Восхождение к власти: противостояние

Глава тридцать третья. Удачный расклад

Полдень следующего дня. Где-то в Аттике.

На небосводе установилась абсолютная чистота. Только пара совершенно призрачных облачков могли витать на небесной тверди, делая её только прекрасней. Лазурный покров доносил до тех, кто живёт под ним, что сегодня будет прекрасная погода.

Под голубым небом игриво плясал ветер. Он доносился оттуда, где соприкасаются голубизна небесного покрова и синева морской глади. Ветер, подобный игривому и капризному духу, разгуливал по окрестностям, вздымая вверх песок и мелкий мусор, закручивая всё в бесконечных вихрях.

Море не бушевало, однако и спокойным его назвать нельзя было. Волны стройными рядами накатывали на берег, выплёскиваясь прямо на него и безумно красиво пенясь при соприкосновении с песком.

– Эта часть южных Балкан прекрасна. – Прозвучали слова, прерываемые мелодичным звучанием прибоя.

– Поэтому, тут, некогда и зародилось развитое искусство. Цивилизация, существующая рядом с таким прекрасным местом, не могла не выразить его в более примитивном виде, чем получилось.

– Слишком холодно говорите, для таких высоких слов и высоком искусстве. – Тут же прозвучали слова, исполненные подолом.

Целая делегация поднималась по возвышенностям Аттики, идя по точному маршруту, ведущему высоко в холмы.

Первый из них – в своём привычном камзоле, с невозмутимым взглядом на мир и «железными» чувствами. Второй, тут же шёл за ним, по виду, выполняя роль смуглого охранника, с карими очами, в изысканной золотой броне и длинным, лазурно сияющим, широким мечом за спиной, шёл «Хранитель Стамбула», как представитель интересов Султаната. Третья шагала прекрасная дама, выбравшая совсем не пляжный наряд. Надев высокие сапоги под чёрные тканевые штаны, девушка с выразительным рыжим волосом, на торс определила прилегающую коричневую кожаную куртку под кофту. Четвёртым в этой группе шагал человек, выбравший одежду, больше подходящую под моду века девятнадцатого. Ботинки укрывались серыми штанами, под которые уходила белая рубашка, на которую ложился бесцветный жилет. И всё это дело покрывалось прекрасным тканевым пальто. И пятый человек – редко снимающий военную форму мужчина, ибо живёт он только одной войной. Но не сегодня. Грубые, как его душа, штаны едва прикрывали мощные ботинки. На торсе улеглась кофта, с длинным рукавом и воротником.

Данте Валерон, Калья де Леру, Хранитель Стамбула, Сантьяго Морс и Тит Флоренций… пятеро тех, кто завершит эту игру. Пятёрка «Вершителей» или как бы назвали их в «Римском Куриате» – «Империал-Рояль» – коронное собрание карт, выше всех по масти и способное окончить игру в пользу того, кто ими владеет. Масти карт и номинал не менялись с тех самых пор, как их установил Первый Канцлер – «Пиковый король», «Бубновая дама», «Трефовый валет», «Червовая» и «Крестовая десятки».

Сам Данте думал о таком раскладе слишком долго, и его яро удивило такое мистическое совпадение и осмысление того, что всё это лишь игра с одной сутью – кто кого опередит в действиях.

– Зачем вы вообще решились с ним встретиться в этом месте? Почему не в роскошном Риме, который мы вчера чуть-чуть потрепали?

– Он часто так много говорит?

Данте, было, хотел улыбнуться, но чувство ответственности и не способность этого сделать придавили тяжёлым молотом, банально не два этого сделать.

– Да, господин «Хранитель Стамбула». – Ледяным голосом дал ответ Магистр, взбираясь вверх в холмы. – Он всегда так часто и язвительно говорит. Проще привыкнуть к этому, чем бесконечно возмущаться.

– А мой вопрос? Господин Магистр, я не настаиваю на ответе, но всё-таки?

– Ох, Морс, – только губы шевелились у Данте, он хотел мимикой выразить негодования от наглости требовательности, но эмоций не было для этого, – мы должны именно сейчас встретиться и закончить это всё. Мы не сможем выдержать долгую и полномасштабную войну.

– Не думал, что всё так быстро закончится. – Чуть с нотками некой печали выговорил Сантьяго, перешагивая булыжник. – Всё так хорошо развивалось. Мы взяли половину Автократорства и Рим вчера хорошенько лихорадило. Не помню, чтобы кто-то в истории добивался таких успехов.

– Бутафория и ничего больше. Нечестная война, где полно фальши и обмана. – Словно обвиняя, высказался «Хранитель Стамбула», тяжело шевеля своими механическими доспехами.

– Но согласитесь, наши «роботы» сделали вчера фурор в Риме. Жалко только, что мы половину быстро свернули, а другую половину рассеяли по Риму. Какое бы представление получилось с их участием.

– Я себя чувствую паршиво после вчерашнего. – С дрожащим голосом, как бы сказал Магистр «излишне эмоционально», вмешалась в общий диалог Калья. – И причём не как бутафорный символ несуществующей революции, а как проклятый знак, во имя которого вчера сотни тысяч пошли на смерть. Я никогда в жизни не видела, чтобы люди так верили лжи, пускай даже которая обличает другую ложь.

– Без этого хода, Архиканцлер до сих пор бы верил, что революция далеко от него. Так мы ему показали близость и материальность эфемерного несуществующего ужаса. Заставили его поверить в то, чего не может быть априори. Теперь он просто верит, что мятежники могут поджидать его в спальне. Эти люди были ресурсом, используя который мы сможем предотвратить ещё большие жертвы. Малой кровью, мы откупились от целого океана.

Практичность, бессердечность, расчётливость и безумно рациональное мышление Данте приводили девушку в состояние внутреннего ступора. Для Кальи такой монолит хладнокровия казался античеловечным. Она даже не понимала, как так можно думать, попирая самое важное, что дано людям – их жизнь.

– Мы убили тогда тысячи человек! – воскликнула Калья. – Во имя меня и с моим именем на устах они пошли на верную смерть. Простые, обычные люди, желавшие справедливости попали на пули полиции и армии! Это преступление! Мне просто паршиво от того, что моё имя произносили, захлёбываясь кровью.

– Это не более чем необходимость. Теперь Рафаэль готов сделать всё, ради того, чтобы сохранить свою жалкую жизнь.

Слова Магистра суть которых – бессердечие, вкупе с его тембром, полным безжизненности, наводили ужас во сто крат душераздирающий, нежели это было сказано в полыхании эмоции и огне безумия. Теперь при ощущении близости к Данте души всех, кто шёл рядом с ним, холоднели.

– Я не могу так думать. Слишком… бесчувственно.

– «В будущем мире, где правят идеи и идеологии, для свободных чувств, вне торжествующих «правд», не будет места, ибо они станут попирать установившийся порядок и фундаментальные истины в них». – Данте чуть примолк, явно капаясь в памяти, и через пару секунд продолжил говорить. – Таковы слова Сарагона Мальтийского о…

– О чём?

– О будущем, которое стало нашим настоящим. И как оказалось, «Чёрный Оракул» оказался прав и с его словами я соглашусь.

– Столько жертв. Словно мы оказались на бойне.

– Госпожа Калья де Леру, – по странному официально начал Данте – эта игра длится слишком долго. Сегодня настала пора её закончить, поставить точку в финальной партии. Либо мы победим, либо нас раздавят.

Путь все продолжили в тишине, «насладившись» и этим разговором, медленно перебирая ногами по гравистой дороге. Проходя по дорожкам через холмы, делегация взбиралась всё выше и выше, а Магистр тем временем лихорадочно мотал головой из стороны сторону, словно замечая того, чего нет вокруг, как при галлюцинации.

– Почему так высоко? Почему не в Риме, господин Магистр Данте? Вы так и не ответили на вопрос.

Валерон ничего не ответил в эту секунду, так как всё его внимание устремилось в иную сторону, направившись направо от его плеча.

– Господин Магистр?

– Что, Морс? Вы что-то спрашивали?

Никто не понял. Калья и «Хранитель Стамбула» посчитали, что Данте просто не хочет отвечать на вопрос Морса, или просто над ним не затейливо подшучивая. Только Тит понимал, что чуткий Магистр не просто так лихорадочно осматривается по сторонам и не замечает вопроса.

– Я спрашиваю, почему мы поднимаемся в эти холмы Аттики, вместо того, чтобы сидеть в уютном кафе или «Канцлер Цидалис» и обсуждать условия перемирия. Зачем нам идти в такую даль?

– Ох, Морс, какой же у тебя стал скверный характер. – Себе под нос прошептал Магистр и удостоил ответом вопрос. – Это я ему предложил здесь встретиться. Я его уверил, что эта местность всё ещё под имперским контролем, но в окружении несуществующих мятежников. Пусть понервничает, и познает страх, даже сидя у себя на земле.

На весь следующий остаток пути, бывший инспектор замолк и шёл в полном безмолвии, лишь изредка ругаясь себе под нос.

Их путь продолжался ещё около десяти минут. Десяток часа пять человек переставляли ногами, поднимаясь по дороге, которой пользовались только ребята с ближних сёл, рыбаки или различные собиратели. Десять минут по гравию в холмы привели на довольно высокое возвышение.

Первым забрался Данте и его заворожил вид. Только не образа того, что оказалось на вершине, а помпезное торжество и величие трёх природных стихий.

Песчаный берег, сопки и холмы вокруг вселяли уважение к стихии земли и её воплощённой монументальности, и величественности.

Вода – морские пучины, простирающиеся от берега на многие километры от него способны обворожить дух любого романтика. Синее, могучее, покрытое пенистой сединой море внушало уважение к стихии воды. Грозное, но в тоже время справедливое море пугало своей грозной близостью и таинственностью того, что может прийти из-за горизонта.

Все ощущают беснующиеся воздушные массы. Ветер-буревестник, идущий по морю и от моря своими лихими и безумными порывами внушает ощущение свежести и уверенности. Стихия ветра торжествовала на этих сопках и холмах, говоря людям о природном превосходстве. Но как бы, ни были велики природные стихии, и сами кости миро созидания, истинная сила тут крылась у тех, кто стоял на вершине высоченной сопки. Именно они в одно мгновение могут отправить мир в небытие, на кладбище истории.

Данте нехотя, но оторвал взгляд от природного величия и обратил его к тем, кто его ожидал. Но взгляд Магистра в первую очередь привлёк источник механических звуков, словленных тонкими чувствами ушей. Валерон увидел, как возле похожего на роскошный шатёр красно-белого полосатого навеса стоит высокий воин в технологически сложной золотой сложно устроенной броне. За спиной находился плоский горб, начинённый электроникой и управляющей системой.

Магистр рассматривал эту броню с особой скрупулёзностью, изучая каждый элемент продвинутого доспеха. По своему подобию, напоминающий аристократично-рыцарский, доспех украшен гравировкой растительного характера, а на нагруднике вырисовывались аккуратные и красиво написанные символы, образующие молитвенные столбцы. Грозные пальцы, увенчанные заострением, сжимали потрескивающие от количества энергии алебарду.

Однако это не единственный человек, появившийся здесь. За столом, под самим навесом, на троне восседал мужчина. Черты его лица представлялись лисьими. Слегка вытянутый нос, тонкие губы, хитрая ухмылка, чёрный коротко подстриженный волос и карие очи, наполненные презрением и бессильной злобой. Его одеждой выступили весьма интересные одеяния, за которые в Империи могли наказать за излишнюю помпезность. Ноги покрывали шёлковые сиреневые брюки, погружавшиеся под аккуратно отделанные и роскошно устроенные сапоги мягкого карминового цвета. Торс укрыло фиолетовое пальто, ложившееся на рубашку и лиловый жилет, украшенные золотистой вышивкой.

Рядом со всеми стоял ещё один мужчина непримечательной внешности и в банальной одежде служащего «Молота Правительства». Всё чёрное и белое, излишне официальное, как и предписывал кодекс.

Магистр зашагал вперёд. Он спиной, своими забегавшими мурашками чуял, что люди за ним, их души, утопают в сомнениях и страхе, но Данте взял весь свой дух в железный кулак и повёл себя вперёд, прямо навстречу самой настоящей смерти, не боясь смотреть ей в глаза.

Архиканцлер наблюдал за всей процессией, не проронив не единого слова, выдерживая тяжесть и напряжённость момента. Струны души Архиканцлера оставались спокойными, ибо всё, что он мог сделать – сделал, выработав стратегию поведения и требований.

Магистр с делегацией остановился у второго трона, ставшего напротив сидящего правителя. Данте, машинально, как будто всегда к этому готовился, разверзнул губы и заговорил:

– Господин Император и Архиканцлер, почётный тиран Иллирии и понтификарий Рима, рад началу нашего сотрудничества.

Архиканцлер махнул рукой, указав на трон:

– Садитесь, будем говорить.

Магистр занял своё место и стал смотреть прямо в глаза Рафаэлю, рассматривая его естество. Испытывая влияние его взгляда, Магистр изучал душу правителя. Между тем, переглянулись и старые противники. Виорель, капитан того, что осталось от Стражей Шпиля сверлил гневным взором Тита через визоры. Калья кинула взгляд, полный ненависти и злобы на Архиканцлера, и с каждой секундой её ненависть возрастала.

Время переглядов, первичного взаимопонимания, прошло и неумолимо настало время для диалога. Всё ощутили эту грань, но не каждый хотел начинать.

– Господин Император, я пришёл, чтобы обсудить условия мирного договора между орденом Лампады, орденом Воронов Смерти, Турецким Султанатом и Автократорством Рейх, Аравийскими Эмиратами.

– Хм, – усмехнулся Архиканцлер, – вы смеете что-то просить, после того, как вы предали меня и всю страну? После того, как собственноручно убивали праведных воинов моей безгрешной воли? И после того, как вы практически уничтожили весь орден Стражей Шпиля, вы смеете просить о вольготном для себя мире? Ха! – Раздался хлопок удара по столу руками. – Радуйтесь, что я вообще вас подпустил к себе!

– Как может убийца своего законного канцлера сидеть на его месте? – Зазвучал гневный женский голос, наполненный яркой злобой и чувством возмездия. – Как вы можете осквернять это место своим присутствием? Вы убили моего мужа и своих приспешников. Вы сделали из него пугало! Это вы – монстр, возомнивший себя богом.

Данте краем глаза коснулся лика Кальи и увидел там тысячи разных эмоций и гримасу наполненной яростью.

– Ваш муж, уважаемая дама, был слабаком. Он не способен был удержать вверенную ему Империю. Рейх нуждался в праведном и сильном вожде. Вот я и пришёл, скинув слабого и немощного вождя.

– Довольно! – от этого слова, произнесённого повышенным и резким, как северная метель, голосом, все вверглись в ступор и удивление, на грани страха, ибо никогда ещё никто не видел, что бы Данте повышал голос и даже Архиканцлер, наслышанный о, в бытность свою ещё великом «железном» Консуле, буквально вмялся в кресло, попытавшись отпрянуть от Валерона, продолжавшего говорить уже своим привычным ледяным гласом. – Хватит измываться над бедной вдовой. Если вы такой благочестивый христианин, которым себя мните, то проявите милосердие и сострадание. А то, что вы сказали: подпустили к себе… это вы не ассасинов имеете ввиду? – Магистр говорил, не отрывая глаз от очей и мимики оппонента и увидев нотки недовольства и смущения, Валерон продолжил. – Именно их. Я сумел обнаружить по пути сюда, где ваши «солдаты тени» спрятались и откуда смотрели на нас. Не так хорошо вы владеете маскировкой. Мне удалось дать своим наводчикам их координаты. Теперь они на прицеле. – И еле заметно потянув края губ в бесполезной попытке улыбнуться, Магистр изрек. – Теперь ваш ход, господин Император.

Лицо Архиканцлера исказилось в гримасе аристократического помпезного недовольства и злобе, которая никак не может воплотиться.

– Очень хорошо, Магистр. – Стараясь удержать лицо, спокойно заговорил Рафаэль. – Но вы забываете, что в моём распоряжении миллионы солдат, и я вас могу уничтожить за сутки. От вашего острова не останется ничего, кроме пепла, которым я посыплю ваши могилы! – брюзжал слюной правитель.