоит лишь выйти во двор —
И воздух напомнит, как в детстве когда-то.
И кружится мир, и я в нем — до сих пор,
А сезоны — всего лишь главы из даты.
Мои четыре берега
Детство — это берег, с которого мы уходим, но никогда не уплываем. Отрочество — буря, юность — ветер, взрослость — тихая гавань. И каждый из них — часть одной карты, которую мы носим в сердце.
Я помню детство — оно пахло манкой,
Бабушкиным хлебом и маминым шёлком.
Я бегала босиком по полянке,
И прятала куклы под старенькой ёлкой.
Качели скрипели, и вишня краснела,
Я верила в фей и в дожди после зноя.
А мама пекла пироги и глядела,
Как я примеряю её платье стоя.
Я помню, как пальцы пахли черникой,
Как лоб целовали на ночь, шепча:
«Расти, наша дочка, расти, наша вольная,
Ты — солнце, что светит нам с самого начала».
И мир был огромным, как мамины руки,
И страха не было — только тепло.
А время текло, как парное молоко,
И было всё просто и очень светло.
Потом наступило иное — не то.
Я в зеркале стала искать себя.
Уже не хотелось быть просто «цветою»,
Хотелось быть тою, кого любят, любя.
Школа, звонки, и тетради в обложках,
И первые слёзы, и первый стих.
И мальчик с глазами, как горькие крошки,
Который не видел, что я — только миг.
Я прятала чувства в карманы пальто,
Писала про осень и вечную грусть.
Мне казалось, что жизнь — это только не то,
Что надо взрослеть, но я не хочу…
Я падала, плакала, но поднималась,
Учителя верили в нас, вопреки.
И я всё писала, я в рифме купалась,
И прятала душу в свои же стихи.
А юность — она как горячий песок,
Как первый бокал и как первый поцелуй.
Когда ты ещё не умеешь на срок
Делить свою жизнь — ты летишь и живешь.
Мы бегали ночью по крышам и паркам,
Смеялись, кричали и плакали тоже.
И кто-то дарил нам цветы и подарки,
А кто-то был тем, без кого жить не можем.
Я верила в звёзды, в людей, в чудеса,
Я думала, что это — навечно.
Я красила губы, и прятала глаза,
И слёзы казались сердечностью млечной.
Я падала в пропасть, но вновь поднималась,
Я в зеркале искала ответ.
И юность, она не навек оставалась,
Она уходила, оставив мне свет.
А взрослость пришла не с морщинами, нет —
Она принесла мне терпенье и память.
Умение видеть за временем свет,
И знать, что всё можно, но не надо ранить.
Я помню, как пахло варенье и мята,
Как мама укрыла меня в тишине.
И я уже та, кто когда-то давно,
Боялась признаться, что — это не сон.
Я выросла. И я не стала другой.
Я — та же девчонка, что прятала косы.
Но в сердце теперь — и покой, и прибой,
И больше нет страха, что сломаются грёзы.
И если я пишу сейчас этот стих —
Я листаю страницы себя же.
Где детство смеётся, где юность — как вихрь,
Где отрочество жжёт, но не режет.
Я — помню. Я — знаю. Я — дышу.
И каждая строчка — как мамин платок.
Я взрослость не боюсь — я за неё благодарю,
Ведь каждый этап — это мой же урок.
Настоящее — ПЛОТНИК ГРЯДУЩЕГО
Настоящее — плотник грядущего». Так назывался конкурс, для которого было написано это стихотворение. Оно о том, что будущее не в гаджетах и не в мечтах. Оно в том, как ты улыбнулся сейчас. В том, сказал ли ты то, что должен был сказать. В том, вошёл ли ты в старый дом или остался стоять на пороге. Эти два рассказа — о том же.
Настоящее — плотник грядущего:
Каждый вздох, каждый шаг и порог.
За дощечкою дверь настоящего
Отворяется в вечный чертог.
Не во сне и не в марсианских огнях
Наше завтра взрастает с утра.
Оно — в маминых ласковых днях,
В том, как строим мы дом и «вчера».
Опусти молоток — и рухнет мост,
Скажешь ложь — и рассыплется град.
Каждый прожитый миг — это прост
В неизбежность. И выбор — не взгляд,
А поступок, который сейчас
Совершаешь ты в этой тиши.
Будущее не ищет пролаз,
А растит урожай из души.
Так смотри же: что сеешь сегодня —
То польётся дождями сквозь срок.
Настоящее — плотник Господний,
Настоящее — главный пророк.
Оглянись: твоё завтра — в обрывке звонка,
Что забыл отправить вчера.
Будущее — в глотке родника,
Что засох, если врать до утра.
Не в гаджетах и не в ракетах ответ —
В том, как ты улыбнулся сейчас.
Через тысячу зим и тысячу лет
Отзовётся сегодняшний час.
Покачнёшь настоящее — рухнет судьба,
Недолюбишь — рассыплется мир.
Будущее — не дым из горба,
Не футуристичный эфир.
Это завтрашний хлеб на столе,
Что замешен из нынешних рук.
Это свет в потухшем тепле,
Это эхо преодоленных мук.
Так живи, словно каждый твой миг —
Уже вечность, уже финал.
Будущее — лишь тот же самый крик,
Который ты сейчас недождал.
Уют и дом
Я не знала, что дом — это не стены, а тот, с кем можно молчать. Что счастье — это вечер, чай, плед и тишина, которая дышит теплом. И что быть рядом — достаточно, чтобы мир перестал быть чужим.
Вечер опускается мягко, за окном весенняя прохлада,
Но в нашей комнате тепло, свет свечи, полумрак, и мы с тобой.
Мы не говорим о важном, о том, что будет завтра и после,
Мы просто есть, и этого хватит, чтоб мир за окном перестал быть чужим.
Чай с мятой давно остыл, но я держу кружку в ладонях,
Ты листаешь что-то в телефоне, я смотрю на тебя и молчу.
Мне не нужно слов, чтобы знать: ты здесь, ты дышишь, ты рядом,
И плечо твоё под моей рукой — это больше, чем обещания.
Где-то на кухне закипает чайник, и я встаю, чтоб налить тебе,
Ты поднимаешь глаза на секунду, и в этом взгляде целый мир.
То, что нельзя сказать вслух, что не влезает в короткие фразы,
Остаётся здесь, между нами, в тишине, которая дышит теплом.
Мы говорим о пустяках: о ветре, о хлебе, о чьём-то отъезде,
Мы смеёмся без повода, просто потому что нам хорошо.
В этих словах не великие смыслы, а жизнь, настоящая, простая,
Без громких обещаний и клятв, без цветов и ненужной красоты.
Ты — мой дом. Не стены, не крыша, не адрес в чужом городе.
Ты — тот, кто согревает, когда за окном сырость и стужа.
С тобой тишина не пугает, молчание звучит как музыка,
И достаточно просто быть рядом, чтобы мир стал чуточку светлее.
За окном ветер качает деревья, медленно, тихо, как время,
Мы сидим на диване, и я понимаю: вот оно — счастье.
Без повода, без причины, без дат и без лишних вопросов.
Просто вечер, чай, плед, и ты, и я, и тишина.
Перемены
Я думала, перемены — это громко. А они — как утро: открываешь глаза и понимаешь, что дышать стало легче. И ты уже не та, кем была вчера. И это не грустно. Это правильно.
Год назад я сидела в этой же комнате, за этим же столом, в этом же кресле,
Но всё было иначе — мысли другие, люди другие, и я другая,
Хотя в зеркале было то же лицо, и тот же свет падал на стены.
Я смотрела в окно и не видела ничего, кроме серого неба и пустоты.
Я ждала, что кто-то придёт и спасёт, что изменится всё само собой,
Что однажды я проснусь — и боль уйдёт, и станет правильно и легко.
Но никто не пришёл, и ничего не случилось, только я и мой страх,
Который я прятала даже от себя, в темноте, в тишине, за улыбкой.
А потом я сделала шаг — самый маленький, почти незаметный,
Тот, который никто не заметил бы, если б не знал, как тяжело он мне дался.
Я перестала ждать и пошла не к кому-то — к себе самой,
К той, которую потеряла где-то между «надо» и «правильно», между чужим и своим.
Перемены — они не громкие, не приходят с фанфарами,
Они как утро: открываешь глаза и вдруг понимаешь — дышать стало легче,
Свет проникает сквозь шторы, внутри больше не пустота,
А начало чего-то нового, живого, настоящего, светлого, тёплого.
Иногда перемены — это боль, когда отпускаешь то, что держала годами,
Когда прощаешь того, кто не просил прощения и не заслужил его,
Когда смотришь в прошлое и говоришь: «Спасибо, но я иду дальше,
И я не обернусь, даже если ты позовёшь меня снова».
Иногда перемены — это страх перед новым, перед неизвестностью,
Перед тем, что никто не обещал лёгкости и никто не даст гарантий,
Но я иду, потому что знаю — за поворотом ждёт свет,
И я сама зажгу его, если никто другой не зажжёт его для меня.
Вчера я простила то, что не прощала, сегодня я отпустила то, что держала,
Завтра я сделаю то, что боялась, и каждый день — это шаг вперёд,
И каждый шаг — новая версия меня, новая глава, новая линия жизни,
И я уже не та, кем была вчера, и это не грустно, это правильно.
Спасибо тем, кто был рядом, когда я падала, спотыкалась, сомневалась,
Тем, кто держал за руку, тем, кто молчал, когда мне нужно было молчать,
Тем, кто улыбался, когда я плакала, и не говорил пустых слов,
А просто был рядом, и этого хватило, чтобы я не сломалась и пошла дальше.
Спасибо тем, кто ушёл, — они научили меня быть сильной и не зависеть,
Спасибо тем, кто остался, — они научили меня доверять и не бояться,
Потому что я не законченная история, я — книга, и новая глава уже пишется.
Спасибо себе — за то, что я не сдалась и не закрыла дверь,
За то, что я всё ещё верю и всё ещё умею идти вперёд, несмотря ни на что.
Я больше не та, кем была вчера, и это не грустно — это правильно,
Потому что жизнь — это движение, и я двигаюсь не назад и не по кругу,
Я иду в ту сторону, где меня ещё нет, но где я обязательно буду,
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РАССКАЗЫ
Здесь — истории. Длинные и короткие. Те, что просились на бумагу и не хотели уходить. О весне, которая начинается с первого глотка. О любви, которая ждала восемь лет. Об острове, где можно потеряться, чтобы найти себя. О кофейне, где реальность смещается. О воде, которая помнит всё. И о том, как один звонок в четыре утра может изменить жизнь.
Первый глоток весны
Рассказ о том, как иногда для того, чтобы изменить свою жизнь, достаточно одного утра. Одного решения. Одного глотка чёрного кофе. О том, как весна приходит не по календарю, а когда ты готов её впустить.
Она проснулась за минуту до будильника.
Шесть утра. Телефон молчал чёрным экраном, но в комнату уже пробивался белый свет — свежий, апрельский, какой бывает только ранней весной, когда солнце ещё не взошло, но уже подаёт голос. Она лежала и смотрела в потолок. Обычно в это время она спала без задних ног, и маме приходилось заходить дважды: сначала позвать, потом потрясти за плечо. Но сегодня глаза открылись сами. Будто кто-то щёлкнул пальцами у изголовья.
Она села, потянулась, хрустнула шеей. За окном ни облачка. Асфальт блестел: ночью прошёл дождь, к утру закончился, оставив после себя сырые лужи и тот самый запах — апрельский. Когда воздух ещё холодный, нос щиплет, но внутри уже что-то оттаяло. Где-то глубоко, между рёбрами.
До колледжа сегодня первая пара отменялась. Можно было спать дальше. Но она почему-то не хотела. Тело само поднялось с кровати, ноги сунулись в тапки.
В коридоре тихо. Мама спала, дверь в её комнату приоткрыта, оттуда доносилось ровное дыхание. Отец уехал в командировку ещё в понедельник, и без него квартира казалась просторнее, но пустее.
Пальто висело на вешалке — старое, тёплое, уже маловатое в плечах. Она натянула его, сунула телефон в карман джинсов, ключи — в другой. Лифт не стала ждать. Лифт в их доме работал с перебоями: то кнопка не нажималась, то двери закрывались слишком медленно, будто раздумывали. Она выбрала лестницу.
Шестой этаж — сто двадцать ступенек. Она считала их в детстве, возвращаясь из школы. Сейчас уже не считала. Просто бежала вниз, перепрыгивая через две, и ступеньки гремели под ногами. Перила, старые, с облупившейся краской, скользили под ладонью. На площадке третьего этажа пахло кошачьей едой — соседка сверху кормила бездомных прямо в подъезде.
На улице никого. Только фонари, усталые после ночи, горели жёлтым, и серая машина стояла у тротуара с выключенными фарами. Где-то за квартал прошёл трамвай, звякнул на повороте и стих.
Она вышла из арки и вдохнула.
Ветер — холодный, с нотками сырой земли и прошлогодней листвы — ударил в лицо, и от этого захотелось улыбнуться. Она пошла быстро. Не потому что торопилась — просто хотелось двигаться. Руки она засунула в карманы пальто, волосы трепались, и приходилось то и дело откидывать их со лба.
Город только просыпался.
У круглосуточного супермаркета горел неоновый свет, внутри за прилавком стояла сонная продавщица и пила чай из пластикового стаканчика. Дворник в оранжевом жилете прошлёпал по луже, шаркая тапками. Женщина в спортивном костюме выгуливала рыжего пса — тот нёсся вперёд, натягивая поводок.
Она свернула на Декабристов. Здесь начиналось оживление: из дверей выходили люди с портфелями и кофе в бумажных стаканчиках. Кто-то курил, прижавшись к стене, кто-то разговаривал по телефону, прикрывая рот ладонью от ветра.
И вдруг она увидела вывеску.
«Skuratov Coffee». Чёрные буквы на белом фоне.
Она проходила мимо этой кофейни сто раз. Каждый день по пути в колледж. Но никогда не заходила. Не потому что запрещали — просто не было повода. Она не пила кофе. Вообще. В группе все пили. На переменах девчонки бегали в кофейню за латте с солёной карамелью. Она же всегда говорила: «Мне чай». Не потому что не нравилось. Просто боялась. Горький, непонятный, взрослый. Казалось, если заказать кофе, все сразу поймут, что ты притворяешься.
Сегодня она остановилась у двери. Посмотрела на своё отражение в стекле — растрёпанная, с покрасневшими от ветра щеками, в пальто на вырост. Почему бы нет? Семнадцать лет. Второй курс. Время попробовать.
Она толкнула дверь.
Внутри оказалось просторно. Бетонный пол, стены из кирпича, открытые металлические конструкции под потолком. В углу — винтажные диваны, живые растения в горшках, на стене неоновая вывеска с надписью «nitro coffee». На другой стене — плакат с инструкцией по приёму Геймлиха. Визитная карточка сети.
Но больше её привлёк бар. Стойка из стеклоблоков, которая мягко светилась изнутри холодным белым светом. Над ней — три стеклянные колбы на металлических подставках. В верхней таял лёд, вода медленно капала на молотый кофе, и готовый напиток тёмной струйкой стекал в нижний сосуд. Киото. Колд брю.
За стойкой стояла девушка. Чёрный фартук поверх свитера, тёмные волосы собраны в низкий пучок. Она молча протирала чашки, и в её движениях чувствовалась привычная неторопливость.
Очереди не было. В такой ранний час кофейня только начинала жить: двое парней сидели у окна с ноутбуками, девушка в наушниках читала книгу на винтажном диване.
Она подошла к стойке.
Девушка-бариста подняла глаза. Скользнула взглядом по её лицу, пальто, мокрым ботинкам. Ничего не сказала. Просто ждала.
— Доброе утро, — выдохнула она.
— Привет.
Пауза. Она уставилась в меню над стойкой.
— Я первый раз, — призналась она. — Никогда не пила кофе. Вообще.
Девушка чуть приподняла бровь — не удивлённо, скорее заинтересованно.
— Совсем никогда?
— Ни разу. Всё время пила чай.
Бариста убрала тряпку, опёрлась локтями на стойку.
— Тогда начни с чёрного фильтра, — сказала она спокойно. — Без молока, без сахара.
— А не горько?
— Горько, — кивнула девушка. — Но ты почувствуешь вкус. Настоящий.
Она не поняла, что значит «настоящий вкус» кофе. Но фраза прозвучала уверенно. Как будто речь шла о чём-то большем.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте фильтр.
Девушка кивнула и повернулась к оборудованию. Взяла свежемолотый кофе, залила водой. Запах поплыл по залу — густой, хлебный, с нотками тёмных ягод.
Она отошла к окну. Села на высокий стул у подоконника. С этой точки было видно всю улицу Декабристов — мокрый асфальт, первых прохожих, дворника, который уже добрался до следующего квартала. Внутри что-то щёлкало, переворачивалось. Будто она переступала невидимую черту.
И вдруг она заметила.
На газоне у самой стены кофейни, в трещине асфальта, торчал цветок. Маленький, белый, с зелёными прожилками. Подснежник. Один. Крошечный, согнутый, можно было не заметить.
Но он был.
Она уставилась на него, забыв про кофе. Ведь этот газон вытаптывали каждую весну, поливали реагентами зимой, сгребали снег. И всё равно — пробился.