Ничья девочка. Незабываемые воспоминания женщины, осмелившейся противостоять Джеффри Эпштейну и Гислейн Максвелл

Глава 1

Малышка

Представьте себе девочку с заплаканным лицом, которая в одиночестве сидит у края тротуара. Ей пятнадцать лет, но она такая худенькая, что выглядит младше. Голубоглазая блондинка, она могла бы быть хорошенькой, но ее веснушчатое лицо распухло, на шее кровоподтеки, а во рту привкус оружейного металла, который она никогда не забудет. Кровь идет в таких местах, о которых она и не подозревала, что там может кровить. Прежде девочке уже делали больно, но не так. От порыва ветра пальмы склоняются над ее дрожащим телом. Она вытирает разбитые губы. Интересно, думает она, каково это – иметь для кого-то значение?

Вдруг она видит длинный лимузин. Когда он, черный, блестящий, приближается к ней, девочка мельком видит водителя. В голове мелькает лимузин из диснеевского мультика «101 далматинец», в котором по Лондону рассекает Круэлла Де Виль в поисках щенков, с которых можно содрать шкуры. Сколько раз она смотрела тот мультик? Но сейчас перед ней не сцена из мультфильма. Мультфильмы для детей, а себя она уже давно ребенком не ощущает. Такова реальная жизнь в Майами (Флорида). А девочка – это я.

Сбежав двое суток назад из исправительного центра для несовершеннолетних в округе Палм-Бич, я была полна надежд. По опыту знала, что первым делом нужно выкинуть форму, которую я носила в центре, – темно-синюю рубашку поло и брюки цвета хаки, иначе копы сразу же вычислят меня. Поэтому я сразу зашла в магазин «Маршалле», где быстро переоделась в новую футболку и джинсы, а тюремную одежду подчеркнуто аккуратно повесила на плечики. Потом я вышла из магазина, не заплатив, и направилась прямо в городок Делрей-Бич.

Я всегда умела налаживать контакты с незнакомцами. На пляже я познакомилась с одним парнем – он был гораздо старше, но держался расслабленно. Мы курили, глядя на Атлантический океан.

Когда я призналась, что сегодня мне придется спать на улице, он предложил переночевать у него. Я беспокоилась, что ему нужен секс, но ошибалась. Когда пришли к нему, он дал мне чистое полотенце, чтобы я смогла принять душ.

– Только к утру чтобы тебя не было, – сказал он перед тем, как лечь спать. – Мне рано ехать на работу. И пожалуйста, не пачкай мой дом. Имей совесть.

Не все мужчины – чудовища.

На следующее утро еще до рассвета я поимела совесть и тихо закрыла за собой входную дверь. Оттуда я отправилась на железнодорожный вокзал, где достала из-под резинки, которой заматывала свой «конский хвост», почти все деньги, что у меня были, – двадцатидолларовую купюру, которую выпросила на заправке, и купила билет в один конец до Майами. Полтора часа спустя я прибыла на вокзал Майами-Дейд, в пятидесяти милях южнее Палм-Бич. Я сбегала много раз и до этого, но никогда не забиралась так далеко.

С вокзала я пошла пешком на восток, решив, что через час попаду к океану. Я сразу увидела впереди розовооранжевую вывеску закусочной «Данкин Донате». Еще дома, в Локсахатчи, я часто просила мелочь рядом с местным «Данкин Донате», поэтому при виде вывески – весело дымящейся кофейной чашки – я решила, что мне повезет. Я вошла внутрь и купила два моих любимых шоколадных пончика. После того как впервые за несколько дней мой желудок наполнился, я вышла из закусочной, чувствуя уверенность. Пусть мне некуда идти, я обязательно что-нибудь придумаю.

Должно быть, я шагала минут двадцать, когда впереди остановился белый фургон.

– Тебя подвезти? – спросил водитель. Голос его звучал дружелюбно. – Нам вроде по пути.

Может, дело было в избытке сахара в организме, но я забыла об осторожности. Кроме того, было жарко и влажно, а темноволосый водитель напоминал тощую креветку – крупнее меня, но ненамного. Я села и пристегнулась. Водитель покосился на меня и перевел взгляд на дорогу. На вид ему можно было дать лет сорок, а одет он был как рабочий-строитель.

– Мне нужно быстро кое-куда заехать, – сказал он, объяснив, что должен кому-то деньги и сейчас их вернет.

– Круто, – ответила я, надеясь, что голос не выдает страха.

Фургон повернул на запад, прочь от океана, и остановился перед обшарпанным мотелем.

– Пойдем со мной, – предложил водитель. – Там дела-то всего на секунду.

Я поднялась с ним наверх и вошла в грязный, обшарпанный номер.

Он сразу же набросился на меня, и я поняла, что недооценила его силу. Он повалил меня на кровать и сдавил мне горло. Потом достал пистолет и сунул дуло мне в рот. Он изнасиловал меня сначала спереди, потом сзади.

Единственной смазкой была слюна, которой он смочил свою ладонь. Он душил меня, пока я не теряла сознание, потом позволял мне дышать, потом снова душил. Мне казалось, что я умерла и меня выкинули в сточную канаву. А потом произошло чудо: у него зазвонил мобильник, и он выпустил меня, чтобы ответить.

– Оставайся на месте, – приказал насильник. – Если попробуешь сбежать, я найду тебя и убью.

Потом он взял телефон и вышел. Я подозревала, что он так или иначе собирался меня убить. Поэтому выждала, пока его голос стих вдали, и побежала.

Вот как я стала той заплаканной девчонкой, которая сидела на краю тротуара на пустой пляжной парковке. Уже наступили сумерки, когда я увидела, как передо мной останавливается лимузин. Зажужжало и опустилось стекло у заднего пассажирского сиденья; я увидела одутловатое лицо незнакомца. Явно за шестьдесят, крупный, лысеющий. Я наблюдаю за его глазами; он оглядывает мое распухшее, в кровоподтеках лицо и избитое тело.

– Ах, бедная малышка! – говорит старик. Его сочувствие кажется неподдельным.

Приглядевшись, я замечаю в салоне рядом со стариком хорошенькую девочку в коротком красном платье. Она улыбается мне. На старике черные мягкие брюки и рубашка. Мужчины в моей семье предпочитали джинсы или комбинезоны. Надеюсь, что незнакомец отличается от них и в других отношениях…

– Садись, и мы о тебе позаботимся, – предлагает старик, а девочка одобрительно кивает.

Я вспоминаю, что где-то неподалеку рыщет мой насильник в белом фургоне с пистолетом на коленях; он ищет сбежавшую девчонку. С трудом встаю.

Дверца лимузина открывается, и старик двигается, освобождая мне место.

Он говорит водителю, куда ехать, и представляется. Его зовут Рон Эппингер; по его словам, он возглавляет модельное агентство «Перфект 10». Он жестом указывает на Яну, девушку, сидящую рядом с ним. Она из Чешской Республики. Хочу ли я стать моделью, как она? Он спрашивает, сколько мне лет, и вначале я отвечаю, что мне шестнадцать, полагая, что так лучше. Так я кажусь менее уязвимой. Эппингер качает головой; он мне не верит. Поэтому я говорю правду: мне пятнадцать. Похоже, мой ответ его устраивает.

– Я приму тебя, если ты больше не будешь мне врать, – говорит он.

«Что это значит?» – думаю я, но вслух не спрашиваю. Потом мясистое лицо Эппингера грустнеет. Когда-то, говорит он, у него была дочь, Сьюзен-Мэри. Она умерла, когда ей было пятнадцать; водитель грузовика, в котором она ехала, заснул за рулем и врезался в электрический столб в Помпано-Бич. Он так и не пережил трагедию, говорит Эппингер, и мне становится его жалко.

Тогда он тянется ко мне и гладит меня по голове.

– Если хочешь, – предлагает он, – я стану твоим новым папочкой.

Как быстро он это делает – превращает отношения отца и дочери в нечто тошнотворное! Но я уже знаю этот фокус, и мне хочется верить, что на меня он больше не действует. Я не доверяю родителям, особенно отцам. Мне не нужен папочка, ни старый, ни новый, мне нужно лишь отдохнуть после того, как я кое-как перебивалась и заботилась о себе сама. Сколько себя помню, я знаю: если ты девочка, опасность окружает тебя повсюду. Всего несколько часов назад работяга в белом фургоне познакомил меня с более темным оттенком зла. Я знаю, что домой мне возвращаться нельзя. Там нет безопасности. У меня болит все тело, снаружи и внутри. Выбирать мне не из чего.

Старик, модель и я заказываем еду навынос в киоске на берегу океана.

За едой – я заглатываю свою порцию как зверь – мы слушаем шум прибоя. Потом Эппингер говорит, что хочет поводить меня по магазинам. Мы идем в расположенный рядом магазин GapKids. Он выбирает короткие шортики, которые не закрывают моих ягодиц, и топики, которые мне явно малы. Судя по лицу продавщицы, нетрудно угадать, о чем она думает: не такую одежду дедушки покупают внучкам. Дальше мы идем в магазин нижнего белья, где Эппингер, похоже, постоянный клиент. Он покупает стринги и другие кружевные предметы, которые я видела только в кино на взрослых женщинах. Он подносит их к моему недавно сформировавшемуся телу и ухмыляется. Наконец, он приказывает шоферу везти нас домой.

В его огромной квартире на Ки-Бискейн с потрясающими видами на Майами на противоположной стороне Рикенбакер-Козуэй Эппингер взмахом руки представляет меня еще пяти девочкам; на большинстве из них только нижнее белье или вообще ничего нет. Лишь немногие из них говорят по-английски. Потом он ведет меня в заднюю комнату – его комнату. Там круглая кровать и зеркальный потолок. Я спрашиваю, где я буду спать.

– Со мной, – отвечает он.

В глубине души я ощущаю знакомый страх. Не поздно ли сбежать? Но другая, большая часть сознания напоминает мне о жизни в исправительном центре и в приемных семьях – и, хуже всего, о жизни в бегах. Может быть, так ведут себя все мужчины? Я устала, я хочу ничего не чувствовать. Старик называет меня Малышка. Я там самая младшая, поэтому прозвище мне подходит. Я так отчаянно хочу стать кем-то новым, что соглашаюсь. Отныне я – Малышка.

Сейчас время завтрака, и мои дети – им одиннадцать, четырнадцать и пятнадцать – носятся по дому. Они опаздывают в школу. Я сижу за кухонным островком, пью чашку идеального кофе и наслаждаюсь хаосом. Мой муж Робби раздает детям ланч-боксы с приготовленными им обедами: три полезные закуски и один огромный сэндвич (семья Робби родом с Сицилии, и его итальянские сэндвичи трудно превзойти). Мое дело – убедиться, что уроки сделаны, у всех есть разрешения от родителей и спортивная форма для занятий боевыми искусствами после школы. Перед тем как Робби уводит детей к машине, я крепко обнимаю дочку и двух сыновей, хотя все они выворачиваются, пытаясь освободиться.

– Скорее! – кричит Робби. – Скоро звонок!

Вдруг я решаю, что тоже поеду с ними. Хотя я по-прежнему в пижаме, прыгаю на переднее пассажирское сиденье, Робби открывает наши автоматические ворота, и я восхищаюсь тем, какой стала моя жизнь.

Позже я поеду на занятия пилатесом и приготовлю на ужин курицу в вине, подарив Робби (в нашей семье шеф-повар – он) свободный вечер. Но сначала я должна вернуться к анализу того, что было прежде. Задача, которую я на себя взвалила, нелегка, но она необходима. Разве не легче было бы провести день, гуляя по пляжу с Джуно, моим французским бульдогом, или поехав с дочкой Элли по магазинам, где мы купим серьги, или украшая дом к Рождеству? Муж каждый год жалуется, но я не могу не переусердствовать на Рождество. Да, все могло быть проще. И всем этим я тоже занимаюсь.

Но наконец настало время, когда я решила сложить все отдельные кусочки своей жизни воедино. Я не могла поступить так в детстве, что тоже входит в головоломку. Дети лишены такой роскоши, как спокойное размышление, особенно если они находились в таком плохом окружении, как я. Такие дети сосредотачивают все силы в первую очередь на выживании. В настоящее время моя жизнь вращается вокруг двух вещей: преданности мужу и детям и решимости призвать к ответу моих обидчиков. Отчасти я предпочла бы начать здесь и сейчас, подробно рассказав, с какой радостью расставляю по дому фигурки Санта-Клауса и развешивая сверкающий золотой дождик. Но прошлое требует того, чтобы о нем узнали. Слишком долго его скрывали.

Итак, как вышло, что я в пятнадцать лет оказалась в Майами без денег, избитая и одинокая? На этот вопрос можно ответить по-разному, но, если бы вы спросили меня в 1998 году, мне было бы слишком больно рассказывать обо всем. Скорее всего, я предложила бы кратчайшее объяснение. «Я сбежала, – сказала бы я. – Сбежала из центра „Расти вместе“».

Глава 2

«Расти вместе»

«Расти вместе» позиционировал себя как исправительный центр, исполненный «жесткой» любви, но, по правде говоря, ни о какой любви там речь не шла. К тому времени, как села в лимузин Эппингера, я уже несколько раз пыталась сбежать из исправительного центра. Я не по собственной воле стала их «клиенткой». Меня обманом заманила туда моя мать Линн, сказав, что мы едем к офтальмологу. На самом деле, когда мы вошли в высокое синее приемное отделение милях в двадцати от фермы моей семьи в Локсахатчи (Флорида), меня сразу окружили люди в форме с планшетами и несколько мускулистых охранников. Мать поспешила прочь – по-прежнему помню, как она выглядела, когда уходила. Даже со спины я видела ее густые рыжие волосы.

Мать объявила, что я «совсем отбилась от рук», и, по сути, это было верно. Раньше я была прилежной ученицей и любила читать; позже стала злостной прогульщицей, воинственной и склонной к эмоциональным срывам.

Всякий раз, когда только выдавалась такая возможность, я гуляла со старшими детьми, пила, развлекалась на вечеринках. Так что да, мама, ты была права: в младшем подростковом возрасте я стала мятежной и неуправляемой. Жаль только, что ты не пожелала узнать, почему так вышло.

Бананово-желтое здание центра «Расти вместе» находилось южнее западного пригорода Палм-Бич, городка под названием Лейк-Уорт. Странно – казалось, учреждение как будто ставило своей целью вызвать у тридцати с лишним содержавшихся там подростков комплекс неполноценности. В исправительных целях персонал «Расти вместе» заставлял детей в возрасте от тринадцати до семнадцати лет стоять перед зеркалом и ругать себя как можно громче. «Я шлюха, неряха, раздолбайка», – кричали мы, девочки, глядя на свое отражение. Мы вынуждены были подчиняться; у нас не оставалось другого выхода. Учреждение напоминало крепость, с пропускными пунктами и решетками на окнах, а также особой камерой – «белой комнатой», куда отправляли тех, кто сопротивлялся. Позже я стала проводить в «белой комнате» много времени. Там не было ни туалета, ни матраса, только холодный бетонный пол, покрытый отходами предыдущих обитателей. Самый долгий срок, какой я провела в одиночном заключении, составлял три недели. Правда, это началось позже.

В начале моего пребывания в «Расти вместе» я пыталась найти там что-то хорошее. В течение дня на сеансах групповой терапии я кое-что рассказывала о себе консультантам. Я говорила, что мать, когда пила, становилась другим человеком. Только что она смеялась, а в следующую секунду начинала орать. Она швыряла в меня и моего младшего брата Скайди, который был на пять лет младше и которого я обожала, кофейные чашки, холодные макароны с сыром. Но Скайди просто попадал под перекрестный огонь. Чаще всего мать злилась именно на меня. В ее голубых глазах появлялось знакомое выражение – мы со Скайди называли его «дурной глаз». Казалось, она своим взглядом пронзала кожу. Когда злилась по-настоящему, она посылала меня во двор срезать шипастую ветку с одного из своих прекрасных розовых кустов. «Возьми прут», – велела она. Потом заставляла меня спустить штаны при соседях и всех, кто мог видеть, и хлестала меня.

В «Расти вместе» я начала рассказывать о своей боли, вынув несколько кирпичей из защитной стены, которую возвела вокруг себя. Я рассказала, как всего несколько месяцев назад два парня, одному было семнадцать, другому восемнадцать, набросились на меня на заднем сиденье машины, пока я была в отключке, – перед тем мы пили, а очнувшись, обнаружила, что они по очереди насилуют меня. Никогда не забуду их сиплых голосов и жаркого, несвежего дыхания на своем лице. По-моему, тяжелое испытание продолжалось от пяти до семи часов. Рассказывать обо всем этом советникам в «Расти вместе» было трудно, однако у меня появилось то, чего я не ожидала: первые намеки на облегчение.

Правда, передышка оказалась недолгой. Не зря позже в разоблачительной статье в «Нью таймс», еженедельной газете из концерна «Виллидж войс», центр «Расти вместе» прозвали «Страдать вместе». Статья вышла в декабре 2004 года, через семь лет после того, как я поступила в «Расти вместе». Там сообщалось, что воспитанников «избивали, связывали, сажали в одиночные камеры и систематически унижали». В статье называли семьи, которые подали в суд на «Расти вместе» за то, что центр вместо помощи причинял их детям страдания. Рассказали о девочке, которой советник сломал руки, о мальчике, который пытался покончить с собой, – его так и не направили к психологу. Одна мать назвала программу «концентрационным лагерем для воспитанников и родителей». В статье также писали, что некоммерческое учреждение «Расти вместе» собирало примерно по миллиону долларов в год за счет пожертвований и гонораров – обычно за каждого воспитанника платили 14 тысяч долларов в год. Столько платили родители детей, многие из которых попадали в «Расти вместе» по решению суда. Не знаю точно, кто заплатил за то, чтобы туда отправили меня, ведь у моих родителей денег не было. Через полтора года после выхода статьи в «Нью таймс» центр закрылся навсегда. Но в течение двадцати лет он служил адской дырой для таких детей, как я.

Система «лечения» в «Расти вместе» напоминала детский вариант «Анонимных алкоголиков», только шагов там было не двенадцать, а шесть. Но, в отличие от «АА», основу программы составляло натравливание детей друг на друга, пока мы пытались переходить на другой шаг или «уровень». Вновь поступивших называли «новичками», и целью было перейти на уровень «старичков». Тем, кому это удавалось, в награду позволяли командовать другими детьми. Новичкам не разрешалось передвигаться по территории без того, чтобы «старичок» не держал его за пояс или «постоянно не сопровождал». Иначе говоря, в «Расти вместе» не было никакого уединения – ни в туалете, ни в душе, нигде. Система постоянного сопровождения не просто делала насилие возможным, она его активно поощряла.

Давать одним детям власть над другими и позволять их ограничивать было противозаконно, однако такой способ, видимо, приносил свои плоды с финансовой точки зрения (если поручаешь воспитанникам управлять друг другом, не нужно нанимать столько платных сотрудников). Результатом стала атмосфера, как в «Повелителе мух», с ужасными ритуалами-испытаниями и почти постоянным психическим и сексуальным насилием. Хотя мальчикам и девочкам теоретически не позволялось общаться друг с другом, я подружилась с худощавым бледным мальчиком по имени Крис. Если в «Расти вместе» попадали мальчики старше и крупнее, они выбирали в жертву именно его, решив, что его можно безнаказанно насиловать. После их издевательств над Крисом я держала его за руку и говорила, как мне жаль. Глядя в его пустые серые глаза, я беспокоилась, что какая-то его часть уже умерла – он и весь вскоре отправится следом. Не менее безжалостно обращались друг с другом девочки. Банда самых злобных мучила одну девочку, которую я знала; ее держали, не давая двигаться, и насиловали с помощью самых разных предметов. Я поклялась себе, что со мной такого не случится; еще задолго до «Расти вместе» я была сверхбдительной и причин меняться не видела.

Опасность была повсюду. Сотрудники либо закрывали глаза на происходящее, либо проявляли жестокость. Был один охранник, белый, с кудрявыми светлыми волосами и густым ярким загаром, которого мы прозвали Мордоворот. Он любил хватать детей и швырять их о пол или о стены. Тем временем Рослин, девица латиноамериканского происхождения, была закомплексована на своей власти. Она творила с нашей психикой то же самое, что Мордоворот творил с нашими телами. Казалось, она получает удовольствие, унижая нас.

Еда была отвратительной, и меню ужинов оставалось неизменным.

В понедельник – тако; во вторник – стейк «Солсбери» (котлета из фарша). По средам нам наливали отвратительный грибной суп. Я терпеть не могла грибы, но заставляла себя есть, потому что знала: тех, кто не доедает до конца, заставляли сидеть за столом, пока они не подчинялись и не съедали все. Как-то в среду я все же не смогла это съесть. От запаха водянистой серой жидкости меня затошнило. «Ешь!» – закричала Рослин, и я попыталась. Но после нескольких ложек я не выдержала, и меня вырвало прямо в миску. Рослин расплылась в садистской улыбке. «Нет проблем, – сказала она. – Ешь все до конца».