Питер Брейгель

1

Помимо свидетельств, содержащихся в подписанных и нередко даже датированных гравюрах, рисунках и картинах, о жизни и личности Питера Брейгеля Старшего достоверно известно крайне мало. Почти все имеющиеся сведения заключены в кратком отрывке, написанном примерно через тридцать лет после его смерти, в «Книге о художниках» Карела ван Мандера[1]. Здесь не упоминается дата рождения Брейгеля; даже место его рождения, несмотря на кажущуюся определённость, остаётся не вполне ясным. Биограф сообщает, что художник родился «недалеко от Бреды[2], в деревне под названием Брейгель[3], имя которой он принял и передал своим потомкам». Однако ближайшая к Бреде деревня с таким названием находится примерно в двадцати пяти милях от неё; а по меркам XVI века подобное расстояние едва ли можно было обозначить словом «недалеко». Что касается года рождения, то предположения исследователей колеблются между 1510 и 1530 годами, а самой вероятной датой считается 1525 год. Более точное определение не имеет принципиального значения, поскольку период творческой деятельности художника достаточно надёжно подтверждается другими достоверными датировками.

Питер Брейгель Старший. Пчеловоды, ок. 1568 г. Гравюрный кабинет, Берлин

И каков бы ни был точный год его рождения, незадолго до этого периода внезапно расширились границы известного европейцам географического мира, словно последовав за произошедшим ранее расширением интересов человеческого сознания. Череда открытий – Америки, Индии, Суматры, Явы и Борнео и, спустя двести пятьдесят лет после Марко Поло[4], Китая – была лишь проявлением того исследовательского духа, который прежде уже был свойственен учёным, мыслителям и художникам раннего Возрождения. В Испании было достигнуто национальное единство – на новых началах, благодаря изгнанию мавров, а во Франции и Англии – благодаря абсолютным монархиям, во главе которых ко времени рождения Брейгеля стояли Франциск I[5] и Генрих VIII[6]. В то же время Магеллан[7] совершал кругосветное плавание, а Кортес[8] завоёвывал Мексику; умирали Леонардо и Рафаэль, а вскоре вслед за ними отошли в мир иной Карпаччо[9], Лев X[10] и Синьорелли[11]. Мартин Лютер[12], проповедуя Реформацию в Германии, положил начало движению, имевшему роковое значение для родины Брейгеля; ибо там движение за свободу вероисповедания, постепенно сливаясь с борьбой за политическую независимость, привело к жестоким репрессиям, начатым новоизбранным императором Карлом V[13], который также правил Нидерландами.

В течение всего этого периода брожения и переустройства европейского сознания Антверпен, где Брейгелю предстояло провести большую часть своей жизни, был одним из важнейших мировых портов. Расположенный в самой густонаселённой области Европы того времени, он насчитывал около ста тысяч жителей. Более одной десятой из них составляли иностранцы: немецкие купцы, итальянские учёные, английские моряки и испанские солдаты, а так же португальские евреи, и французские гугеноты[14].

Корабли, прибывавшие из дальних странствий, привозили сюда пряности и дорогие ткани, изделия из металла и диковинных животных из далёких земель; а моряки рассказывали о явлениях, лежащих далеко за пределами привычных знаний об устройстве мира. В этом богатом и процветающем городе, где резкие различия между сословиями, столь характерные для других стран, были почти стёрты, уступив место своеобразной буржуазной демократии, каждое новое открытие и каждое значительное событие находили отклик в общественном сознании.

Так Антверпен стал естественным центром религиозной пропаганды и богословских споров, составлявших столь значительную и столь трагическую часть событий XVI века; самые разнообразные вероучения легко находили приверженцев среди пёстрого и впечатлительного местного населения. Лютеранство настолько энергично проповедовалось в монастыре августинцев, что после казни двух монахов обитель была распущена, а её здания разрушены. Хотя террор инквизитора ван дер Хюлста[15] и его преемников заставил многих замолчать, открытые проповеди и тайные собрания продолжались, как и беспорядки, во время которых женщины, доведённые религиозным фанатизмом до исступления, нередко проявляли наибольшую смелость. Однако несмотря на сожжение книг, заключение и клеймение людей, те, кто понимал, что подобная политика уничтожит главный источник сомнительных доходов императора, едва ли могли в полной мере исполнять императорские эдикты. Даже анархическое движение анабаптистов[16], преследуемое как католиками, так и протестантами, распространялось весьма активно благодаря мученичеству своих последователей; а начиная с 1544 года, почти в то самое время, когда молодой Питер Брейгель начал своё ученичество, и новое учение Кальвина[17] стало находить поддержку среди жителей города и быстро набирать силу.

Тем временем англичане и французы покоряли североамериканский континент, а Писарро[18] в Андах разорял Перу; Рим подвергался разграблению германскими войсками[19]; Генрих VIII окончательно разрывал отношения с католической церковью, а Игнатий Лойола[20], в некотором смысле с опозданием отвечая Лютеру, основывал орден иезуитов. Строились дворец Хэмптон-Корт[21], французские замки и дворцы Венеции. Умирали Эразм[22], Дюрер[23], Макиавелли[24], Луини[25], Ариосто[26], Корреджо[27].

Лето, 1570 г. Офорт П. ван дер Хейдена по рисунку Питера Брейгеля Старшего

Пока ещё ничего не знающий об этих событиях и людях, возможно, даже не ведающий о сравнительно недавних смертях Квентина Массейса[28] и Лукаса ван Лейдена[29], юноша из простой безвестной семьи жил крестьянином среди крестьян – и одновременно формирующимся будущим гением – полностью разделяя их тяжёлую и временами разгульную жизнь. Они много пили и много ели, любили праздники и ярмарки. Свадьбы, крестины и даже похороны становились для них поводами для торжеств столь же чрезмерных, как и их тяжёлый труд, от которого они таким образом отдыхали. Их животная непосредственность и грубоватая жизнерадостность пронизывали всё их существование подобно шквальному ветру.

Из самой этой жизни, из мелких событий далёкой деревни Кампина, Брейгель впитывал ту могучую, здравую грубоватость, которая теперь, кажется, осталась только в книгах того времени. Он прибыл в Антверпен, принеся с собой крестьянскую жизненную силу, которой предстояло развиться в высокую философскую человечность, и, будучи двадцатилетним юношей, стал учеником знаменитого Питера Кука[30]. Незадолго до этого умерли Парацельс[31], Коперник[32] и Гольбейн[33]. Брейгель же едва успел научиться растирать краски, как вслед за ними ушли Франциск I и Генрих VIII, в то время как их бывший то враг, то союзник Карл жестоко решал религиозный вопрос при Мюльберге[34].

От своего первого учителя Брейгель, должно быть, получил нечто большее, чем просто техническую подготовку, сколь бы хороша она ни была. Кук в течение четырёх лет был учеником Бернарда ван Орлея[35], а позднее учился в Риме. В его собственном творчестве впоследствии настолько ощущалась зависимость от усвоенных тогда художественных формул, что сегодня производит впечатление подражательности. Однако наставления, которые он передавал ученику, не могли ни ограничить, ни остудить такую пылкую натуру, как Брейгель. Гораздо большее значение для формирования подобного характера, вероятно, имели рассказы о далёких странах, расширявшие его знания и возбуждавшие воображение – ведь его учитель провёл 1533 год в Константинополе, где правил Сулейман Великолепный[36] и сопровождал Карла в его тунисском походе 1538 года. Питер Кук умер в 1550 году, будучи художником императора и деканом гильдии Святого Луки[37]. Тогда или несколько раньше Брейгель перешёл в мастерскую Иеронима Кока[38], который был скорее торговцем картинами и издателем популярных гравюр, нежели живописцем. Его заведение «Под знаком четырёх ветров» «безусловно было местом встречи всех художников и всех любителей искусства Антверпена и даже иностранцев. В виде гравюр большинство существующих шедевров проходило перед глазами внимательного Брейгеля»[39]. Само название мастерской, «Под знаком четырёх ветров», словно символизировало ту жизнь, те зрелища и истории, что заполняли сознание Брейгеля. Всё это вполне могло стать для него очередным стимулом отправиться смотреть мир.

Поэтому неудивительно, что, завершив обучение и вступив в гильдию художников в 1551 году[40], он отправился в путешествие. Подобная поездка в те времена была вовсе не лёгким предприятием. Все границы оставались небезопасными из-за войн между Карлом и Франциском за господство в Европе; солдаты ради малейшей добычи превращались в разбойников. Ван Мандер не упоминает ни маршрутов, ни конкретных мест, сообщая лишь, что Брейгель «отправился во Францию, а оттуда в Италию». Даже сохранившиеся рисунки не дают точного представления о его пути: обстоятельство, которое можно истолковать как свидетельство того, что уже тогда Брейгеля меньше интересовало изображение конкретной местности, чем передача собственного эмоционального впечатления от природы. Однако два рисунка, дошедшие до нас в виде офортов, подписаны и датированы 1553 годом в Риме; кроме того, существует рисунок Рипа-Гранде[41], который, по-видимому, был выполнен непосредственно с натуры. Гравюра морского сражения, выполненная Хёйсом и изданная Коком после возвращения Брейгеля в Антверпен, указывает на то, что художник добрался даже до Мессины[42].

Когда он проезжал через Францию, Франсуа Клуэ[43] и Жермен Пилон[44] создавали искусство отстранённой грации; когда Брейгель достиг Рима, росписи Сикстинской капеллы уже были завершены, но собор Святого Петра ещё нет. В расцвете творческих сил находились Микеланджело[45], Тициан[46], Палестрина[47], Палладио[48]; а Бенвенуто Челлини[49] выступал в амплуа и художника, и разбойника. Нет никаких доказательств того, что Брейгель общался с ними; неизвестно даже, видел ли он их произведения: ни письменные свидетельства, ни сохранившиеся картины, благодаря которым сегодня он занимает вместе с ними почётное место в истории искусства, не говорят об этом прямо. Однако вполне разумно предположить, что слава его современников не только дошла до него, но и сыграла свою роль в решении отправиться в далёкое странствие.

Хотя ему было лишь около двадцати лет, он уже обладал достаточной самостоятельностью ума, чтобы избежать ошибок своих предшественников, отправлявшихся на юг специально ради копирования работ итальянских мастеров и подражания им. В своих путешествиях они следовали моде, делая то, что делали другие; стремление же Брейгеля было и глубже, и шире, как и его гений.

Безусловно, в основном художественный, профессиональный мотив побудил его отправиться в Италию. Но, вероятно, полнее всего выразить всю совокупность желаний, которые, несомненно, им двигали, можно только так: он жаждал большей полноты жизни.

Никакой менее серьёзный мотив не мог бы заставить его пуститься в путь. Он был великим художником в стадии становления, но ещё в большей степени – человеком, а не художником; искусство других мастеров могло быть для него лишь частью – и далеко не самой важной частью – того всеобъемлющего опыта, который он стремился обрести.

Дерущиеся крестьяне, 1728–1735 гг. Форт А. Й. Преннера по рисунку Питера Брейгеля Старшего

Только такое понимание его личности способно объяснить, почему итальянские шедевры не оказали на него влияния ни тогда, ни позднее, а также его немедленную и пожизненную сосредоточенность на всей полноте проявлений природы и человеческой жизни. Более того, это можно вывести из другого замечания ван Мандера об этом важнейшем путешествии, замечания, передающего чьи-то слова о том, что «…в Альпах он проглотил все скалы и горы, чтобы затем вернуться домой и извергнуть их на доски и холсты…».

2

К концу 1553 года, вскоре после смерти Рабле[50] и Лукаса Кранаха[51], Брейгель вернулся в Антверпен. Он вновь связал себя с мастерской Иеронима Кока, но теперь уже в качестве своего рода наёмного мастера, создающего рисунки для многочисленных гравюр, которые затем выполнялись другими мастерами и издавались мастерской. Как успешный предприниматель, прекрасно чувствовавший запросы рынка, Кок специализировался на пейзажах всех видов и гротесках в духе Иеронима Босха[52], умершего тридцать пять лет назад и оставившего после себя неисчерпаемый источник мотивов для подражания и эксплуатации. Бывший ученик оказался ещё более ценным источником дохода и популярности для «Четырёх ветров», ведь он полностью разделял вкусы эпохи, на которые ориентировалась мастерская, и в течение нескольких лет целиком посвящал себя созданию всё новых и всё более изобретательных композиций в каждом жанре.

Пейзажи этого периода распадаются на две совершенно различные группы – небольшие, камерные и большие, составные. Среди первых – изображения таких очевидно живописных мотивов, как руины, менее интересны и кажутся менее прочувствованными, чем сцены, передающие простые, будничные моменты, характерные для Нидерландов. Безвестная деревенская улица с лужами, церковь среди деревьев, та смешанная среда, где город соприкасается с деревней, здания и маленькие фигуры, выполненные чёткой, уверенной линией, и густые массы листвы, изображённые без единого лишнего или бессмысленного штриха. Всё это, переданное с такой непосредственностью свободным и эмоциональным рисунком пера, делается более сухим и утрачивает свежесть после вмешательства руки гравёра. Хотя возвращение из путешествия позволило Брейгелю увидеть каждую мелочь в своём окружении с новизной первого впечатления, оно не заставило его забыть горы, так глубоко запавшие в память; и он создал целую серию больших композиций с латинскими названиями, в которых далёкие горизонты родины фантастически соединялись с альпийским горным рельефом. В этих листах, глубже романтизма их составного характера, живёт огромная и суровая поэзия, проступающая даже сквозь жёсткость гравировки.