Колхозник Филя

Глава 1

– Фирма горы-ы-ть!!!.. – что есть мочи кричал разнорабочий МТФ-1 Иван Марченко с крутого бугра, откуда нежившееся в весеннем тепле село было видно как на ладони.

– Фирма горы-ы-ть!!!..

Ни дать ни взять, какой-то злой рок витал в конце 60-х годов 20 века над передовым колхозом «П…» Нехаевского района Волгоградской области, где прочным костяком были потомки давних малороссийских переселенцев.

Через год, знойным летним днем, – с выносного двигателя вдруг запылала утопавшая в желтом пухе опилок колхозная пилорама; сгорела дотла, со всей древесиной и оборудованием. Огонь пытались затушить, передавая от ближайшей колонки по цепочке ведра с водой, – но все тщетно. Сын директора школы, десятиклассник, на виду у всех геройски пробился к горящему мотору и плеснул ведро воды прямо в топливный бак, – но в ответ, словно злой джин, упрямо взметнулся шипящий столп пламени, едва не поглотив смельчака.

Следующим в эту тесную очередь губительной напасти судьба негостеприимно поставила завернувшего в хозяйство с демонстрационным визитом доселе невиданного стального богатыря: новенький чудо – трактор «Кировец»; его серая «шаровая» краска еще источала свежий запах. И по злой иронии судьбы сгорел этот новоявленный покоритель степей, уныло зияя обуглившимися зубьями решетки радиатора, также средь бела дня, на глазах у многочисленных зевак, и аккурат напротив правления колхоза.

В отчаянии парторг даже начал подозревать, не живут ли где-то поблизости ведьмы, а потому выдвинул идею засадить центр села осинами.

Между тем, черный осадок пожарищ постепенно развеялся ветром новых трудовых свершений, и с утра октября месяца 8-го числа 1969г. в местном Доме культуры, как и прежде, состоялось торжественное собрание по случаю Дня работников сельского хозяйства (кто боится огня, – тревоги напрасны: в этот раз, слава Богу, все обошлось без пожара).

Председатель колхоза, – невысокий и справный, будто одетый в цивильный костюм пестун, – с бурой трибуны из покрытой лаком фанеры гулко тараторил дежурный доклад про растущую урожайность, внушительные привесы, солидные надои и прочие угодные крестьянскому слуху достижения. В ту же пору колхозники, двигая от нетерпения ногами, ерзали на дерматиновых сиденьях нового, с дощатым под уклон полом, кинозала в ожидании финала этой нудной ассамблеи.

Спустя какое-то время, – одним оно показалось вечностью, другие же, – особенно, кто сидел рядом с молодыми на вид колхозницами, – напротив, даже сожалели, что так скоро закончился его ход, – но, как бы там ни было, наконец, – к радости первых и пущей досаде вторых, – прозвучало: «на этом официальная часть закончена». Председатель, поставив на попа стопку листов доклада, напоследок, – как «аминь» после проповеди, – облегченно стукнул ею по трибуне, зал одобрительно загудел, раздались громкие аплодисменты, – то ли в одобрение доклада, то ли в честь его долгожданного окончания, – и полусонные колхозники жадно потянулись к выходу. Некоторые счастливчики под завистливые взгляды совали в самые потаенные закоулки карманов заслуженно полученные денежные премии; другие, выйдя в фойе, с радостным интересом вертели в руках ценные подарки: престижные фотоаппараты «Зоркий», электробритвы «Харьков» или радиоприемники ВЭФ.

По укоренившейся традиции выехали в Панский лес, прилепившийся сбоку к селу густым зеленым крылом, – на скрытую от глаз широкую поляну. К всеобщей радости, колхоз не поскупился даже на дубовую бочку пива, до которого многие селяне, особенно молодежь, были большие охотники.

И тут, пожалуй, сами собой бегут на ум меткие слова Гоголя, что в старину любили хорошенько поесть, еще лучше любили попить, а еще лучше любили повеселиться. Оттого, видно, разом и во всю ширь своих мехов заиграли в том лесу две гармошки; расторопные доярки, недолго думая, живо сложили под ближайшим дубком свои почетные грамоты, да и пустились за компанию с телятницами в залихватский пляс на прохладной примятой траве, игриво махая платочками и кокетливо мелькая своими разноцветными платьями.

Механизаторы, сияя бронзовыми лицами, охотно закусывали и с восторгом аплодировали: интер-ресно девки пляшут!..

Члены правления тоже закусывали, и с таинственными улыбками переглядывались. Хорошо же отдыхать в зеленом лесу да на свежем воздухе после трудов праведных!

Где-то после третьей-четвертой то ли конюх, то ли учетчик (а они оба, выпив водки, могли, хоть вместе хоть каждый в отдельности, взять самую низкую октаву, – поэтому нельзя угадать с точностью, кто это был сейчас из них именно), – затянул громовым басом бессмертное «Распрягайте, хлопцы, коней!..» Этой запевкой про казака, во внеурочный час взявшего, как это ни поразительно, в руки заступ да инициативно отправившегося рыть колодец, был как бы пущен сигнал, что народное гуляние привычно свернуло в ту накатанную колею, когда все вдруг раскрепощаются, постылая иерархия чинопочитания сама собой рушится, хлебопашцы да скотники обращаются политиками и стратегами, начинается живое непринужденное общение, в том числе по вопросам международного урегулирования (в этот раз, кстати, Никсон единодушно был признан фигурой значительного масштаба, а Мао цзе Дун – так себе… ни пава ни ворон).

Кто был в ссоре – мирились, кто был дружен – начинали по пустякам ссориться.

Поэтому главный агроном колхоза Владимир Петрович, – известный любитель всегда и в любой обстановке выпить (невозможно представить ситуацию, чтобы на предложение вырвать из бутылки с корнем пробку он сказал категорическое «нет»), – нисколько ни удивился, когда к нему, усердно сопя, будто ночной еж, с опущенной головой и затухшей папиросой «Беломор» в зубах молчаливо подсел тракторист Михальчук.

Это был среднего роста смуглый жилистый мужчина на вид лет 45-50, несколько сутулый, но широкий в кости, ядрено надушенный одеколоном «Шипр», и с мрачным как у носорога взглядом. На нем был черный поношенный костюм, белая нейлоновая рубашка с воротником «на выпуск», на голове – новая темная кепка с еще не вынутой картонной вставкой, на поясе – узкий кожаный ремень, по краям которого во всю длину тянулись две тоненькие белые полоски, а на золотистой прямоугольной пряжке – изящная вставка под малахит. На ногах – черные кожаные полуботинки со шнурками, на левой руке с темными от никотина пальцами – часы «ЗиМ» на кожаном ремешке и с растрескавшимся, будто мартовский лед, стеклом.

– А-а-а, – Семен!.. здорово-здорово!.. как дела? – дружелюбно спросил агроном.

– Да, ничего, Петрович, – твоими молитвами… это… давай отойдем, что ли…

– Может, выпьешь сто грамм?.. – из приличия спросил агроном, манерно потянувшись за початой, в темно-зеленом стекле, бутылкой «Московской» и напустив при этом такое выражение лица, которым собеседнику тактично сигнализируют дать отрицательный ответ.

– Не, – потом… – вяло махнул рукой сверху – вниз сообразительный Михальчук, и начал зачем-то шарить ладонью по траве, будто что-то потерял.

Агроном кинул на скатерть-самобранку с вожделенной выпивкой досадный взгляд, грустно крякнул и, – словно навеки прощался с закадычным другом, – в расстроенных чувствах поднял свое грузное тело.

Медленно покачиваясь, они, каждый по-своему задумчив, побрели в сторону леса, обходя с разных краев живую, будто муравейник, кучку колхозных шоферов – отчаянных заводил, балагуров и острословов; те травили анекдоты.

– Едут, значит, в купе поезда 3 ответственных партийных работника, а с ними – Ваня, – простой колхозный шофер. И, вот, эта номенклатурная троица начинает, понимаешь, перед работягой манерничать: «Я свою жену с детьми на лето в Сочи отправил!.. Я – в Пицунду… А я – в Гагры…», – и с ехидными улыбками поглядывают на Ваню: давай, мол, – твоя очередь!.. А тот помолчал-помолчал, да спокойно так и говорит: «А я свою – сам… ну, вобщем, – сам с ней сплю…»

– Ха-ха-ха!!!.. – О- го-го!.. – И-хи-хи-хи-хи!!..

– Стой, стой!.. а кто знает, что общего между беременной студенткой – первокурсницей и автомобилем «Запорожец»?..

– ???..

– И то и другое – горе в семье!

– Ха-ха-ха!!!.. – О – го-го!.. – И-хи-хи-хи-хи!!.. – катались по траве в беззаботном смехе обмякшие шоферы.

– Эй, вы, – кончайте там азартные игры! – колхозный парторг заметил, как шесть механизаторов, сдвинув на клеенке закуску и дымя папиросами, – 1-я бригада против 2-й, – начали рубиться в карты.

– Да какие тут «азартные игры», Антонович?!.. – в «дурака» играем, – чтоб окончательно выяснить, кто умнее! – ответил за всех наблюдавший за игрой электрик Бондаренко, на всю емкость заряженный шутками и прибаутками долговязый мужчина лет 30-ти, обладатель курчавой, будто моток проволоки, рыжей шевелюры и такого же оттенка усов, в разноцветном свитере и с цепким, как у рыси, взором. – Ну, а в шахматы, хоть, можно?.. – с хитрецой спросил он у парторга, не выпуская изо рта сигарету, и с видом ушлого картежника, который до верного придерживает козырного туза.

– Ну, в шахматы – везде и всегда можно. Тебе ж подарили – вот, и обнови; да научи, кто не умеет! – поучительно, и в то же время раскованно, ответил парторг.

– Ой, Антонович!.. и кто только умудрился такому маразму?!.. – начал сокрушаться Бондаренко, говоря при этом нарочито выразительно и с расстановкой, будто давно ждал такого момента. – Детям в пионерском лагере в карты – нельзя; зэкам в лагере – нельзя; в самолете – нельзя; в подводной лодке – нельзя; в санатории – нельзя… Да, неужто, мы в эти вот благородные шахматы, – Бондаренко артистично возвысил голос, приподнял двумя руками до уровня лица новенькую клетчатую доску, и тряхнул ею так, что фигуры внутри загремели, словно высыпанные булыжники, – не можем на деньги або стакан водки сыграть, коли захотим?.. и ты, Антонович, – резко понизив тон, более дружелюбно продолжал электрик, – заодно со всем своим партбюро будешь думать, что мы тут королевским гамбитом свой моральный облик облагораживаем… вот тебе и "азартные игры", – глупее не придумать… – добавил он несколько тише, и как бы в расчёте на поддержку товарищей.

Парторг быстро сообразил, что его публично положили на идеологические лопатки, – поэтому не стал дерзать тщетных попыток вломиться в амбицию, а благоразумно сделал вид, что не расслышал и, обреченно махнув рукой, с наигранным равнодушием отвернулся.

Дунул бодрящий ветерок, зашевелил опавшие листья и пожухлую траву; редкие осины в ответ покорно задрожали своим нарядом из червонного золота. Повеяло мягкой лесной прелостью вперемешку со свежим грибным ароматом. В глубине леса неутомимый дятел сухо и резво выбивал свою монотонную дробь. Лениво каркали редкие вороны, бесцельно бороздящие студеное воздушное пространство.

– «Под железный звон кольчуги, под железный звон кольчуги, – на коня верхом садясь…» – страстно выводила коленца захмелевшая молодежь, став в кружок и руками изображая энергичные толчки, подтанцовывая при этом чем-то вроде модного твиста.

– «…Зачем он в наш колхоз приехал, зачем нарушил мой покой?!..» – где-то в стороне мастерски сажала сладкие ноты более возрастная и консервативная овощеводческая бригада.

«Тра-та-та-та…» – вторил ей неугомонный дятел.

Когда отошли на приличное расстояние, Семен, опустив глаза в землю, на удивление спокойно, будто всего лишь просил закурить, произнес:

– Петрович, ты знаешь, – прости… но, ведь, я тебя хотел прибить… – сняв кепку, он провел ладонью ото лба к затылку, словно хотел причесаться, и поднял на агронома ничего не выражающие глаза.

От такой неожиданности Владимир Петрович растерянно улыбался, и не знал, что ответить, – словно потерял дар своей речи…

Глава 2

Пока же Владимир Петрович в молчаливой растерянности стоит и собирается с мыслями, – мы тем временем заговорим немного о нем самом.

Ему было 33 года, высок, упитан, с крупными, но, в то же время, недурными чертами лица. Правда, его несколько портили покатые плечи, но все равно из-за своей вцелом представительной наружности он пользовался неизменным успехом среди женщин, – хотя никогда и не носил усов. Если бы вы случайно встретили его на улице, то, наверняка, обратили бы на него свое внимание, а, может быть, даже попросили табака или на худой конец задали вопрос, который час.

Давно был женат, имел троих детей: два сына-школьника и маленькая дочь.

В свое время окончил сельхозинститут, имел комсомольское прошлое, состоял в партии, был прекрасным специалистом своего дела.

Однако, стартовавшая ракетой карьера Владимира Петровича (после института – секретарь райкома комсомола; затем, – в 26 лет! – председатель колхоза) в какой-то момент резко притормозилась, – будто вошедший в плотные слои земной атмосферы метеорит, – из-за его скандальной страсти к слабому полу, и что более существенно, – к выпивке, откуда, как известно, прямая дорога к декадансу. Он и сам не заметил, как безнадежно увяз в этой трясине разгульной жизни, – словно кролик в кольцах удава.

Поэтому на одном месте долго не задерживался: год-два – и его жена Зоя снова паковала нехитрый скарб. За четыре года он сменил три колхоза.

К тому же, эту досадную нестабильность усугублял заносчивый, но, вместе с тем, вялый характер Владимира Петровича; у него все как-то не получалось ладить с начальством. Он как бы по инерции продолжал мнить себя при дверях высоких должностей, – в то время как по вышеупомянутым причинам личного свойства его карьерный поезд давно скрылся за очередным поворотом судьбы, и на деле, когда вновь открывались его пороки, с ним переставали всерьез считаться даже на колхозном уровне. То есть, он жил в неком миру амбициозных надежд и иллюзий, на которых в реальности им же самим любовно взращенный зеленый змий давно поставил жирный крест. Но Владимир Петрович никак не хотел с этим мириться и, вместо того чтобы быть покладистым, упрямо и без нужды дерзил начальству: да, вы меня плохо знаете!.. вы де обо мне еще услышите!.. мы с вами еще кое – где встретимся!.. – и многозначительно кивал в ту сторону, где находился далекий областной центр…

Многие замечали, что ему во всем не хватало разумной гибкости. Его в этой части по-свойски не раз пытался «вразумить» дед Евгеньич, прошедший войну маленький сухой старичок, с огромной лысой головой, закончивший 4 класса церковно – приходской школы, всю сознательную жизнь работавший счетоводом, рассудительный и спокойный, – муж родной тетки его жены.

– Володя, ну, вот, ты, – как главный агроном, – скажем, остановил комбайнера, едущего прямо на своем «СК-4» ночью с молотьбы домой на отдых. Заглядываешь как бы невзначай в бункер, – а в нем он везет себе центнеров пять невыгруженной пшеницы, – так?.. Что ты ему скажешь?..

– Как – что?!.. – без раздумий запальчиво отвечал Владимир Петрович, – скажу: «А, ну, голубчик, поворачивай оглобли, – на ток, – выгружай народное добро! Еще раз поймаю – под суд отдам!»

– Ох, Володя… – отвечал Евгеньич тоном врача, сообщающего безнадежному пациенту его неутешительный диагноз. – Не знаешь ты истин жизни, – вот в чем твоя беда!.. Когда же ты уму наберешься?.. Слушай и запоминай, как должен поступить мудрый руководитель! – ты скажи ему вот что: «Давай-ка, братец, вези эту пшеницу – выгружай мне во двор, – а себе еще украдешь…» – это будет тебе чем-то вроде руги, – уяснил суть?..

– Ну, Евгеньич… нас такому не учили…

– Да никто тебя в институте или парткомитете жизни и не научит!.. – эти университеты можно лишь годами бок – о – бок с людьми в общественном труде постигнуть. Коли нет, – так и будешь ты, ученый агроном, в обнимку со своей порядочностью до конца жизни копейки считать. А неучи, – которые понаглей да с хваткой, – не в пример тебе как сырки в масле будут кататься, без нужды и покаяния, – сказал Евгеньич с видом экзорциста, тщетно пытающегося изгнать бесов из одержимого. – Ты, вот, скажи: все ли зерно, что колхоз намолотит, – дойдет до государственных закромов?.. ничего не пропадет?.. Свалили зерно в бурты, – даже крытых токов нету: дождь, как обычно… – что дальше?..

– Горит, иной раз, конечно…

– А почему? – да потому, что нет единого хозяина этого добра, – разве бы он позволил?.. а так, – сотни тонн актом спишут, – как не бывало. А за ними – труд сотен работяг, колоссальные ресурсы, – это не преступление?.. – то-то, братец мой, такое похуже воровства. Тысячу тонн! – в одном только колхозе, – к чертям собачьим!.. Ты же грамотный, посчитай, – Евгеньич сделал тугое, насколько позволял его хилый организм, ударение на последнем слове и, чуть придвинувшись к собеседнику, склонил набок свою лысую голову, – сколько это получается в масштабах всего государства?.. – вот, и я – о том же. А ты сколько себе утащишь?.. тебе-то и надо: кур было бы чем кормить, да муки смолоть, – чтоб жена детям пирожков напекла. Учти свои трудодни, что ты как колхозник еще и натурой получишь, – тебе боле тонны сверху и не надо. Так, что, Володя, коли сгребут в канаву то зерно, что ты заставишь выгрузить комбайнера, – будет правильней, по-твоему?.. – Евгеньич, как бы зная заранее правильный, на его взгляд, ответ, вопросительно и с тревожной усмешкой посмотрел в глаза Владимиру Петровичу.

– Да, понятно, Евгеньич, – непорядок получается… – искренне соглашался агроном. – Но не мо-гу я во-ро-вать, не умею, – хоть убей ты меня!.. не мо-ё это, – понимаешь?!.. – продолжал он громче и нараспев, весь раскрасневшись, и не понять, то ли от злобы на себя, то ли просто от чрезмерного физического усердия. – И никогда не буду… – будто с обидой на себя добавил Владимир Петрович.

– Жить ты не умеешь, – а не «воровать»… – как бы подытожил Евгеньич. – Пойми, Володя, – я тоже воровства или еще чего плохого не пропагандирую. Я лишь хочу, чтоб все было по уму – по разуму, с большей для людей пользой; да и государству легче было бы – меньше очереди в магазинах. Жизнь, – ее, брат, не всегда в букву закона угораздишь, и в ней всегда есть свобода усмотрения; надо уметь лавировать, или, как говорил Ленин, – «быть диалектиком». Да и Библия такое плутовство поощряет, ибо Сказано: «приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители», в Евангелии от Луки, – Евгеньич кивнул на стол, где лежала старая потрепанная книга Нового завета, – так-то, Володя…

– Да, небось, это надо толковать как-то иначе, – не сдавался Владимир Петрович. – Я что, научный атеизм не изучал?.. в этой Библии что ни строчка – загадка, – поди, разберись нам, партийным… да я и не верю в бога, я – атеист.

– Не знаю, Володя, – что там кто и как толкует, – я тебе читаю так, как написано. А что касается «не верю», – так это демагогия. Ибо каждый человек в своего бога верит, – не важного в какого: Христа, Аллаха или Будду… А кто-то – в науку верит, другой – в силу характера, третий – в космические ракеты… да, во что угодно – все верующие!.. ты, вот, – в коммунизм веришь, – так? значит, и ты – верующий!..

– Ха!.. – усмехнулся Владимир Петрович. – А сколько таких, что ни в бога, ни в черта, ни в коммунизм, – ни во что не верят!

– А потому как они верят, что верить не во что, – то и эти будут истинно верующие, Володя…

На том они и расстались – каждый при своем мнении.

Владимир Петрович жил с семьей в двух смежных комнатах половины нового, но небольшого компактного колхозного дома.

В первой комнате, в правом от входа углу, были умывальник, неказистый шкаф со всякой кухонной утварью, от которого вечно пахло плесенью, и зимой под ним водились мыши. Дальше, у окна, – обеденный стол, табуретки; затем в углу, вдоль стены поперек – железная кровать, на которой вместе спали оба сына; слева от входа в дальнем углу – грубка и кухонный стол.

Из этой комнаты, посередине между кроватью и печкой, был дверной проем во вторую комнату, которая была значительно больше первой. В ней справа от входа в углу стояла железная кровать, где спала их маленькая дочка; дальше – диван, старомодный, но новый английский шкаф со стеклянной дверцей по всей высоте, в углу на тумбочке – радиола, рядом – этажерка с фигурными стойками; следом между окнами – комод, на который младший сын пролил чернила; и затем, в углу, вторая кровать, на которой спали Владимир Петрович с Зоей; там же, ближе к двери, – шифоньер; посередине комнаты – круглый стол и четыре основательных деревянных стула с высокими спинками.

Всю эту мебель, за исключением железных кроватей, для них из дерева смастерил своими руками отец Владимира Петровича, – Петр Гаврилович, мастер – самоучка, который без натуги мог сработать все, что твоей душе угодно: хоть прялку, хоть бочку, хоть шифоньер, – да хоть чёрта на колесиках, – лишь скажи, с рогами или без. Особенно красив был комод, украшенный на лицевой стороне выточенными на токарном станке и покрытыми черным лаком замысловатыми фигурами в старинном стиле.

В двух комнатах, одна из которых фактически представляла собой миниатюрную кухню, – им, впятером, было, конечно, тесновато; и это подогревало внутрисемейные страсти.

Другая половина дома почти все время и невесть отчего пустовала, но Владимир Петрович никак не мог добиться, чтобы колхоз дал ему в пользование весь этот дом целиком, – это что его жена Зоя (о ней речь пойдет ниже) методично и беспощадно пилила.

Летом Владимир Петрович ездил по полям на казенном мотоцикле «ИЖ-56» без коляски. Но иногда председатель, если был в хорошем настроении (а это, правда, случалось крайне редко), доверял ему вечно находящийся в ремонте белый автомобиль «Москвич».

Так, вот, Владимир Петрович мог запросто в жаркий рабочий день, – объехав гектары и найдя ход дел удовлетворительным, – смотаться на своем железном коне в приграничный поселок Манино соседней Воронежской области, – опрокинуть в местном злачном заведении кружечку-другую пива.

Иной раз он ради конспирации, дабы отвести ненужные подозрения и запутать недоброжелателей, – позволял себе такие вояжи в противоположном направлении – за 40 километров в Урюпинск, где на прохладном берегу Хопра, под сенью плачущих ив, – в отличие от Манино, – к янтарному «Жигулевскому» частенько предлагали не брынзу, а отваренных с укропом раков.

Оттуда он привозил услышанные за пивным столиком новые байки, которые потом вечерами обожал пересказывать дома семье у керосиновой лампы в моменты непредвиденного отключения электроэнергии. Например, как «этой весной» в станице Усть-Бузулукской на Хопре рулевой парома в процессе причаливания к берегу, когда народ от нетерпения отследить швартовку по обыкновению сбился в ее фокусе плотной кучей, раздраженно крикнул из рубки по громкоговорителю какому-то невзрачному гражданину в сером плаще и шляпе, закрывшему обзор: «Эй, ты, … [весьма нелитературный термин ] в шляпе, – отойди от кнехтов!!!..» Каково же было всеобщее удивление, когда обернувшийся на окрик явился 1-м секретарем райкома партии Михеевым… Грубияна приказано было уволить, однако после длительных поисков замены выяснилось, что закрывать вакансию паромщика решительно некем, народно-хозяйственные грузоперевозки оказались под угрозой срыва, – поэтому он, не будучи прощенным, так и остался крутить штурвал до следующего половодья. А эти его слова, глубоко укоренившись в местном фольклоре, на долгие годы стали расхожей фразой; случись вам теперь зайти в этой станице в ремонтную мастерскую или на молочно – товарную ферму, непременно услышите промеж работников: «…отойди от кнехтов!..» Дабы не остаться в долгу и не прослыть бирюком, Владимир Петрович охотно рассказывал новым знакомцам свои истории, – чаще всего вот эти. Однажды в каком-то хуторе или станице некий хорошо известный в местных кругах субъект неопределенного рода занятий и образа жизни по кличке «Бравый» случайно набрел в пыльных кленовых кустах на троих знакомых, только что начавших разливать по стаканам водку. – Налейте, братцы, – говорит, – все пересохло, трубы горят, невмоготу. – Нет, – отвечают друзья, – иди себе с богом, нам и самим мало. «Бравый» не сдается, начинает взывать к гуманизму христианской морали. А те как бы ради шутки: – Хрен с тобой, нальем, – но с одним уговором: видишь, – вон, земляная жаба сидит?.. – Вижу, – говорит, – тут она, под веткой. – Ну, так если голову ей откусишь, – немедля 50 грамм и получишь. «Бравый», конечно, не мог промотать такого шанса: молниеносным аспидом вцепился в пупырчатую жабу, и твердой рукой поднес ее к своим небритым щекам. Амфибия доверчиво вперила в него свои огромные желто-агатовые зенки… но тут вдруг раздался хруст костей… собутыльники, будто обыватели на Болотной площади в момент казни Емельяна Пугачева, в ужасе с выдохом дернули головами вниз и в сторону, – и обезглавленный труп раврака, брыкнув напоследок миниатюрными ластами, полетел в одну сторону,  а выплюнутая голова – в другую… – Наливай!.. – нарушил тягостное молчание «Бравый», и по-хозяйски протянулся за стаканом…