Молчи и не оглядывайся

ГЛАВА 1. ИЗ МОСКВЫ ДОМОЙ

Если ты оказался у Двоедушника на пути, беги, не оглядываясь, и ни в коем случае с ним не говори. А коль скоро обернешься на него да заговоришь, в тот же миг ты погубишь душу свою, и станешь как он и, а может и хуже, и будешь вечно ты скитаться по лесам, ища, как бы утолить непомерную жажду свою.

Это я запомнила с детства хорошо, потому как бабушка часто мне о нем рассказывала. Конечно, в моей родной Мезени были и другие пугалки для непослушных детей, но бабушка всегда рассказывала мне именно об этом непонятном Двоедушнике, и я так боялась, что подолгу не могла уснуть и успокаивалась только когда ранний рассвет тёплой летней ночи наконец заглядывал ко мне в окно. Спустя годы даже это я вспоминала с теплотой. Думаю, это довольно естественно – через время помнить только хорошее, особенно если речь идет о доме. Я знаю, что многие мои ровесники не разделяли тоску по родным местам, но сама я, даже уехав, никак не могла перестать испытывать чувство неглубокой, но очень эмоциональной ностальгии.

Теперь же, когда я наконец возвращалась, глядя в замерзший иллюминатор узкого самолёта Москва – Архангельск, я думала только о том, что лучше бы я навсегда забыла Мезень, потому что приехать туда по такому случаю было ещё больнее, чем не приезжать вообще.

Бабушка ушла из жизни быстро и очень неожиданно. Не могу сказать, что она была достаточно стара или больна для смерти, наоборот, всегда была бодра и в хорошем настроении. Она вела даже более активную жизнь, чем я: много путешествовала на машине, с которой отлично справлялась в свои семьдесят четыре года, достаточно легко осваивала технологии и вообще жила свои лучшие пенсионные годы. Мы часто созванивались, и она не раз признавалась, что сейчас происходит лучшее время в её жизни. Теперь, когда её не стало, я много думала о том, было ли всё это правдой. Действительно ли у неё всё было хорошо или она что-то от меня скрывала? Теперь я никогда не могла это узнать.

Мама со мной не поехала. У них вообще были странные отношения. Я точно знала, что они любили друг друга, но и прекрасно понимала, почему они не общались: обо мне бабушка заботилась так, как никогда не заботилась о маме. Думаю, это было просто от незнания, а когда родилась я, опыт уже имелся. Но может быть, дело и в том, что с возрастом люди становятся сентиментальнее. Я не осуждала маму, хотя и не понимала её. Я думала о том, хотела ли сама бабушка, чтобы она приехала, и каждый раз мне казалось, что хотела. В мамино положение я, конечно, старалась войти – как-никак через месяц у неё была запланирована свадьба, а жениться в Москве, даже если это не сезон, всегда было невероятно сложно и затратно. Всё же, она отправила со мной приличную сумму денег на достойные похороны. Она откладывала их как раз на подобный случай, и в итоге я согласилась с тем, что такого жеста уважения будет достаточно.

Дорога до Мезени была недолгая, но очень утомительная. Казалось бы, два часа из Москвы до Архангельска, из него часик Арктическими авиалиниями до Лешуконского, название которого никто из моих знакомых не мог выговорить с первого раза, и уже оттуда на такси ещё два с половиной часа. Вроде бы не так уж и много, однако уже на прилете в Лешуконское я была выжата, как лимон. Раньше в Мезень летали прямые рейсы из Архангельска, и они были последним, что связывало меня и маму с этим местом. С тех пор, как наш аэропорт закрылся, мама больше ни разу не приезжала. Я же старалась ездить хотя бы раз в год, но реалистично получалось раз в полтора.

Выходя из старого двухэтажного аэропорта в Лешуконском, я сразу увидела вдалеке человека с табличкой 'Алиса Новик'. Легкая улыбка тронула мои губы: хоть что-то в этом мире оставалось неизбежным.

Я подошла к полному, улыбающемуся во все двадцать девять зубов мужичку. Вавля никогда не менялся, и это каждый мой приезд радовало меня всё сильнее. Он был невысок и по комплекции походил на немного недоваренный пельмень. Улыбка делала его щеки ещё шире, а глаза – ещё уже.

– Ань торова, Алиса! С каждой годой ты всё прекраснее! – мы с Вавлей крепко обнялись и пошли к его машине. Она, как и сам Вавля, не менялась так давно, что ездить на ней каждый раз становилось всё страшнее. Но я хотела, чтобы меня забрал старый друг.

Вавлик, как его называли в области, был ненцем и по-русски говорил понятно, но безграмотно. Он мог бы легко научиться, потому как был очень умелым и смекалистым, но просто не хотел. Ему, видите ли, так больше нравилось.

– Ты надолго к нам, ня? – спросил Вавлик, загрузив мой небольшой чемодан в багажник. У меня на коленях стоял ещё рюкзак, который выглядел весьма внушительно, будто был с половину меня.

– Я думала на пару недель, – ответила я вовлеченно, хотя и чувствовала себя немного абстрагированной от происходящего.

– Э-эй, это разве время! – Вавлик махнул рукой, когда мы уже отъехали от Лешуконского и въезжали в бескрайнюю тундру. – Однако раньше ты много приезжала! Когда летом, когда белые ночи, хоть на хаер бы смотрела, а так, почти всё время ночь уже, эх!

– Возможно, я и задержусь, – успокаивала я его с большим сомнением, потому что в Москве меня ждали дела, и если заочная учеба не сильно препятствовала мне остаться здесь подольше, то работа всё-таки тянула назад. Да и честно, я не была уверена, что интернета в Мезени будет достаточно для моих онлайн лекций. – Хоть снег увижу, а то, думаю, в Москве его и под Новый Год не будет.

Два часа пустой дороги очень воодушевили меня, и где-то в середине поездки я даже немного поспала. В самолётах у меня этого сделать не получалось, а подъём был очень ранним. Но чем ближе я была в городу, тем сильнее ощущался мой внутренний мандраж, и даже сквозь сон я чувствовала его нарастание. Незадолго до приезда я окончательно взбодрилась и с большим интересом рассматривала окрестности. Вокруг города была достаточно обширная лесистая местность, что было очень необычно для нашей области, но это всегда мне очень нравилось: я чувствовала себя особенной и как будто защищенной лесной стеной от других людей.

Когда мы въехали в город, моё сердце на секунду замерло. Не только от того, что я вернулась домой, но и потому что теперь осознание смерти бабушки стало куда более ясным. Когда я была далеко, я, конечно, скорбела, но большое расстояние притупляло печаль. Я не была в отчаянии: несмотря на тёплые отношения, мы никогда не были достаточно близки. Однако, воспоминания о бабушке у меня всегда оставались самые светлые, и сейчас, когда я уже была в Мезени, они начали ощущаться тоскливо и болезненно.

Вавлик остановился напротив старенького, но ухоженного двухэтажного дома. Я расплатилась с ним, но он принял только половину суммы и поехал, как он сказал, по важным делам. Скорее всего, это означало поездку на рынок к своей подруге Еле.

Пока мы ехали, уже стемнело. Темень стояла такая глухая, что тусклый свет из окон дома ощущался просто кусками света в бездне, которые никак не помогали ориентироваться. Снега пока было очень мало, и он совершенно ничего не отражал. На нашей улице сломался фонарь. Наощупь я достала из внутреннего кармана дубленки телефон и включила фонарик. Только с ним я смогла дойти до подъезда и зайти в дом.

Ключи от бабушкиной квартиры у меня были, но дверь была не заперта. В этом доме все друг друга знали, и потому я не сильно об этом беспокоилась. Всё же я проверила все шкафы и под кроватями в комнатах для надежности. Всё здесь было как всегда. Квартира была уютной и чистой, и хотя в ней пахло старостью, и ремонт уже давно был не актуален, я чувствовала себя очень комфортно.

Я прошлась по комнатам, разглядывая вещи. Помимо похорон я хотела разобраться с имуществом, которое бабушка завещала маме и мне. Что-то я планировала просто выкинуть, но я надеялась найти что-нибудь особенно ценное, что напоминало бы мне о детстве, проведенном вместе.

На деревянном шифоньере во всю стену гостиной стояли книги, вязанные игрушки и фотографии. Там была маленькая мама со значком октябренка, была их с папой свадьба, была я-дошкольница, и даже недалеко стояла фотография молодой бабушки. Я остановилась около неё. Мы были совсем не похожи. В отражении шифоньера я увидела свои кудрявые каштановые волосы, длинный нос и в меру пухлые губы. Даже глаза у нас отличались: у бабушки были глубокие и тёмные, а у меня – голубые.

Я не могла сдержать чувств, и тихие спокойные слезы неспешно поползли по моим щекам. Я скучала по бабушке. Конечно, я знала, что легко буду жить без неё, и всё же хотелось с ней. После того, как я впервые переночевала бы в этом доме одна, мне предстояло пойти в больницу. В Мезени не было морга, но и люди здесь умирали нечасто. Бабушка лежала в хирургическом отделении уже два дня, но соседи предупредили врачей о том, что я приеду.

Больше мне думать об этом не хотелось. Хотелось только поскорее принять душ и завалиться спать, что я благополучно и сделала.

Последние годы мне плохо спалось. В старшей школе я засыпала мгновенно, как только голова касалась подушки, но в студенческом ритме жизни, ещё и совмещая с работой, в моей голове всегда роилось столько мыслей и планов, что я теряла покой.

Когда я гостила у бабушки, выезжая из душного города в относительно чистый и прохладный воздух, конечно, мне спалось лучше. Хотя были и нюансы, например, Двоедушник, которого я боялась так, что иногда и вовсе не смыкала глаз, а если и получалось ненадолго задремать, то яркие резкие сны всё равно выдергивали меня из покоя. Мне вообще часто снились неприятные сны. Не могу сказать, что они были кошмарными, иногда они вообще меня не пугали, но часто я просыпалась со сводящим чувством глубокого напряжения где-то в руках и в горле.

Когда я проснулась в бабушкиной квартире теперь, липкое ощущение тревоги, как и всегда, было рядом. За окном уже было светло, что во время приближения полярной ночи значило, что я безбожно проспала и опоздала.

К моей радости, которая была в пределах допустимого в сложившейся ситуации, врачи тоже меня помнили. В Мезень практически не приезжали туристы, не селились новые люди и почти никто не возвращался. Меня же всегда ждали и потому делали поблажки. Администратор, чье имя я к своему стыду забыла, на просьбу увидеть бабушку, сочувственно кивнула и помахала кому-то за моей спиной.

– Перескоков! Проводи девушку в хирургию, к Новиковой.

Знакомая фамилия заставила моё сердце пропустить удар. Я обернулась так резко, что пришлось сделать шаг вперед, предотвращая падение. Поспешная неловкость, должно быть, руководила и Перескоковым, потому что мы столкнулись, больно ударившись носами друг об друга.

– Алиса! – его голос был радостным и смущенным одновременно. – Ради Бога, извини!

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на человеке, взволнованно стоявшем передо мной. Это был Миша. Мой горячо любимый друг Миша!

– Ничего себе! – изумилась я громко и сразу же осеклась, услышав, как администратор недовольно цокнула. Миша поспешил увести меня в коридоры, к хирургическому отделению. – Перескок, ты уже работаешь? Я думала, тебе ещё год учиться! А ты уже этот, как его… Ну как в сериале…

– Интерн, – подсказал мне Миша и мягко улыбнулся. Я была чересчур воодушевлена, хотя и старалась сдерживаться. Просто я была настроена на тяжелый день в тишине и одиночестве, но с самого утра встретила человека, с которым прошла очень многое. Интересно, думалось мне, часто ли он меня вспоминал? Скучал ли по мне? – Я рад тебя видеть, Алиса. Если я могу тебе чем-нибудь помочь в этом… Ну, во всём этом, смело обращайся.

Я не знала, чем конкретно можно было мне помочь, но была согласна на всё. Решать сложные взрослые вопросы я умела, но мне не хотелось нести этот крест в одиночку.

– Спасибо, – растерянно сказала я, подходя к тяжелой двери. За ней должна была лежать моя бабушка. Я глубоко вздохнула.

– Я подожду тебя здесь, – сказал Миша, – когда выйдешь, если будешь в состоянии, я могу помочь тебе оформить бумаги для похорон.

Я ничего не ответила, только кивнула ему с благодарностью и вошла в комнату. Это была отдельная маленькая комнатушка с очень холодным воздухом. Бабушка лежала посреди неё на белом столе. Она выглядела совершенно спокойной, и мне даже казалось, что она слегка улыбается. Глядя на неё, я чувствовала, что она ни о чем не жалела. Мне казалось, что она была готова и приняла свой конец спокойно. Мне сказали, она умерла во сне. Что ж, тем лучше. Никаких страданий. Просто ты есть, а на утро тебя уже нет. Я была рада за бабушку, ведь ей повезло даже в смерти.

Когда я вышла обратно в коридор, Миша ждал меня, облокотившись на стену. Увидев меня, он вскинул рыжие брови и выпрямился.

– Ну как оно? – спросил он просто. Я подошла к нему и прислонилась к стене рядом.

– Странно, – просто ответила я. – Мне грустно, но и легко. Мне кажется, бабушка жила отличную жизнь. Думаю, это главное.

– И правда, – Миша потёр шею и поправил овальные очки. – Всё равно соболезную. Ты как, готова заняться бюрократией?

Я умела работать с бумагами: жизнь меня вынудила. Но сейчас в моей голове не умещались сложные слова, и мне хотелось всё упрощать. Основной задачей интерна Перескока, как оказалось, было просиживание штанов за бесконечными отчетами и упорядочением медицинских карт. Не удивительно было, что ему была приятна любая компания. Поэтому, когда мы сидели в кабинете администрации, и Миша печатал необходимые мне документы, он особенно воодушевленно поддерживал разговор.

– Я не видел тебя с позапрошлого года, – сказал он беззлобно, – всё дела, да?

– Да, наверное, – в целом, это не было неправдой. В Москве я действительно совмещала работу с учебой, но по большому счету, если честно, ничем не занималась. После школы я сразу поступила на заочку, чтобы пойти работать, и, сменив три кофейни как бариста, два косметических магазина как консультант и даже немного побыв визажистом, я наконец остановилась на скучной, но стабильной работе. – Я сейчас вообще в СММ пошла. Это, конечно, не предел моих мечтаний, но… Платят в целом неплохо, да и общаются уважительно. Я там единственный зумер!

– Это здорово! – Миша всегда это говорил, когда вовлекался в активное слушание. – Но а что тогда предел?

– Что-то?

– Мечтаний. Ты сказала, что сейчас твоя работа это не предел мечтаний. А что же тогда?

Вопрос не поставил меня в тупик, но мне не хотелось говорить на эту тему долго, и я замешкалась. Когда я говорила об этом, чувствовала, что не состоялась, и мои московские надежды не оправдались. А это означало, что, возможно, я зря уехала из Мезени.

– Я бы хотела быть телерепортером, – я отмахнулась, словно это было не так важно, но сердце, услышав сокровенные слова, всё равно взволнованно ёкнуло. – На каком-нибудь, ну знаешь, интересном канале. Типа на криминальном там, или на спортивном…

– Звучит в целом выполнимо, – Миша пожал плечами и принялся проставлять печати на листах. – Может, надо речь немного подтянуть, и все дороги, как это говорится, открыты.

– Я чисто разговариваю, – возразила я и постаралась дерзко ухмыльнуться, – просто близким мне нечего доказывать.

Перескок поднял на меня тёмно-карие глаза, и от линзы его очков отскочил солнечный зайчик, который тут же исчез, когда Миша в меру удивленно покачал головой.

– А разве мы ещё близки? – спросил он всё так же по-доброму и, усмехнувшись, протянул мне бумаги и ручку. —Распишись вот тут, вот тут и ещё вот здесь.

Я расписалась, где он показал, молча. Сложила все документы в ровную стопочку и посмотрела на него, стараясь выглядеть загадочной.

– А разве ты не хочешь?

Как же нелепо, должно быть, это выглядело со стороны! Моя тушь, как выяснилось позже, потекла, когда глаза слезились от холода, а волосы на макушке были наэлектризованы и непривлекательно спутаны. А моя челка! Ни о какой укладке, конечно, речи не шло, и потому она торчала вперед, словно козырек от кепки. Но самым нелепым было то, что Миша мне не нравился, и мои попытки быть кокетливой и загадочной были ничем иным, как просто развлечением от скуки, потому как Перескок смешно смущался.

– Хочу, – вдруг неожиданно уверенно ответил он. – Я заканчиваю в шесть. Встречу тебя у твоего подъезда и сходим выпить кофе, если ты не возражаешь.

Я была потрясена и заинтригована. Кажется, я много чего пропустила, пока отсутствовала.

– Что? – тупо переспросила я, хлопая глазами.

– У нас год назад открылась очень достойная кофейня. Там теперь почти вся молодежь тусуется и всякие деловые дамы.

– Да.. Давай, да, хорошо, – ответила я, словно пугливая школьница. Твёрдость Миши застала меня врасплох, и я никак не могла ему отказать. Да и как можно отказать человеку, который был моим, не побоюсь этого слова, замечательным бывшим?

ГЛАВА 2. МЕСТО ВСТРЕЧИ ‘ФИМАСИМА’

Чего я точно не ожидала от холодного ноябрьского вечера в Мезени, куда я вообще-то приехала проститься с бабушкой, так это свидания. Вернее, свиданием это, конечно, никто не называл, да и пожалуй это было бы неуместно и даже бестактно, но я не могла перестать об этом думать.

До нашей с Перескоком встречи было ещё несколько часов, за которые я должна была успеть сходить в ритуальное агентство, заглянуть к местному священнику и обсудить с нотариусом вопрос наследства. А после всего этого ещё нужно было вернуться домой и подобрать что-то более-менее нарядное на вечер. Я не собиралась задерживаться здесь надолго, хотя обратные билеты ещё не брала, и потому мой гардероб состоял всего из одних джинс, двух свитеров, трех футболок и одних подштанников.

Осознание собственной непривлекательности сопровождало меня, пока я безвольно таращилась в распахнутый скрипучий шкаф с пыльными платьями бабушкиной юности. Она всегда оставалась в хорошей форме, хотя, конечно, уже и не могла носить свои советские наряды с прежним комфортом, вещи хранились в этой квартире десятилетиями. Что-то из этого носила моя мама, что-то даже успела надеть я. Хотя я и не разделяла интерес моих ровесников к советской эстетике, платья действительно были симпатичными, и мне было нетрудно выбрать из них что-то, что подчеркнуло бы мою миловидность.

Серо-голубая юбка тёплого шерстяного платья возилась по мокрому от уличной грязи полу, когда до выхода оставалось всего пять минут, а я решила, что мои дутые грязно-коричневые сапоги никак не подойдут к получившемуся образу. Сапоги в этой квартире оказалось найти сложнее. Я точно знала, что у бабушки была красивая и тёплая обувь, но ни у двери, ни в шкафу прихожей я её не находила. Так что, наприседавшись к не оправдавшей ожиданий обувнице, я переключилась на коробки, надменно поглядывающие на меня сверху шкафа. Достать их, просто протянув руки, я даже не стала пытаться: мой рост быть, что называется, метр с кепкой, и потому унижаться было заведомо провально и вообще бессмысленно.

Я сбила две коробки металлической ложкой для обуви в надежде, что передо мной упадет несколько пар утонченных сапог, но вместо этого со шкафа на меня обрушилось всякое мелкое барахло, украшенное комками тёмной пыли и ароматом отдаленно напоминающее что-то очень давно заплесневевшее. Теперь по всему коридору был разбросан мелкий хлам и пара потёртых книг. Одна из них успела привлечь моё внимание кожаной обложкой и, вроде бы, золотой надписью, но времени на негодования и уборку уже не было: я уже начинала немного опаздывать. Шустро впрыгнув в свои сапоги, я спешно выбежала из квартиры, уже по дороге заталкивая шарф под тяжелое пальто.

Бежать по лестнице я не рискнула: ещё не дай Бог подвернула бы ногу и непременно бы взмокла, суетясь в слоях одежды в помещении. Так сильно беспокоясь о своем внешнем виде, я всё никак не могла перестать думать о Перескоке. Это было бы и странно, не думать о человеке, с которым провел столько лет вместе. Мы были друзьями ещё со школы, и по сей день я любила его той же трепетной и тёплой любовью, какая обычно складывается у друзей, проживших вместе жизнь и ставших ближе, чем родня. Всё же было бы глупо отрицать, что мои мысли занимало только лишь это. Целых три долгих года мы встречались. Причем не просто встречались: Миша стал моей первой любовью. Из песни, как ни крути, слов не выкинешь, и после разрыва между нами, конечно, появилась неловкая недосказанность, хотя мы и сумели остаться друзьями.

В этом всецело была заслуга Миши. В нашей паре именно он обладал достаточным количеством эмоциональной компетенции, чтобы говорить о сложных вещах мягко. На самом деле, он вообще был очень хорошим человеком, хотя именно я решила его бросить. Он был добрым и вежливым, ненавязчивым и почти всегда заботился о моём комфорте в отношениях. Была только одна загвоздка: с такими парнями обычно только дружат. Меня тянуло к нему сильнее, когда он был мне просто добрым другом, чем когда пытался казаться мужчиной. Он был лишен харизмы, не был романтиком, а слова его звучали скорее как заученные правильные ответы, будто скрипт, на который он ориентировался, утешая меня, проявляя восхищение или даже конфликтуя. Всё же он был замечательным человеком. Когда я была его девушкой, мне было по-настоящему хорошо и спокойно, но в то же время невообразимо, неописуемо скучно. Как не было никаких киношных драм, так не было и громких красивых жестов. Миша куда больше походил на робота, чем на страстного любовника, но всё же он оставался моей первой любовью, а такое, как известно, не забывается.

– Прости, что задержалась, – отдышавшись, сказала я, подходя к Мише. Он, как мы и договаривались, уже ждал меня у подъезда.

– Да ладно, – он отмахнулся и повел меня к набережной, – дело обыденное. Ты всегда опаздывала, это не так уж страшно.

– Это да, – кивнула я, опустив глаза вниз. Я слышала в этих словах упрек, хотя и знала, что моих друзей уже давно перестала раздражать моя несобранность. – Как ты вообще? Ну, то есть, как у тебя всё в жизни, я поняла, но просто типа, как дела? Как ты себя чувствуешь?

Мне было трудно задать конкретный вопрос. Было очень интересно узнать, чем Миша жил сейчас, и каким он стал человеком, но я не понимала, что же такого мне нужно было спросить, чтобы он стал не только расспрашивать обо мне, но и глубже делиться о своей жизни.

– Да нормально, – Перескок пожал плечами. – Не жалуюсь. Не знаю, всё в порядке. Работа моя мне нравится, а так, из интересного… Ну вот, на гитаре учусь играть.

– Да что ты! – от радостного изумления я даже немного подпрыгнула. Мы уже шли по тихой набережной, и люди, прогуливавшиеся там же, покосились на меня. Должно быть, и голос у меня стал слишком громким. Ну вот любила я музыкантов и не смогла с собой совладать. – Я тоже ведь играю, помнишь? На гитаре, и вот ещё теперь на барабанах немного!

– А поёшь?

– Да, но пока не практикуюсь, – я пожала плечами. Миша всегда говорил, что я здорово пела, и это было правдой, но не могу сказать, что была талантлива. У меня точно была к этому предрасположенность, с которой я, однако, мало что делала со средней школы. – Хочу подкопить на нормального репетитора.

– Понятно, – шаблонно ответил Перескок и остановился напротив кирпичного одноэтажного дома, из окон которого слышалась приятная ненавязчивая музыка. – Мы пришли.

Я оглядела здание. Оно было просто одним из семи таких же, стоящих шеренгой вдоль реки. Все эти дома были либо сувенирными лавками, либо барахолками, был одноэтажный торговый центр и даже дом культуры. Было две приятных столовых, куда мы обычно заходили после школы. Теперь же на одном из таких домов светилась расписная табличка 'Фимасима'.

– 'Фимасима'? – спросила я с непониманием. – Не уж то это те самые Сима-Фимки?

Сима-Фимками мы называли одну особенно раздражающую парочку в старшей школе. Они были на пару лет старше нас и вели себя так, словно учились не в единственной мезенской школе, а в каком-нибудь американском кампусе. Фима и Сима расставались каждые две недели, громко ссорились и показушно сходились. Они любили драму, но, повзрослев, ко всеобщему удивлению смогли сохранить отношения и даже сделать их более-менее здоровыми.

– Те, те, – Миша придержал мне дверь, и мы вошли. – Фимка, конечно, пытался устраивать всякие темки, но тут в кои то веки упертость Симы их спасла. Так что да, теперь у них своя кафешка.

– Выглядит, как идеальное место для эстетик-инфлюенсеров, – мы уселись за небольшой столик у входа: остальные места были заняты. Конечно, от уличной слякоти здесь было грязновато, но всё же светлая и мягкая обстановка вокруг, добрая музыка и узорные ковры обеспечивали по-настоящему тёплый и уютный антураж.