Васькино солнце

Васькино солнце.

После объявления победы в 1945 году, война, отряхнувшись от кровавых жертв, убралась в свои смертельные трущобы зализывать раны, но её злобный оскал, еще тут и там рыскал по стране. То на руинах разгромленных городов, то во вдовьих проклятьях, а то и детских домах, среди невероятно быстро взрослеющих сирот.

Васька уже целых четыре минуты искал под столом несчастную пуговицу. Вчера, рано утром, его привела в детский садик мамка, быстренько помогла раздеться, клюнула носом в щечку и клятвенно заверила прийти за ним вечером. И была такова.

И не сказать, что пуговица Ваське была нужна позарез. Нет. Ваське не хотелось вылезать на свет Божий. Над столом рокотала привередливая Гальванна и мерно постукивала карандашом по столу. Ее ноги в стоптанных тапочках также не давали покоя мальчишке. «Интересно, она зашила дырку на пятке?» мелькнула мысль, но он брезгливо отдёрнул руку. Вспомнил, как в тихий час, в тазу, в умывалке, она долго скоблила и мыла свои синие-черные ноги, стригла на них ногти и мазала какой-то вонючей мазью.

И все-таки пуговицу нужно найти. И не подумайте, что Васятка озаботился спадающими штанами ― да фиг с ними! Штаны он прикрутит и проволокой если нужно, а вот красивенную пуговицу подарила ему бабка Анисья, которая приехала к ним на какой-то загадочной галерке, в ошеломительном капоте, огромных ботинках и вещевым мешком за плечами. Она так и сказала мамке:

– Утрясло меня, Дуняшка, на галерке этой. Волны поднялись, продуло всю, ― и крякнула над мензурочкой с самогоном.

Самогоном она лечилась. От любых напастей бабка Анисья прописывала себе мензурку самогона, и поэтому хроническими заболеваниями она не страдала. Высокая, строгая бабка Анисья, приезжала к ним не часто, но в ее бездонном мешке для Васьки всегда таился подарок.

– Что Вы, мама! Галеры уже давно в прошлом. Вы на барже, верно, плыли? ― смеялась мама, убирая от пронырливого сына мешочек с пряниками.

Галерка тоже не давала Ваське покоя, но пока первым делом нужно разобраться с пуговицей: ее можно выменять на три глоточка компота, например. Дюха уже оценил товар и утвердительно кивнул головой.

– Ваше сиятельство, ― прогудело над головой, ― вы долго под столом приклудничать собираетесь?

«Хана всему, ― подумал Васька, ―не успокоилась Гальванна».

Воспитательница читала детям книжку про «Мальчиша Кибальчиша», зябко куталась в полушалок и выдыхала в него горячий воздух изо рта. Ее очки на кончике носа, норовили в вовсе свалиться, но прозорливая Гальванна привязала их за душки тугой резинкой, и этим обозначила очкам местожительства.

– Галиночка Ивановна, а этот грузин уже все ноги отдавил, ― затараторила Пипетка, ― Галиночка Ивановна, накажите его снова, пусть в чулане сидит.

Пипетка, Света Лапшина ― вертлявая девчонка, доносчица и кляузница, являлась непримиримым противником всех мальчишек, и безусловной любимицей воспитательницы.

– Ну, Светочка, ― зарокотала Гальванна, ― не грузин, а Вася. А чулан по нему с утра плачет, еще с урока арифметики. С таким пытливым умом его впору в старшую группу переводить.

– Что Вы, Галиночка Ивановна, мы же уже в подготовительной группе, ― угодливо напомнила Пипетка.

– Вот и именно что в подготовительной, ― поощрила ее улыбкой воспитательница, ― а ему самое место в старшей. Давай, Николаев, вылезай из подполья.

Васька словно ненароком, наступил коленом на Пипеткину тапку, получил ответный тычок, и покорно вылез на свет.

– Тут в светлицу входит царь, стороны той государь, ― ехидно продекламировала толстая нянька Федя, оторвавшись от своего важного дела ― уборки группы.

Нянька облокотилась свое орудие ― швабру, и поправляла выбившиеся из-под платка волосы.

Васька тоскливо посмотрел на руки, перевел взгляд на собственный нос, отчего глаза сошлись на переносице, и без того смешной вид стал еще образнее.

Носом наградил его батька ― огромным, горбатым. Наградил, и был таков. Только его и видели. А мамка подарила ему веснушки. Она сама так сказала, смеясь, ему об это. «Хороши подарочки от родителей», думал всегда Васька. Из-за этого носа его все «грузином» дразнят, а про веснушки на подаренном носу еще обиднее ― вороны нагадили (правда, досаднее говорили). А могли бы и скинуться родители, и подарить ему черные глаза, волевой подбородок и самокат. Самокат больше всего хотелось.

– Галиночка Ивановна, ― не унималась подлая Пипетка, ― дак чего с чуланом-то? Проводить его туда, вот пускай подумает над собой там. Ишь чего удумал, отвечать взрослым.

Пипетка уже соскочила на своих тонких ножках со стула, поджав губехи, с угодливым укором смотрела на Ваську.

– Подожди Светочка, мы сейчас его послушаем, что он сможет нам сказать в свое оправдание. Ну, Николаев, давай говори, ― подтянула повыше очки Гальванна, но продолжала все-равно смотреть поверх очков.

Вот чего привязались к нему? Ну, положила сегодня воспиталка на стол эту одноглазую утки и кривое, обдрипанное яблоко, ну, спросила в чем отличие, ну, ответил он ― «а чего их отличать, их жрать надо». Ну, и началось тут! Батюшки!

Утка вправду казалась страшная, а яблоко облезлое. Хотя про яблоко Васька кривил душой: яблоко из папье-маше было некогда красивое. Васька даже однажды пытался откусить от него, но зубы заскрипели, по спине мурашки поползли, а на глаза навернулись обидные слезы.

Сегодня он очень хотел есть, а яблоко напомнило ему о лете, о чужих огородах, о немытой моркови, горохе, луке… И вообще, зачем ему эту утку от яблока отличать, если он моряком станет? Накупить себе целый чемодан яблок, придет в группу и спросит:

– А ну-ка скажи, Гальванна, чем чемодан от яблок отличается?

А та заплачет, запричитает, ей так яблок захочется. А Васька захлопнет чемодан и скажет: из светлицы уходит царь, стороны той государь. И фиг ей, а не яблочко! А Пипетку и вовсе обольет водой из бидона. Привезет с моря соленой воды и скажет:

– Давай до чулана провожу, там и умою тебя.

Но все-таки пару яблок он отдаст Боке, соратнику и другу. Бока неизменно выручал его в трудную минуту. Только сейчас почему-то виновато уткнулся в газету и чего-то малюет там химическим карандашом, подтягивает лямки штанов, носом хлюпает, вроде как при деле. Хотя, чего тут гадать: Бока тоже попался сегодня, когда у Дрюхи хлеб стрескал. Дрюха ему вчера в фантики продул на хлеб, и за обедом Бока справедливо его хлеб слопал. Все по чесноку.

– Смотрите, Галиночка Ивановна, ― снова заегозила Пипетка, ― ровно немтырь молчит. Это он Вас дозоряет, досадить хочет. ― Отвечай Николаев, тебя взрослые спрашивают.

– Это ты что ли взрослая? ― наконец не выдержал Бока, ― ябеда-корябеда. А кто вчера фартуком стол обтирал, а?

Пипетка вспыхнула, зашлась в злобе, подскочила к Боке и огрела его по спине.

– Гальванна, а Пипетка дерется, так, что, теперь её в чулан вести? ― справедливо поинтересовался Васька.

– Николаев! Молчать! Лапшина, сядь на место. Куликов, хватит малевать на газете. Все сели по своим местам, ― наконец-то прекратила детский балаган воспитательница.

Васятка занял свое законное место, жалко посмотрел на стремительно темнеющее окно, скучно почесал пузо и уныло взял в руки бесколесый деревянный паровоз. Значит, сегодня мамка за ним снова не придет. Ее вчера вызвали на работу, в поезд. Она сказала, что на один денек ― только туда и обратно. Набрехала опять. Вот всегда так: на денек, туда-обратно. А сама умотает на три дня. Кондуктор она. Это слова Васька выучил вместе с бабкой Анисьей. Вспомнив про бабку, Васька снова загрустил по пуговице – вот напасть с этой пуговицей. И о еде затосковал. До ужина еще далековато, а обед провалился совсем.

Вчера на ужин дали много-много хлеба. Прасковья Григорьевна, директор сада, величественно вплыла в группу с большим подносом, на котором лежало несколько буханок черного хлеба.

– Дети, ― торжественно сказала она, ― сегодня у нас большой день. Можно сказать, значительный прорыв на трудовом фронте. Сейчас вы можете взять себе столько хлеба, сколько захотите, ― и… заплакала.

Странная такая: день значительный, праздничный, а она слезы льют. Хлеба – завались, а она разревелась.

Воспиталки резали хлеб, клали его на столы, снова резали, и снова клали. Детвора поначалу переглядывались, заворожено на хлеб смотрели, друг на друга косилась: не розыгрыш ли? А потом набросилась на блюдо и только в путь. Когда в рот уже не входило, стали про запас в карманы совать, но нянька Федя пресекла эти уловки окриком «Но-но, икру метать. Будет!». А утром снова дали по одному кусочку хлеба, и в обед тоже. А вот как на ужин снова праздник случиться?

Только он подумал о празднике, как в группу вошла Прасковья Григорьевна. Без подноса. Молча постояла у дверей, пристально, и как показалось с жалостью посмотрела на Ваську и кивнула Гальванне, приглашая к себе в кабинет.

К директорше без подноса Васька сразу утратил интерес, и они с Дрюхой принялись гонять по столу карандаши: это были танки. Сейчас Советские танки разбомбят вражеский эскадрон фашистских войск в лице Пипеткиной куклы.

На правах воспиталкиной любимицы Пипетка потрусила за взрослыми, но строгий взгляд директора вернул ее на место. Та опасливо посмотрела на Ваську, пометала взглядом по комнате, деланно вытерла руки об фартук и заголосила:

– Бабочка Феденька! А тарелочки уже ставить на столы?

Та подкат не оценила, фыркнула и двинула мимо ее с ворохом тряпок именуемых «полотенцами для персонала». Васька сразу смекнул: подслушивать пошла. Они же вместе с Бокой пододвинулись вплотную к Пипетке, уставились на нее с двух сторон, плотно сжали губы и замычали. Их мастерство доводить девчонок оценил бы сам инквизитор. Хиля подкрался на четвереньках сзади и заблеял дурным голосом, а в своем искусстве бякать на разные голоса, он по праву считался бесспорным виртуозом.

Пипетка съежилась на своем стуле, залилась пунцовой краской и крепко стиснула кулачки. Терпение ее закончилось, когда Ветка взяла ее куклу – ЕЁ КУКЛУ! Наглая Ветка не имела право прикасаться к ЕЁ СОБСТВЕННОСТИ! Ну, держитесь все! Ну, она покажет кто здесь главный.

– Дураки, дураки! Ненавижу вас всех. Отдай мою Лялю, отдай, она моя, она не твоя, – визжала она под грохот барабана дурковатого Глебки, – я сейчас все про вас расскажу. Дураки, дураки!

– Лапшина, ты с дуба рухнула, что ли? Чего заблажила тут? А ну быстро в угол. Кому сказала? – гаркнула вошедшая воспиталка.

Ребятня открыла было рот в изумлении, а Пипетка и вовсе села на пол. Галина Ивановна как-то рывком подошла к Ваське, подняла его подбородок, внимательно посмотрела в глаза, и вдруг…погладила по голове.

– Горемыка мой. Поди, Васятка, Прасковья Григорьевна тебя кличет, – и, без перехода продолжала, – Лапшина, ты с чего сочинила, что кукла твоя? Игрушки общие, и сегодня весь день будет ей играть Владлена, а Боря с Андрюшей помогут бабе Феде накрыть на стол. А ты, Лапшина, бери свой стул и ступай в угол думать над своим поведением.

Мелкота в замешательстве смотрели на Галину Ивановну, переводили взгляд друг на друга, и впервые в жизни учувствовали в свержении и развенчании кумиров. Трон «любимицы-красавицы-умницы» превратился в обычный обшарпанный стул «ябеды-корябеды» в позорном углу группы.

Новые помощники, увенчанные лаврами баловней судьбы и собственной важностью, представительно окинули взглядом детвору. Борька вытер руки о брюки, и с чувством гражданского долга двинули они на сотрудничество с нянькой Федей.

Вася остановился у дверей директора, потоптался с ноги на ногу, почесал нос, закрыл глаза, снова открыл, вытер рукавом рот и робко поскребся в дверь.

– Заходи, Васятка, заходи, ― тепло встретила его директор. – Вот давай, на стул присаживайся. Расскажи мне о своем житье-бытье. Расскажи, как с мамой живете? Что кушаете дома? Много ли у вас хлеба? Куда ходите? Может в гости к вам кто-нибудь приходит? Дяденьки всякие ходят к вам? А не обижаю тебя они, может на улицу выгоняют? Тебе, наверное, на улице холодно? Мама тебя часто одного оставляла? Не бойся, мой мальчик, не бойся, все говори мне, ― печально глядя на мальчика, задавала и задавала вопросы Прасковья Григорьевна, не дожидаясь его ответов.

Пожилая коммунистка, пример для подражания всего коллектива, серьезная и правильная женщина, сейчас растерянно смотрела на мальчишку, и в ее глубоком взгляде, читалась тоска и скорбь всего послевоенного женского рода.

Васька посопел носом, попереварил вопросы и нагло спросил:

– А сегодня хлеба много дадут?

– Так ты хлеба хочешь? Федора, ― позвонила в колокольчик, которым всегда вызвала к себе персонал, директриса, ― Федора Дмитриевна, принесите хлеба молодому человеку. Я знаю, что по норме. Отдайте ему мою пайку.

Васятка аж зашелся от собственной смелости, и уже хотел дерзко расспроситься постного масла к хлебу, как бабка Федя, с красными заплаканными глазами, протянула ему огромный ломоть с пахучим маслом и крупной солью, положила ему руку на голову и кажется…перекрестила.

– Ешь, Васятка, ешь, – вздохнула Прасковья Григорьевна, – молчи и ешь. Можешь ничего не отвечать мне. Просто посиди, покушай и ступай обратно. Ты пока у нас побудешь. Мама очень долго теперь работать будет. Может бабушка приедет, с ней поживешь. А пока здесь останешься. Конечно, никто тебя никуда не выгонит. Здесь, здесь будешь, – словно сама с собой, и, убеждая себя в чем-то, говорила директор, – поел, вот и славно. Иди, Васятка, ступай в группу.

Ничегошеньки не понял Васька из этой директрисиной комбинации: вызвала, потренькала чегой-то, накормила по-барски и снова в группу спровадила. Эдак он согласен каждый день так жить. А видеть Пипетку в углу согласен больше, чем директрисин хлеб лячькать.

Но в группе снова все было по старинке. Гальванна уже простила Пипетку, и та занялась своим легитимным ремеслом – подхалимничать и угождать. Бока с Дюхой безжалостно разжалованы из нянькиных помощников, Ветка снова нянчила безволосую Дуньку, а Ляля сидела на Пипеткином стуле.

– Николаев, мой руки. Все уже помыли и ждут тебя. Тебя Прасковья Григорьевна отпустила? Ты ей все рассказал?

Он как-то полуутвердительно потряс головой, поиграл бровями и попятился к умывальнику. «Интересно, – думал Васька, – если бы меня директорша не отпустила, как бы я в группе оказался? Совсем эти взрослые уже зафинтились, никакой соображалки нет у них. Только бы Гальванна про хлеб не узнала, а то, как на ужине мой отнимет и директорше отнесет. Ведь та так и сказала: отдай мой. А теперь, поди, одумалась, и за моим сейчас нагрянет». Ну что же, решил он, все по чесноку – было ваше, стало наше.

Но вопреки ожиданиям, Прасковья Григорьевна на ужин не пришла. Когда опасения у Васятки улеглись, он неторопливо допихал в себя остатки ужина, допил настой чаги и почувствовал себя самым счастливым на планете человеком – от пуза! Ого-го, как набил сегодня утробу. Вот счастье привалило-то!

Темнеет осенью стремительно. Васька уже и к Прасковье Григорьевне затемно ходил, а после ужина Гальванна плотно закрыла тяжелые шторы, и по привычке оставшейся с войны, убрала все щелочки, чтобы ни капельки света не проникало на улицу. Зеленые покрашенные стены группы отражали свет от керосиновой лампы. Театр теней из детских голов, что гурьбой сидели за столом слушая сказку, из черпака, торчащего из кастрюли, и нависшей над всем этим огромным призраком воспитательницы, создавал таинственность, призывал всех разговаривать все тише и тише. А затем и вовсе позвал ко сну.

Ночью спалось тревожно. Кусачее одеяло, то норовило упасть на пол, то сбивалось у Васятки на голове. Горячая подушка не давала охладиться ушам, а те горели, словно в бане. Нянька Федя, не снимая своего вечного халата, похрапывала в углу на маленькой кушетке, иногда перемежая храп неясным бормотанием. Наконец мочевой пузырь позвал Васятку в отхожее место.

Тихо выбравшись из группы, он, было, направился в сортир, но тусклая полоска света из-под двери комнаты воспитателей, привлекла его внимание. Тихонько, не скрипнув ни одной половицей (опыт ого-го!) Васька подкрался к дверям.

– Ну, что, что ее толкнуло на это? Голод отступает, мальчонку в саду кормят, и в дом по карточкам можно отовариться. Стыд какой, ― хлеб воровать! Небось, продать хотела.

– Да брось ты, Тоня. Какое продать… Верно, мальца накормить собиралась досыта. Вон, они всегда есть хотят. А растут-то как. Им сейчас есть и есть подавай. Она всю войну одна его тянула. Цыган ее сгинул – не вдова, не солдатка. Брошенка. И дите еще украл у неё. Нет, что не говори, жалко мне ее. Бедная баба. Ох, бедные мы бабы, бедные.

За дверями раздались шмыганье носом и скрип половиц. Васька сиганул в уборную и стал быстро соображать. «Раз про цыгана говорят, значит, про мамку трут». Это откуда у нее хлеб взялся? Дома у них никакого лишнего хлеба отродясь не было. Разве, что бабка Анисья как-то привезла бубликов. Вспомнив про бублики, Васька зашелся слюной. Директрисин хлеб уже проскочил все подобающие сытости пороги, и лежал теперь приятным камушком в животе, а есть захотелось снова. А вдруг завтра его снова вызовут на допрос?! А что, он же ничего не сказал директорше. А если его за молчание так накормили, то завтра он расскажет ей все-все-все. А если мало будет ей, то и наврет что нужно!

Довольный собственной находчивостью, Васька юркнул в койку, и уже было собрался засыпать, как новая мысль закралась в голову. Как это «поживешь у нас» как это «никто тебя не выгонит»? А мамка? Она же за ним вечером должна прийти. Подождите, подождите… Чего-то здесь не так…

Васька присел на койке, поджал ногу (так всегда думается легче), закутался в одеяло и засопел. Сопение – первый признак усиленной работы мозга. Из всего услышанного сегодня выходило, что мамка и какие-то дядьки ели какой-то хлеб, и теперь Васятка будет сидеть в садике и мамке его не отдадут. Значит и мамка, и Васятка сегодня от пуза наелись хлеба, и за это теперь они не увидятся долго-долго. «Долго-долго» в Васькином понятие было … ну, эдак так… ну, долго короче. По щеке текли слезы, пятки, не прикрытые одеялом, стыли, спина чесалась от сукна. Себя стало жалко. Жалость рвалась наружу в виде плача, самозабвенного припадка. Васька уже взахлеб размазывал по лицу слезы и сопли, а спасительное утешение так и не наступало ― ничего не слышащая нянька спасла на своей кушетке, закрывшись с головой. Наконец ему стало невыносимо одному бороться со своим горем, и подбежав к бабе Феде он со всего маха вдарил ей по одеялу.

– Куды, куды идтить-то? Ой, ничего не пойму. Чегой ты ревешь-то? От, дурной. Забирайсь ко мне, нагрею тебя.

– Няня, а пошто мамка хлеб без меня с дядьками ела? И теперь не придет за мной. Пошто, нянь Федя? – тоскливо и обреченно тянул Васька.

– Не ела она, не ела. Это кто ж тебе такое наговорил-то? Давай, лезь ко мне. У меня здесь тепло, жарко даже, а у тебя вона, все пятки ледяные.

Нянькина жаркая норка манила Васятку, завлекала в свои недра. Тот немного похныкал еще и робко полез туда. Няня Федя прижала его к себе, накрыла теплым одеялом и замурлыкала:

Спи Васятка кроха,

Не кусает ли блоха?

Как мы блошку убьем

Васе шубку сошьем.

Васе шубку сошьем,

К бабе в гости отведем.

Баба Васю не узнала

Сковородничком погнала.

А аа ааа а, не кусает ли блоха?

Васька уже было открыл рот для нового рева – пошто еще и бабка его погонит каким-то сковородничком, а няня уже храпела себе по новой. Да и Васятка смежил веки, и ночь, наконец, угомонила его.

Утром в группе уже командовала другая воспиталка, Алевтина Николаевна. Ее Васятка любил, да и все детки радовались ее приходу. Они все были ее любимчиками. Пипетка в этот день недовольно поджимала губы, брезгливо отходила в сторону, а ее Ляля становилась всеобщей.

Живая и задорная Алевтина Николаевна, не стесняясь, на прогулку с ребятами, натягивала поверх юбки огромные штаны, отчего ее и так округлая фигура, становилась похожа на добродушную медведицу. Она играла с детками в вышибалы, зимой лепила снежную бабу, каталась с ними с горы, и, конечно же, пела с ними про «дедову бороду». И не только про бороду, но и про «веселое звено» и «ветер».

– Афталина Колаевна, а Афталина Колаевна. А мы сегодня про печурку петь будем? ― радостно встретили ее ребята.

– И про печурку споем, и про костер тоже. А еще сегодня будем игрушки на елку делать. Сейчас баба Тося вытрет полы, а мы пока пойдем на улицу, воздухом дышать будем. Сегодня командиром батальона назначается… ― она с хитринкой обвела взглядом группу, ― назначается…Василий Николаев! ― торжественно заключила Алевтина Николаевна.

Преисполненный собственной важности Васятка, зорко следил за ходом одевания ребят. Особенно хотелось к Пипетке поприставать, но аккуратная задавака все делала прилежно, и никак не хотела давать повода для Васькиного командного голоса. Вот ровно издевалась над ним. «Коза, тоже мне» подумал Васька. Дурковатый Глебка, как всегда, боты одел на «коровью» ногу, перекрутил шаровары, и блаженно улыбался на лавке. Васька по-взрослому сурово глянул на него, стянул валенки, переобул, а про шаровары подумал – и так сойдет. И к Пипетке подошел:

– Давай, чулки показывай. Не ровен час, на прогулке сползут, лечи тебя потом.

– А вот и нет! Ничего я тебе показывать не буду. Не имеешь права такого.

– Имею. Я сегодня командир.

– Командир полка, нос до потолка, ― съязвила Пипетка и показала Ваське язык.

– Щаз как вмажу за неподчинение, ― раздухарился Васька.

– А вот вмажь, вмажь, попробуй только! Ага, трус-трус белорус, на войну собрался, как увидел пулемет сразу о***ался!

– Афталина Колаевна! А Пипетка ругается всяко. И не подчиняется командиру. Давайте ее в группе оставим? ― совсем разошёлся Васятка.

– Ну, нет, братцы, мы так не договаривались. А если на нас враг нападет, мы что, будем друг с другом отношения выяснять? На фронте знаете, как друг за друга стояли. Ого! А мы? Эх, вы, бойцы невидимого фронта.

– А чего она не слушается? Я ее форму только проверить хотел…

– Все. Отставить разговоры. Сегодня батальон остается без командира, ― сурово пригвоздила она. ― Он ранен. И сейчас Света Лапшина окажет ему первую медицинскую помощь и выведет его из боя: на прогулку – под руку.

Такого позора Васька стерпеть не мог. Он сорвал с себя шапку и заголосил дурным голосом.

– Ого, да Николаев серьезно ранен, значит он сегодня гулять не идет. Сейчас батальон отправиться на разведку, а Василий в группу. Ему не мешало бы отдохнуть как следует.

Вот это поворот! Вот это унижение. Вот это Афталина Колаевна отмочила. Пока Васька пережевывал свой позор, Пипетка втихаря еще раз показала ему язык, а он ей кулак. Ну, Пипетка, берегись. Ну, будет тебе, будет… А что будет он пока не решил.

Няня Тося возила по полу мокрой тряпкой и заунывно мычала какою-то песню. Васятка взял деревянный танк, солдатиков, разложил свое богатство на столе и приготовился быть командиром танковых войск. Единоличное командование сегодня не радовало его, а наоборот нагоняло тоску. Хотелось на улицу, хотелось домой и хотелось… сахарину. Утренняя каша пролетела со свистом. Сегодня за завтраком, они играли в минеров: кто быстрее съест кашу, и найдет на дне тарелки рисунок. Каша уничтожена за две минуты, тарелка вылизана хлебом, рисунок найдет, игра закончилась. Даже вкус чая с сахарином уже выветрился изо рта. И только слюна теперь от воспоминания текла все гуще.

– Чего ты, горе луковое, гусаком давишься? На-ко тебе, погрызи чутка, вот, ― протянула няня Тося вожделенный сахарин Васятке.

Тот, не веря в свое счастье, опасливо протянул руку, взял в руку драгоценность и вдруг… снова разревелся.

– Не реви, малец. Тебе сейчас нельзя плакать. Взрослей теперяча. Силы береги и молись за мамку. Ей сейчас тяжело, сурово ей теперяча. А ты будь сильным, как папка. Да, чего это я говорю, какой у тебя папка? И все равно, ― прикрикнула она, ― не вой. Держи себя мужиком. Жуй, давай. Вкусно будет.

Васятка лизал сахарин и пытался не дать себе слабинку. А только дай, дак все во рту окажется сразу. И все. И снова-здорова. Теперь он решил твердо воспитывать в себе силу воли и пыжился с толком лизать сахарин. Только про мамку снова не понятно.

– Баб Тось, а чего мама не идет ко мне?

– А я почем знаю? ― отвела глаза та, ― ну, не идет и не идет. Надо будет, придет. Или бабка за тобой явится. Куда они денутся.

По тому, как тянула няня, Васятка еще больше утвердился в своих горестных подозрениях.

С улицы донесся рев. Группа возвращалась домой. Голосила Пипетка. Оказывается, она поскользнулась на улице, и со всего маха вдарилась об угол скамейки. Вот счастье-то! Ревёт как корова! Здорово! Так этой задаваке и надо. Это из-за нее Васятку из командиров разжаловали. «Ля-ля-ля» запрыгал он на одной ножке.