Чебурек пикантный. Забавные истории

© Жан Висар, 2019

ISBN 978-5-4493-7418-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Автор приносит искренние извинения за допущенные ошибки, описки и даже за досадные очепятки.

Все главные, а равно и второстепенные участники описанных ниже событий, включая даже и представителей животного царства, не имеют ничего общего с похожими на них реальными лицами (мордами) даже при идеальном совпадении всех их паспортных данных, потому что все они, так же как и выше поименные грамматические ошибки, коварно вкрались в этот текст совершенно случайно и независимо от воли автора.

Тем же лицам (мордам), которые, наоборот, хотят именно себя считать истинными героями этих произведений, таковое (конечно, только после тщательной проверки их паспортных данных) автором нисколько не препятствуется, а в некоторых случаях даже и приветствуется.

За сим, прошу вас к тексту, господа!

Искренне ваш, ЖАН ВИСАР

Вместо предисловия.

У Брейгеля, который мне очень нравится, есть одна интересная картина. Вернее, у него все картины интересные. Эта же называется «Мир вверх тормашками». Какая-то каша из людей и предметов. Около ста отдельных, не связанных друг с другом сцен и сюжетов. На первый взгляд, головоломка какая-то. Можно рассматривать часами. А оказывается, что он в ней просто зашифровал все нидерландские пословицы и поговорки. Да вы сами можете все это увидеть на обложке этой книги.

Я все это к чему. Ниже представленный сборник рассказов такая же каша. Как, собственно, и вся наша жизнь. Только в ней ничего не зашифровано. Просто собрано в кучу несколько десятков никак не связанных историй из моей жизни – смешных и не очень. Что поделать – в такой уж забавной местности мы все тут живем…

На каждого Ридермана довольно простоты

(Ненаучная фантастика)

Однажды весной Новый Русский средней руки и мой хороший знакомый, Саша Ридерман, следовал на своей новенькой сияющей и серебристой Тайоте к себе в офис. Утро поднималось превосходное – сухое, солнечное и теплое. Настроение у Александра тоже было соответствующее. Такое пронзительное было у него настроение, что в принципе некурящему Ридерману даже захотелось закурить. И он свернул в небольшой переулок, чтобы в первом же магазинчике купить пачку каких-нибудь легких американских сигарет.

Справа на углу как раз и оказался такой магазинчик, но припарковаться там было невозможно, и он, слегка притормозив, повернул налево во двор, благо ни одной встречной машины в этом тихом переулке не было.

Надо сказать, что Саша был очень дисциплинированным водителем и никогда не нарушал правил дорожного движения, а тут вот взял и нарушил. Дело в том, что вдоль всего этого переулка для чего-то провели двойную сплошную разделительную линию, пересекать которую, как вы знаете, запрещено категорически. А он вот взял и пересек…

И надо же было так случиться, что именно в это замечательное утро, именно в эту секунду, сияя лаком, мигая всеми своими разноцветными фонариками и шурша широкими скатами, в тот же переулок, но с другой его стороны, въехал крутой гаишный «Мерседес». Въехал, мгновенно срисовал Ридермана и тут же остановился, перекрыв ему путь к отступлению.

И восхитительное весеннее утро сразу померкло, а настроение у Ридермана испортилось. Он вылез из машины и слегка сгорбившись засеменил к тоже вышедшему из-за руля гаишнику:

– Может быть простите меня на этот раз, товарищ инспектор? – с места в карьер начал он, протягивая ему документы – вы же видите – встать-то здесь негде. А мне буквально на секунду – хотел лишь пачку сигарет купить.

– Рад бы Вас простить, товарищ водитель, да не могу – служба, – тоже вежливо ответил тот, с завистью глядя на сияющие ботинки Нового Русского.

– Не могу, потому что, как бы то ни было, – продолжал он, – но Вы совершили очень серьезное правонарушение, которое, в соответствии с пунктом 2.5. «Правил дорожного…

– Хорошо, хорошо – покладисто перебил его нарушитель, – сколько с меня?

– 500, – коротко и очень конкретно ответил тот.

Сказал, – как отрезал, обозначив тем самым, что дискутировать с ним по поводу этой суммы совершенно бесполезно.

– Пятьсот??? – в свою очередь изумился Ридерман, хотя всегда прекрасно знал что, где и почем, – да у меня, товарищ инспектор, с собой даже и таких денег нет. Разве только – сто рублей? Вот…

Он вытащил единственную купюру из, специально подготовленного для таких случаев, абсолютно пустого, тощего и потрепанного бумажника.

Издевательски вложенный туда потертый стольник выглядел не лучше.

– Н-у-у, – промычал гаишник, с отвращением глядя на замызганную бумажку, – сто рублей за выезд на полосу встречного движения, – это несерьезно…

Он брезгливо заглянул в девственную пустоту Сашиного бумажника, в надежде на то, что там обнаружится еще что-то – посерьезнее, но там больше ничего не было. Тогда в раздражении он снова сел в свою фантастическую машину, зло хлопнул дверцей и страшно взвизгнув своими широкими скатами… уехал.

А опозоренный Саша Ридерман – Новый Русский среднего достатка, усердный работник и прекрасный семьянин, так и остался в растерянности стоять со своим мятым стольником в протянутой руке…

Маленький гигант большого достоинства

Человеку по фамилии Заремба в жизни не повезло. Причем, прямо с детства. Почему-то он получился хоть и симпатичным, можно даже сказать, – красивым мальчиком, но уж очень маленьким. Толи гены подвели, толи витамины, а может экология так повлияла? Черт его знает! Такая уж судьба у него получилась. Про таких маленьких обычно говорят – «метр с кепкой». А в довершение всего, бедняга еще и очень этого своего роста стеснялся. Он вообще был стеснительный.

Таким стеснительным и рос, вернее взрослел, потому что рост его с годами почти не менялся. Когда я с ним познакомился, он был уже студентом, и чтобы хоть как-то скомпенсировать свой гадкий рост, стал он заниматься культуризмом. Сейчас тоже самое не менее красиво и тоже не по-русски называется бодибилдингом.

Накачанный этим бодибилдингом будто насосом Заремба теперь всегда открывал дверь своей квартиры одетый лишь в красивый и обязательно широко распахнутый байковый халат. Надеялся на то, что если вдруг за дверью окажется какая-нибудь красивая девушка, то она сначала обратит внимание не на его мизерный рост, а на внушительные выпуклости его ладного и атлетически сложенного торса. Но красивые девушки в его дверь почему-то не звонили, а измученный сквозняками Заремба лишь чаще обычного стал болеть простудными заболеваниями. Это отрицательно сказалось и на его спортивной форме, – приходилось пропускать тренировки. А любые простои в искусстве бодибилдинга не приветствуются категорически – накачанные мышцы без обязательных каждодневных упражнений сдуваются мгновенно.

Кстати, не только дельтовидные мышцы спины, бицепсы, трицепсы и разные там квадрицепсы, были у Зарембы крепки как сталь – другое – главное достоинство его организма тоже оказалась выдающимся. Причем не только в переносном, но даже и в прямом смысле этого слова…

Рассказывают, что как-то, ребята в общежитии, где одно время проживал и он, затеяли спор – чьё достоинство тверже. Гормоны то тогда были у мужиков о-го-го какие, причем без всяких там заморских снадобий и разных постыдных приспособлений, – всё исправно работало само собой – не то, что сейчас.

Так вот, этот животрепещущий вопрос так захватил всё мужское население общаги, что соревнования шли не прерываясь несколько дней, вернее ночей, подряд. Днем же, вместо лекций, претенденты отсыпались. Это незамедлительно сказалось на учебном процессе, и даже привело к отчислению самых ретивых борцов. Родители последних переживали страшно, так как все эти физиологические игры, происходили в Первом Меде, попасть в который было тогда так же непросто и дорого, как и сейчас.

Так вот, наш маленький Заремба эти соревнования с легкостью выиграл. Занял первое место. Смелый эксперимент будущих эскулапов и ученых-физиологов с очевидностью показал, что к росту индивидуума, как такового, эта часть мужского организма никакого отношения не имеет. Она развивается независимо от своего носителя и по молодости живет как бы сама по себе, часто функционируя когда и как ей вздумается.

Что же касается объективности судейства в этом непростом с технической точки зрения единоборстве, то тут все было железно, потому что активное участие в этом принимали такие признанные классики марксизма, как сам К. Маркс и его молодой дружок Ф. Энгельс. Спорить тогда с ними, а тем более сомневаться в их правоте не допускалось категорически – отчисляли мгновенно…

Тут надо отметить, что в те времена шоколадно-коричневые отсвечивающие золотом собрания их сочинений, длинными рядами стояли везде: в любом кабинете, библиотеке, книжном шкафу и даже на кухонной полке. Как только где-нибудь оказывалась свободная плоскость длинною в два метра, на ней мгновенно самовозрождались бесконечные труды этих нетленных, и так любимых в народе, классиков.

Так вот, Заремба мог удерживать аж целых пять таких томов, домиком одетых на испытуемое место, в то время как результат тестирования обыкновенных, среднестатистических студентов дневного отделения был смехотворно ниже – всего лишь два, максимум три тома, что кстати, по нынешним феминизированным временам тоже не так уж и плохо…

Ну, вот! – по глазам вижу – не верите. Я так и думал…

Жаль, что сейчас эти сочинения не в моде и найти их хоть где-нибудь, для того чтобы доказать правоту моих слов, весьма затруднительно. Но клянусь вам, я сам это видел, собственными глазами – пять томов!!! Полное собрание сочинений «К. Маркса и Ф. Энгельса». Один на другом. Домиком. Высота стопки доходила даже до красиво напряженных квадратиков брюшного пресса самого Зарембы, едва не достигая его волосатой груди. А он как Атлант – стоял и держал…

Все вокруг просто замирали от немого восторга и зависти. Ведь произведения этих столпов марксизма легкими не назовешь. Вспомните. Один этот неподъемный «Капитал» чего стоит! Да вы что! Полкило – не меньше!

Попробуйте сами, и вы убедитесь, – два тома – максимум, и не томом больше. Только прошу вас, господа, не надо расстраиваться по этому, в общем-то, пустяковому поводу – два тома это тоже совсем неплохой результат, уверяю вас…

Кстати, вся эта политическая вакханалия происходила уже в самом конце 60-х, но даже и тогда, если бы хоть кто-то стукнул куда надо о том, что богоравных классиков марксизма крутят по ночам на причинном месте, причем в прямом смысле этого слова… Да, все бы во главе с победителем тут же оказались бы или за решеткой, или в дурдоме. Но, как говорится, Бог миловал…

И вот однажды этот Заремба, этот мистер Мускул, напросился с нами на встречу очередного Нового года, где должна была присутствовать целая куча каких-то девиц, отношения с которыми у Зарембы пока никак не складывались. Бедняга в силу своего роста был еще девственником, и все время мечтал перейти от этой тяжелой многотомной марксистской теории к более легкой, как ему тогда казалось, и безумно желанной им жизненной практике…

Даже и не помню, у кого мы тогда собирались, потому что народу было много: действительно, какие-то малознакомые крепкие девицы с развитыми формами, Валера Кац, мы с Гариком, этот Заремба, еще кто-то…

Запомнилось, что там было очень много вкусной еды. Когда мы с Гариком вышли на кухню, он тут же заглянул под крышку огромной кастрюли, стоящей на плите. Мамочки! Она до верху была наполнена вареными куриными ногами. Мы воровато вытащили по одной и мгновенно проглотили их чуть ли не с костями. Божественно!

Сейчас-то этим никого не удивишь, а тогда куриные ноги отдельно от курицы не продавались. Да и обычная курица в те годы тоже была дефицитом и выдавалась только целиком, обтянутая в целлофан и вместе с праздничным набором. А тут десятки куриных ног! Торчат костями вверх, как патроны в барабане, да еще и в несколько слоев…

Нет, угощение в тот раз было классное, да и выпивки было навалом, а пить-то особо еще не умели – только начинали осваивать этот бесконечный и, как показало время, пожизненный процесс. Вот наш маленький Заремба и перебрал. Весь вдруг позеленел, появилась в нем какая-то вялость, глаза стали слипаться, речь участилась и стала нечленораздельной. Отключился, короче.

Пришлось уложить его прямо на диван в большой комнате, рядом с елкой, в интимном мигающем свете которой там были организованы танцы. Так он на протяжении всего праздника на этой тахте недвижно и лежал.

У нас же с Гариком все, наоборот, сложилось поначалу очень успешно. Съели, наверное, по десятку этих бесподобных куриных ног, поэтому и не очень пока еще охмелели. Закадрили двух каких-то смазливых девиц. Танцы-шманцы-обжиманцы. За этим сладким занятием про бедного Зарембу совсем забыли…

И тут я тоже что-то немного приустал и от выпитого, и от этих возбуждающих танцев, сел на диван перекурить и вдруг слышу чей-то утробный, еле слышный, потусторонний голос:

Василий… это ты?

Я сначала даже и не понял, откуда это. Даже испугался слегка. Думаю, – ага, а не белая ли это горячка так начинается? Дурак был совсем. Не знал, что допиться до белой горячки – это еще уметь надо. Люди над этим годами работают, да еще и не каждому дано. Со стакана водки она не приходит…

А тут вдруг опять:

– Василий… – да тихо так, будто шелест ночного ветерка по листве.

Наконец до меня дошло:

– Заремба, – говорю, – это ты что ли?

А он лежит лицом к спинке дивана и даже не шелохнется, только этот придушенный и еле слышный голос:

– Да, это говорю я, – Заремба. Только прошу тебя – тише! Не поворачивайся ко мне и сиди спокойно, а то на меня обратят внимание, – а сам лежит будто труп окоченелый, абсолютно без движения…

– Да, что случилось-то, – тоже шепотом, испуганно спрашиваю я, не поворачивая к нему головы – с тобой все в порядке?

– Нет, со мной не все в порядке, – отвечает голос.

– Зар, ты что, встать что ли не можешь?

– Не могу. Даже пошевелиться не могу.

– Да в чем дело? Ё-моё! Тебе что – плохо?

– Плохо. Очень плохо. Меня вырвало. Прямо на тахту.

– Как? Все это время ты лежишь в собственной блевотине! – только теперь я почувствовал неприятный кисловатый душок с его стороны.

– Да, с тех пор. Если я встану – все увидят, что я весь облевался. Только, умоляю, – не говори никому и принеси мне стакан воды – умираю от жажды…

Вот, господа, до чего доводит наполеонов комплекс! Так этот бедняга и не встал с той тахты до тех пор, пока мы все там совсем не перепились и, как и он, тоже не начали травить. Травили все, – не зависимо от пола и возраста. И по одиночке, и попарно, и даже целыми группами. Пусть уж Верди меня простит, но тогда просто какая-то сплошная «Травиата» у нас получилась. Видимо эти красивые куриные ноги нас подвели. А может, водка несвежей оказалась…

А утром, когда мы расходились, то заметили длинные подозрительные полосы даже и на бетонной стене дома, идущие вниз от всех четырех окон этой несчастной, вконец заблеванной квартиры. Во как! Умудрились даже и снаружи наследить. Такой вот тошнотворный тот Новый год у нас у всех вышел.

Да и утром года наступившего нас всех еще продолжало подташнивать. По молодости и неопытности утреннее похмелье бывает ужасно неприятным. Единственный из всей нашей компании, лишь малыш Заремба был уже свеж, розовощек и весь светился тихой радостью. Его физические, а главное моральные страдания, наоборот, уже закончились, а вот применить свои, воистину, выдающиеся возможности ему и на этот раз не удалось. Не до того всем было…

Дама с собачкой

Мой друг детства и однокашник Игорь Лапин сначала, как и я, вырос в Москве на Народной улице в интеллигентной семье, потому что дед Лапина был легендарным командармом Альбертом Лапиным, который позже, при Сталине, вместе с другими командармами был расстрелян, как враг народа.

Бабка же была сначала стройной красавицей и сестрой милосердия, а позднее – боевой подругой этого в последствие расстрелянного деда и знала кучу иностранных языков, потому что после ареста своего легендарного мужа на всякий случай смоталась заграницу и, объехав весь свет, вернулась обратно в Москву только в конце пятидесятых уже совсем дряхлой старухой.

Отец Лапина – их сын, стал после расстрела своего отца детдомовцем и сыном врага народа, а позднее дослужился до доктора технических наук и большого начальника.

А кем была сначала мать Лапина, я не знаю. В мою же бытность она уже была преподом немецкого языка в каком-то ВУЗе. Так что Лапин, как вы видите, даже еще живя на Таганке, уже являлся интеллигентом аж в третьем поколении.

А после того как он женился на Татьяне Герасимовой по прозвищу Гераська, которая тоже училась в нашем 9-ом «А», то переехал жить к ней в Лавров переулок, выходящий прямо на Новоспасский монастырь и в двух шагах от нашей школы. Дом у них был старый, а их отдельная квартира – странной. Входишь во входную дверь и сразу оказываешься в огромной кухне – метров, наверное, двадцать. Из кухни дверь в коротенький коридорчик заканчивающийся уборной, а направо дверь в восьмиметровую жилую комнатку, ровно половину которой занимала тахта, где и жили молодожены. А гостей они принимали на кухне, там же пьянствовали и сами.

Потом этот его странный дом поставили на капитальный ремонт, а им дали двухкомнатную квартиру в Царицыно. Тогда это казалось нам совершенно невозможным краем света, хотя сейчас я живу еще дальше, за Царицынским парком – в Орехово, и вроде бы кажется не так уж и далеко. Привык, наверное.

Так вот, когда их старый дом стали разбирать, Лапин, будучи уже дипломированным специалистом, вместе с отцом доктором наук подъехали на своей старенькой «Победе» к полуразобранному Лапинскому дому, от которого остался только кирпичный остов. Подъехали для того, чтобы забрать на дачу, хоть и старые, но прекрасные, дубовые, еще вполне крепкие оконные рамы, выдранные строителями из оконных проемов и сваленные кучей для вывоза их на свалку.

День был выходной, теплый и солнечный. В это раннее утро на стройке стояла тишина, и никого кроме них во всем маленьком и тихом Лавровом переулке больше не было. Лишь вдалеке какая-то элегантно одетая дама выгуливала свою крошечную собачонку.

Они, не спеша, отобрали из кучи несколько вполне приличных рам и стали по одной укладывать их на верхний багажник своей «Победы». Дама с собачкой подошла ближе и стала молча, но с явным интересом наблюдать за их работой. Одета эта маленькая интеллигентная дама была по воскресному – буквально с иголочки. Белая кофточка с ажурным кружевным жабо и такими же манжетами, черная строгая юбка, аккуратные черные туфельки. На голове шляпка. Возраст – между бальзаковским и пенсионным. На поводке длинная собачка, с крысиным хвостиком – обе копии старухи Шапокляк и крыски Лариски из «Крокодила Гены». А может, это та самая Шапокляк и была, кто знает…

Когда они стали поднимать наверх последнюю раму, интеллигентная дама, до этого молча наблюдавшая за происходящим, обрела вдруг дар речи и, несколько склонив голову на бок, и глядя вверх, вдруг отчетливо произнесла:

– Мужчины, – вежливо спросила она, кокетливо поправив шляпку, – скажите, а вам за это по звизде мешалкой не дадут?

Ученые от неожиданности выпустили из рук последнюю раму, и та с грохотом рухнула прямо на пыльный асфальт. Казалось, весь переулок смущенно застыл вместе с ними в немом изумлении.

Дама же, видимо, удовлетворенная произведенным ею эффектом, лишь снова склонила голову, но уже в другую сторону, а противная маленькая собачка со смешным бантиком на макушке, в точности повторив движение своей хозяйки, скребнула ножкой и возмущенно тявкнула.

Потом они обе неспешно развернулись и, не дожидаясь ответа на свой парадоксальный (особенно с точки зрения половой принадлежности) вопрос, спокойно стали прогуливаться дальше.

Тихое, погожее воскресное утро вновь стало сонно опускаться на заросший вековыми липами Лавров переулок. Ведь в то время это был очень спокойный, можно сказать, патриархальный уголок старой, еще наполовину деревянной, Москвы…

Сейчас-то это оживленнейший перекресток, окруженный громадами современных домов, вечно забитый нервно рычащими машинами и орущими друг на друга водителями. Но среди прочих домов и этот, обновленный тридцать лет назад дом Лапина, вековым патриархом все еще возвышается на своем прежнем месте. Правда, после того давнего ремонта он уже опять стал старым, угрюмым и обшарпанным. Весь, как гнилой пень, зарос свежими полипами кондиционеров и бородавками спутниковых антенн.

А самого Игоря там уже нет. И не только в этом доме. Его вообще уже здесь нет. Он недавно умер. Последние годы они с Татьяной снова стали жить на нашей родной Народной улице, в доме №13, в квартире родителей. А двадцать шестого января Лапин шел рано утром по Народной улице вверх, дошел до входа в метро «Таганская-радиальная», что напротив бывшего Гариковского дома, стал спускаться по лестнице, упал и умер. Инфаркт.

А я даже на его похоронах не был. Узнал об этом только через месяц. Так, – помянул на сороковой день и все. Надо бы с Гариком съездить на его могилку, но, честно говоря, все откладываю и откладываю – как-то не хочется. Почему-то мне кажется, что после этого еще один, огромный пласт моей жизни тоже отслоится и, как жирный ком сырой глины, медленно сползет вслед за ним в реку Времени, а мы с Гариком, как два дурака, так и останемся стоять на ее берегу, но уже без Лапина…

Большой воротила маленького бизнеса

Одно время мы снимали квартиру у Наташки Лавровой на Балаклавском проспекте. Это была стандартная малогабаритка в двенадцатиэтажной башне. Две маленькие смежные комнатки и такая же крохотная кухня. Единственной особенностью этой квартиры было то, что она находилась на втором этаже, и все ее окна выходили на плоскую крышу магазина «Спорт», прилепленного к первому этажу этого же дома. Открыл окно, вышел вон, и прогуливайся по этой огромной, но загаженной верхними жильцами территории. Для нашего кота Абрикоса это было просто раздолье. Он сразу же стал полновластным хозяином всей крыши – гонял там голубей и случайно забравшихся туда диких помоечных котов.

Когда окна открывались, и комнаты после короткого весеннего дождя наполнялись сладким запахом только что вылупившихся и еще клейких липовых листочков, смешанным с тяжелым духом разогретого на солнце гудрона, сплошь покрывавшего всю крышу, Абрикос просто обалдевал от счастья. Любимым его занятием было заглядывание в окна нашей квартиры. Вроде только что выпрыгнул в одно окно и через секунду, склонив голову набок, удивленно смотрит на тебя уже из другого, не успел оглянуться, а он уже бесшумно входит в дверь, но уже с другой стороны…

Короче тот год – полтора, что мы там жили, видимо были самыми счастливыми в его достаточно убогой холостяцкой жизни. К сожалению, бедняга был кастратом.

Кстати, новые интересные времена наступили и для моего друга детства Лоди. Лодя это не имя – это прозвище, приклеившееся к нему еще с детства. Вообще-то он обозначен с рождения, как Логинов Володя, но еще в школе из этого полноценного и благозвучного имени почему-то выдрали середину и остались только две первые и две последние его буквы – Лодя. Коротко, удобно и совершенно непонятно для непосвященных.

Он, как раз, там, на Балаклавке работал. До нас всего пара остановок на автобусе. Поэтому он довольно часто заходил к нам в гости, а по дороге обязательно посещал и этот наш магазин «Спорт».

Дело в том, что он с детства был изобретателем, а в последствие даже активным рационализатором. Он и сейчас ещё продолжает этим заниматься. Работает, правда, в основном по, если так можно выразиться, «малым формам» – какой-нибудь уникальный складывающийся походный штопор или карманный приборчик для «серебрения болотной воды», оригинальная, но неработающая овощерезка на батарейках (такая оригинальная, что «Мулинекс» просто отдыхает), опять же карманная сушилка для грибов – нашел, к примеру, хороший гриб, тут же его обработал и в сушилку, которая у тебя же самого за спиной, прямо в рюкзаке. Собираешь себе грибы, а процесс их сушки уже идет. Домой приносишь готовый продукт. Прелестная вещица – пока, правда, продумана лишь теоретически. Но все равно приятно ведь знать, что когда появится желание, то в любой момент можно начать ее массовое производство. Массовое потому что, узнавшие об этом грибники, будут толпами съезжаться со всей нашей необъятной грибной страны и неделями стоять в длинных очередях, чтобы приобрести эдакое столичное чудо…