Чебурек пикантный. Забавные истории

Дело в том, что Василий Лихачев учился с нами в одной группе, в московском Горном институте, и он пристроил нас туда, в Воркуту, для прохождения обязательной для всех практики на шахте своего отца.

Позже, когда и Василий и Саша стали уже москвичами, мы встречались регулярно, и можно сказать, были в то время, а я надеюсь и остались до сих пор, закадычными друзьями, хоть и встречаемся теперь крайне редко. Что сделаешь – старперы уже…

Идею этих мальчишников сам Саша из Воркуты и привез. К тому времени она обросла определенными правилами и условностями. Участвовать в этом сборище могла только лучшая половина человечества, то есть мы сами без жен. Пить можно было только водку. Закуска полагалась простейшая – армейская: колбаса, соленые огурчики, консервы, допускались пельмени из пачки. Ругаться матом нужно было непрерывно и в обязательном порядке, хотя в отсутствии дам делать этого почему-то не хотелось. Все же остальное допускалось – как пойдет. По вкусу.

И вот на одном из таких мальчишников возник спор. Мы тогда еще были достаточно молодыми, получали как инженеры какие-то копейки, а Саша был уже признанным сценаристом и кроме оклада получал еще огромные по тем меркам деньжищи – как автор фильмов, снятых по его сценариям.

А платили тогда в кино очень по-разному. Сценаристам, например, почему-то очень круто. За снятый по твоему сценарию фильм можно было получить на круг тысяч двадцать рублей – огромные по тем временам деньги. Тогда эта индустрия была прибыльной, телевизора считай не было, американского засилья тоже, хорошие фильмы смотрели практически все, так что прибыль после такого проката достигала многих сотен процентов. Вот и платили.

И вот заспорили о том, как это несправедливо. Ты, мол, придумал какую ни будь хохму, написал тридцать страничек текста на машинке и пожалуйста тебе – получай кучу денег. А мы технари, да ученые – будь хоть семи пядей во лбу больше оклада ни-ни. Ну, если уж ты, действительно, лучший из лучших, то может быть раз в жизни получишь какую ни будь премию ленинского Комсомола и все. Так ведь и сценаристы, и вообще киношники тоже эти премии на всяких фестивалях пачками получают. Такая была наша аргументация этой вопиющей социальной несправедливости.

Пили, короче, пили, спорили, спорили, ругались, ругались, а потом Саше надоело все это – одному от всех нас отбиваться и он вдруг и говорит:

– Хорошо, раз вы такие умные. Раз вы считаете, что придумать сценарий плевое дело, – тогда – пожалуйста вам. Каждый может попробовать. Пишите. Вот я перед всеми торжественно клянусь. Кто сможет написать тридцать страниц текста, только так, чтобы была завязка, какое-то там действие, чтобы были герои, хоть с какими-то характерами… Короче, чтобы хоть немного было похоже на сценарий хотя бы даже к очень плохому заштатному фильму, я обязуюсь этот сценарий принять, пробить и положенные за него деньги выплатить.

Все сразу как-то притихли. С одной стороны понимали, что Саша идет ва-банк, берет нас на понт. Но, – с другой, – все знали, что если он сказал, тем более перед всеми, то от слов своих не откажется. Умрет, но сделает как обещал. Такой принципиальный был.

И все призадумались. Конечно он прав, – написать совсем непросто – что там говорить. Но деньжищи то какие и всего тридцать страниц. Я, конечно, тоже стал прикидывать в голове – как и все. Делил страницы на рубли, рубли на дни и все такое прочее…

Не знаю как другие, а я все-таки решил тогда попробовать. Думал, думал и придумал. Большой сценарий на целый фильм мне не написать – это слишком сложно, а вот разбить его на три, скажем, части и сделать такую трилогию из трех рассказиков, связанных общими главными героями – это уже было много проще. Всего десять страниц на каждый рассказик. Такой простой тогда родился у меня чисто математический расчет.

И опять я думал, думал, думал и три таких смешных рассказика, наконец, придумал. Про веселых студентов. Бедных, но неунывающих. Это все тогда было еще очень близко. С момента окончания института прошло всего, наверное, лет пять.

И вот, я стал писать. Мучился страшно, но все равно все осилить не смог. Сашка молодец был – не побоялся. Знал, что мы ленивые, а эта работа только для упорных. Действительно, мозги свернешь, пока хоть одну только страничку придумаешь.

Но на один рассказ меня тогда все-таки хватило. Все это, конечно, напрочь сейчас забылось, но вот совсем недавно этот мой титанический труд снова попался мне на глаза. Это была настоящая рукопись – в смысле написано было от руки. Лежала она в какой-то пыльной папочке. Десяток больших листов в клеточку. Написано было аккуратно и ошибок совсем немного, значит это чистовик. Надо же – не поленился и от руки все чистенько переписал. Может даже не один раз. Вспоминается даже, что показывал я этот свой первый опыт другому моему другу – Лоде. Правда, не помню – оценил тот его или нет. Смутно помню была зима, холодно, а мы с ним стоим между дверьми станции «Университет», где дует теплый воздух и беседуем об искусстве, обсуждаем мое первое произведение. Приятное такое чувство, поэтому наверное и запомнилось…

А теперь я еще немного подумал (это уже лет через тридцать) и решил – не поленюсь, перепечатаю-ка я его, может чуть-чуть что подправлю – только корявый стиль и совсем явные ляпы и тоже поставлю его здесь, вместе со всеми другими рассказиками. Пусть уж будет. До кучи, как говориться…

Что из себя представляли две остальные части той моей трилогии, как они назывались и о чем они должны были поведать миру, сейчас я уже не помню, но первая часть, как и весь этот рассказ, так и называлась:

КЛАД

Жарища стояла ужасная. Несмотря на то, что шел только конец мая на улице стоял настоящий июльский зной, а в комнате и вообще было невыносимо. Но, тем не менее, все трое лежали на койках и безжалостно курили.

– Да, – сказал Мишка, – в Крыму сейчас хорошо: море, прохлада, шашлыки на мангалах манят к себе томных отдыхающих.

Никто ему не ответил. Два других его товарища молча пускали к потолку густые клубы дыма…

Да и ответить им было нечего. Никто из них не был в Крыму, а что такое мангал и почему он должен манить к себе томных отдыхающих, представлялось как-то неясно и только теоретически.

Зато ясно было, что если Гога не вернется в течение часа, то их желудки слипнуться от голода.

Дело было в том, что все трое завтракали только вчера в институтской столовой, да и то не очень плотно. Стипендию должны были выдать через два дня, денег ни у кого не было, занятия кончились – оставалось только лежать и ждать. Ждать стипендию было бессмысленно, все равно до нее не дожить, поэтому ждали Гогу.

Гога среди студентов считался личностью необыкновенной, почти легендарной. Как и когда он поступил в институт никто не знал, так как все его однокашники давным-давно стали инженерами. Сам же Гога продолжал грызть гранит науки с поразительным упорством, и, несмотря на то, что стипендию он никогда не получал, деньги у него всегда водились, а когда их у него не было, то он всегда знал, где и как их достать.

Этот учебный год был для Гоги счастливым – он перешел на следующий, четвертый курс. Такое событие случалось с ним не каждый год, и поэтому было решено отметить его скромным семейным ужином. Этого-то ужина и ожидали его голодные друзья и однокашники.

Гога ушел утром, когда все еще спали, а оставленная им записка: «Протирай стаканы, накрывай на стол – гулять будем! Гога.», свидетельствовала о том, что Гога решил устроить небольшой «бемс».

Стол был давно накрыт, стаканы протерты, а Гоги все не было. Но любому ожиданию приходит конец, и вскоре в замке входной двери заскрежетал ключ, дверь с грохотом отворилась и через секунду в комнату вошел высокий худощавый юноша. Это и был Гога. На нем была красная рубашка, протертые фирменные джинсы, и все это венчала копна черных, давно нечесаных волос. Гога вихрем промчался по комнате растормошил всех лежащих и грохнул на стол большой и тяжелый, видавший виды портфель, в котором что-то заманчиво звякнуло.

– Скажи Мишка, – пророкотал Гога заглядывая в бездонные внутренности своего портфеля, – ты какое вино больше уважаешь: красное Мукузани или белое Кинзмараули? Ха! Не знаешь! А Гога знает! Больше всего, господа, вы уважаете благородный белый портвейн с прекрасным названием «Винний напiй фантазiя». Божественная вещь!

С этими словами Гога вытащил из своего портфеля две громадных черных бутыли. Эта небольшая Гогина речь была встречена бурными овациями, переходящими в суетливое нарезание колбасы, хлеба и всей той нехитрой снеди, которую он притащил с собой.

Когда все было готово и разложено на газете все уселись за стол.

– Ну, что ж, – сказал Мишка, беря в руки одну из бутылей, – выпьем за наши успехи и за нашего спасителя! Штопора, конечно, в этом доме нет, поэтому будем открывать методом выбивания.

При этих словах Мишка повернул бутылку донышком вверх и нанес по нему серию сильнейших ударов. Бутылка это выдержала, но и пробка не поддалась. Мишка повторил попытку, – результат тот же – пробка намертво застряла в горлышке и выбиваться совсем не желала.

– Дай сюда, – сказал Гога, – это надо делать не так. – он подошел к противоположной стене, на которой висела огромная карта мира, примерился, и грохнул донышком бутылки в самый центр Земли, где-то в районе экватора.

К всеобщему удивлению, раздался странный треск, – бутылка напрочь смела с лица Земли загадочные Бермудские острова, унесла с собой часть Океании и по самое горлышко погрузилась в голубые воды Мирового океана. Даже всегда невозмутимый Гога растерялся и от испуга отдернул руку. Торчащая из бескрайних вод огромная бутылка выглядела настолько дико, что все оцепенели, пораженные этим апокалипсическим зрелищем.

Но Гога быстро пришел в себя. Двумя пальцами он вытянул бутылку и через круглое отверстие осторожно заглянул внутрь Земли.

– Там что-то блестит, черт меня подери! – заорал он.

Все бросились к дыре, и уже через минуту, разодранная карта и куски штукатурки валялись на полу, а в стене образовалась небольшая ниша, в глубине которой аккуратно стоял подстаканник со стаканом, из которого торчали две маленькие ложечки.

– О-о-о, – диким голосом заорал Гога, – Я знаю как это называется. Это называется клад!

Распихав всех он схватил подстаканник, подбежал с ним к окну и стал корябать его своим большим крепким ногтем.

– Там что-то написано, – впервые подал голос Алик, – от волнения он весь покраснел, стекла его очков запотели и он все время протирал их краем рубашки.

– Да, действительно, – передал ему стакан Гога. – на, давай читай, ничего не пойму в этих кренделях.

– Так, – сказал Алик и водрузив очки обратно на свой нос начал читать: «дорогой Танюшке в день ангела от В.П.» и число 5-е декабря 1910 года.

– Это хорошо, – сказал Гога, – а проба там есть

– Есть – 835-ая

– Хорошо! Это очень хорошо, – опять закричал он, – я знаю как это называется! Это называется серебро, – и, вырвав у Алика из рук подстаканник, швырнул его в черноту своего портфеля, – сейчас мы пойдем и сдадим его… в милицию, – продолжил Сашка, – и получим положенные нам по закону тридцать процентов его стоимости, – радостно закончил он.

– Саша, – назидательно заметил на это Гога, – Саша, ты умный человек и я тебя очень уважаю, но ты дурак! Зачем нам тридцать процентов? Нам не надо тридцать процентов. Мы получим сто процентов!

– Но это же незаконно – мы нашли клад и нам положено только тридцать процентов, а не сто, – затараторил Сашка. И никто нам не даст все сто. Я сам читал в газете.

– Он ничего не понимает, картинно развел руками Гога, – где ты видишь клад?! Это клад? – Гога опять вытащил подстаканник и завертел им перед самым Сашкиным носом, – Это что – клад? Это не клад. Это называется лом. Понимаешь, лом. Дорогой Танюшке, дорогой Клавдюшке – это не важно! Вес важно. Драгоценный металл – ой, как важно! Проба – тоже важно! Ты понимаешь или нет?

– Ну, и идите, и сдавайте свой лом, – обиделся Сашка, – а мне вашего незаконного лома не надо.

– Ты что – сдурел? – набросился на него Алик.

– Человек просто обалдел от счастья, – перебил его Мишка. Не хочет – и не надо. Пошли. Веди нас, пастырь, наш – мы готовы…

– Пошли, пошли, ребятки, – заторопился Гога – У меня в скупке один хороший знакомый есть. Через два часа мы будем пить настоящий грузинский вино, а не этот вонючий фантастический чернила.

Дверь хлопнула, ребята гурьбой вывалили на улицу. Сашка остался один. А зря.

Потому что в действительности все произошло именно так, как и предсказывал всезнающий Гога – уже через два часа они все вместе возвращались обратно. Впереди всех выхаживал Гога. Он улыбался во весь рот, оглядывался на проходящих девушек и время от времени поглядывал на свои новые сандалеты. Они были сделаны из добротной свиной кожи, с большими блестящими пряжками и приятно хрустели на ногах.

За ним шествовал Алик. На нем была новая яркая ковбойка, которая явно не гармонировала с его потертыми, вздувшимися на коленях брюками. Алик не любил обновок, чувствовал себя в них немного неловко и, наверное поэтому, он как-то нелепо размахивал руками и слишком оживленно беседовал с Мишкой.

В Мишкином туалете никаких изменений не произошло – ему и заупрямившемуся Шурику был куплен увесистый трехтомник с длинным утомительным названием «Основы теории транзисторов и транзисторных схем».

Оставшиеся от реализации клада деньги решено было истратить в ресторане «Юпитер», который находился на первом этаже того же дома, где по счастливому совпадению квартировали наши студенты и где когда-то таинственный В.П. замуровал в стену свой любимый подстаканник. А может это сделала красавица Танюшка. А может они оба закрыв дверь и опустив шторы всю ночь выковыривали эту дырку в стене. Кто знает? Учебники истории об этом умалчивают…

Когда ребята поднялись на второй этаж, то увидели, что входная дверь в их квартиру распахнута и первой мыслью было – не вернулась ли с дачи их квартирная хозяйка. Дверь в комнату тоже была распахнута и когда они остановились на пороге их глазам предстала странная картина. Вся их нехитрая обстановка была сдвинута в один угол и оттого комната выглядела огромной. По середине же этого освободившегося пространства, прямо на полу сидел Сашка. Вид у него был странный. Прямо перед ним стояла недопитая бутылка «Фантазиi», но самое главное – он был в одних трусах и ботинках и по его веснушчатому лицу бродила блаженная улыбка юродивого, получившего копеечку. Картина эта была настолько дикой, что никто не решился войти в комнату и все столпились на пороге.

– Ну что? – Сашка поднял с пола стакан и с наслаждением отпил несколько глотков, – сдали свой лом? – в его голосе было столько торжества и сарказма, что все переглянулись.

Первым как всегда пришел в себя Гога

– Посмотрите на него, – Гога нацелился в Сашку своим длинным указательным пальцем, – мы, понимаешь, бегаем, занимаемся делом, понимаешь, а он в это время в одиночку придается низменным страстям. И почему голый? Ты что решил организовать в нашей комнате «Клуб мальчиков нудистов?»

Все подошли к Сашке и присели возле него на корточках. Так обычно бывает когда юные натуралисты рассматривают на тропинке раздавленную лягушку.

– Ну ладно, – сказал Алик, – нечего обижаться. Вставай и одевайся. Сегодня выходим в свет. Идем в «Юпитер».

– Нет, – сказал Сашка, – и все сразу поняли, что он вовсе не пьян, как это показалось сначала.

– В «Юпитер» мы сегодня не идем. Сегодня у нас есть дела поважнее. Вы знаете, что это такое? – Сашка вытащил из-за спины небольшой ящичек соединенный длинным проводом с головными телефонами.

– Это называется полевой телефон, – сразу же ответил Гога

– Гога, ты умный человек, – забасил Сашка Гогиным голосом, – и я тебя очень уважаю, но ты дурак. Это называется не телефон. Это называется искатель арматуры «АИК-2». И пока вы бегали со своим подстаканником, я сходил на кафедру «Гражданского строительства» – там у меня приятель есть – и взял на время этот прибор, и проверил им стены нашей комнаты. Ведь если в ней замурован один клад, почему бы таинственному В.П. не замуровать где-то и второй? Может у него хобби такое было – прятать в стенах свою посуду? И вот что я обнаружил…

– Ну, и что ты обнаружил, – почему-то шепотом выдавил из себя Гога и его глаза сверкнули в наступившем уже сумраке.

– А ничего я не обнаружил… – спокойно закончил Сашка. В стенах больше ничего металлического нет.

– Тебе что – шею намылить! – выскочил вперед Алик. Нажрался тут в одиночестве и дурочку из себя строит!

– …зато под полом, продолжал Сашка не обращая на Алика никакого внимания, – я обнаружил большой металлический предмет прямоугольной формы, как раз под тем самым местом где мы сейчас стоим. Вернее вы стоите, а я сижу.

Все приподнялись и отступили в сторону. Только тогда стал заметен нацарапанный на паркете небольшой квадрат.

– Что это такое я пока не знаю, – Сашка вытащил дымящуюся сигарету из полуоткрытого Гогиного рта и с наслаждением глубоко затянулся, – но, по аналогии с утренней находкой можно предположить, что там тоже что-то может быть.

– Ну-ка! Дай я попробую, – схватил прибор Мишка, – отодвиньтесь-ка. Я знаю, я на сборах работал с миноискателем.

Он напялил телефоны на голову и стал ползать по полу двигая перед собой искатель арматуры. Потом по полу ползал Алик, за ним Гога. Хитрый прибор неизменно реагировал на одно и тоже место. Там несомненно было что-то большое и металлическое…

– Будем вскрывать! – как заправский хирург скомандовал Гога.

Задача оказалась не такой уж простой, как представлялась с первого взгляда. В ход даже были пущены лом и топор, которые где-то раздобыл Гога. Клиньями расшатывали толстые дубовые доски под снятым наборным паркетом. Дом был старый. За окном уже стояла ночь…

Но, как говориться, – упорство и труд все перетрут.

Ударила полночь, когда общими усилиями была отодрана первая половица. Комната сразу наполнилась противной пылью. Завоняло погребом.

В образовавшейся щели ясно была видна металлическая плита, аккуратно зацементированная со всех сторон. А часть слов, которые удалось прочитать «…его Величества, Монетного двора…» удвоило энергию подуставших было кладоискателей.

Все сомнения исчезли – под полом находилась массивная чугунная плита стянутая по углам такими же массивными гайками. Было ясно, что это крышка какого-то сейфа намертво вмазанного в перекрытие. Алик, несмотря на поздний час был срочно отправлен в соседний гараж на поиски соответствующего гаечного ключа, а все остальные уселись на край образовавшегося в полу проема и закурили.

– Предположим миллион, – рассуждал Гога, – тридцать процентов – это буде 330 тысяч, – по восемьдесят две с половиной на брата! Домой уеду, – мечтательно продолжил он, – дом построю, женюсь. Надоел мне этот институт. Не хочу учиться, а хочу жениться! – захохотал он и хлопнул Мишку по плечу

– А ты что делать будешь Мешок?

– Машину куплю.

– Машину – это ясно, это – первое дело, а еще что?

– Пальто новое куплю…

– Ну, а еще?

– А черт его знает! Подумать надо.

– Ну, а ты Шурик, что купишь?

– Я куплю здорового медведя, сдеру с него шкуру, – все с тревогой посмотрели на уставшего товарища, – сдеру с него шкуру, – невозмутимо продолжал тот, – и мы будем ее делить…

– Как делить? Зачем шкура? – вылупил глаза Гога.

– А вот так же! Вы же сейчас делите шкуру неубитого медведя. «Машину куплю!» «Пальто куплю!» Может там и нет ничего. Вот сидят, болтают!

Эта беседа была прервана звонком в дверь. Это вернулся Алик с огромным разводным ключом

Первым за дело взялся Мишка, как самый здоровый. Металл за много лет проржавел и работать было нелегко, но тем не менее за десять минут был отвернута первая гайка – массивная, с крупной трапециевидной резьбой.

– Да, – пробормотал Мишка, взвешивая теплую гайку на руке, – капитально сделано. Умели, ведь…

– Да, раньше все делали на века, – сказал Гога, – и хорошо. Потому и сохранилось, и нас дождалось…

В работе он не участвовал но давал бесчисленное множество советов, всячески суетился и скорее мешал, чем помогал работать.

Наконец, при всеобщем ликовании была извлечена и отброшена в сторону последняя, четвертая гайка…

Все сгрудились вокруг плиты.

Ну, что Шурик, – благородно отошел в сторону Мишка, – ты первый нашел, тебе и открывать.

Сашка взял топор и подцепил им край плиты. Все замерли. Плита нехотя, со скрипом приподнялась над перекрытием. Он подцепил ее рукой и отбросил в сторону…

В УВД кировского района г. Москвы От партийной организации

и руководства «Московского, электротехнического института»

Выписка из приказа

Довожу до вашего сведения, что 28 июня, сего года студенты четвертого курса «Электротехнического института» А. М. Попов, А. Б. Зайцев и М. В. Потапов, а также примкнувший к ним Г. А. Якобышвили, находясь в нетрезвом состоянии и в снимаемой ими комнате по ул. Кирова д.8 кв. 2., совершили хулиганский поступок:

Вскрыв пол в снимаемом ими жилом помещении и освободив крепление уникальной хрустальной люстры девятнадцатого века, висевшей до этого в ресторане «Юпитер», этажом ниже, они вызвали падение последней с высоты ее подвеса, что привело к потере ею трудоспособности и частичной негодности. Этот возмутительный акт вандализма вышеперечисленных студентов обсужден и осужден общим собранием института.

На основании вышеизложенного приказываю нижеследующее:

Студентов-вандалов А. М. Попова, А. Б. Зайцева и М. В. Потапова отчислить из института, передав их дела для рассмотрения в УВД по месту их временного проживания.

Студенту Г. А. Якобышвили объявить строгий выговор с предупреждением об отчислении и с занесением в учетную карточку. Учитывая положительные характеристики Г. А. Якобышвили, ходатайствовать о применении к нему лишь мер административного воздействия материального характера (возмещение причиненного ущерба в полном размере).

Ректор Электротехнического института,профессор А. И. Чуткорешвили.

Вот таким было мое первое произведение. Сейчас, с высоты своих лет и хоть и небольшого, но зато собственного писательского опыта могу сказать – не так уж и плохо для начала.

Может мне надо было стать писателем, а не ученым-неудачником? Кто знает? Теперь уж чего об этом говорить? Поздно. Разве только в другой жизни…

Третий пук королевы

ЮМОР м. англ. веселая, острая, шутливая складка ума, умеющая подмечать и резко, но безобидно выставлять странности нравов или обычаев; удаль, разгул иронии.

Фаина Раневская, всю жизнь обожавшая Пушкина, попыталась встретиться с гением во сне: «Если бы я его встретила, я бы сказала ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь…

Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью мне навстречу. Я бегу к нему, кричу. А он остановился, посмотрел, поклонился, а потом и говорит: «Оставь меня в покое, старая б… Как же ты надоела мне со своей любовью».

Это уже высшая степень проявления чувства юмора – чувство самоиронии. Кстати, на мой взгляд, – еще и обязательный атрибут интеллигентного человека. Одного чувства юмора для этого недостаточно. Тем более, что и сам этот юмор бывает разным.

***

И люди в смысле юмора тоже бывают разные. Мне лично в этом смысле повезло. Мне кажется, что такая «складка ума», какую подмечает Даль, мне самому присуща и с самоиронией у меня вроде бы тоже все в порядке…

Вы, наверное, подумали, – это он так тонко на свою интеллигентность намекает. Нет, к сожалению. Самоирония, конечно, вещь для интеллигентного человека абсолютно необходимая, но явно недостаточная. Так что на это не тяну. А вот чувством юмора, – и я, и большинство людей меня окружающих, на мой взгляд, совсем не обделены. Тут, правда, тоже имеются свои градации. Кто подвержен этому в большей степени, а кто и в наивысшей, – как та же Раневская.

Но за достаточно долгую уже жизнь мне встречались и люди совершенно уникальные, – у которых эта складка, эта обязательная мозговая извилина отсутствует вовсе. Не просто спрямлена или плохо развита, а именно отсутствует. Ну, нет ее! Такая уж им досталась от природы дефектная генетика.

Как и всё экстремальное – такие случаи, естественно, чрезвычайно редки. Да и сами эти люди обычно особенные. Если человек со слабо развитым чувством юмора просто утомляет, потому что смеется не искренне и позже других, то человек ничего про это чувство не знающий, наоборот, вызывает умиление, а у меня так и просто телячий восторг.

Секрет тут прост. Такие люди, также как дети, женщины и животные, иногда бывают настолько наивными и непосредственными, что и сами являются неиссякаемыми источниками смешного. Обойти этих дефектных людей вниманием просто грех.