Восхождение к власти: Падение «ангелов»
- -
- 100%
- +
«– Ты подвёл её. Даже столько смертей не исправило положения».
– Кто это!? – воскликнул Данте, смотря на «холодного» Андронника, который сильно насторожился. – Опять ты? Пришёл меня обвинять!? Что тебе нужно!?
Данте печально-испуганным взглядом уставился на то место, где лежала его жена. Стоя на коленях, он поднял руки к небу и закричал настолько сильно, что казалось, будто в его вопле воссоединилось всё горе потерь от начала человеческой истории:
– Господи, почему всё так!? Почему всё так!? За что Ты меня так караешь!? Я не хочу всего этого!
Данте ощутил присутствие психической силы, рождённой от него самого в тот момент, когда он осознал, что вина и горе за смерть жены лежат на нём… как он думает. Капитан погрузился в воспоминания. Он вспомнил первый поцелуй с Сериль, перед глазами встали образы прогулок, рождение дочери и последнюю поездку в Россию.
«– За то, что ты не любил её! – возопил голос в голове парня. – Ты недостаточно о ней заботился, ты – слабак!»
Снова память Данте наводнилась картинами прошлого, только это виды иного рода. Он вспомнил маленькие перепалки, недосказанности и даже ссору. Он помнит, что много раз обещал жене завязать с войнами и стать хорошим отцом для дочери, знает, что если бы взял их с собой, то они бы спаслись, или бы остался с ними, то в его силах возможно было бы защитить девушку.
– Не-е-ет! – проревел Данте.
«– Да-да», – зашептал голос, становящийся всё сильнее и материализующийся в пространстве из подсознания – и теперь перед Валероном предстало страшное существо, объятой шевелящейся смердящей тьмой, лицо искажено в страшной гримасе боли и ликования – перекошено пополам, а в глазах мерцают светло-зелёные огоньки смерти. «– По твоей вине».
Голос стал обличителем Данте, продолжая всё сильнее разжигать чувство вины и нестерпимой печали, проникает в самую сущность его души, разрывая её на части. Капитан почувствовал, что встал на дорогу вечного проклятия.
– Этого не может быть! – продолжает сопротивляться Валерон, он прилагает все усилия души, чтобы подавить глас, но тот продолжает бесноваться и каждое осуждение, словно удар по голове.
Данте, взирая сквозь пелену слёз на место, где лежала она, чувствует жуткое отвращение к самому себе, его сознание раскалывается на части под ударом рока и к смерти Сериль ещё прибавляет то, что он потерял и дочь.
Андронник, понимая в чём дело, загнал новую батарейку в мушкет и превозмогаю всю усталость, он поднял оружие, уставив его и уставив дуло в голову капитана, марая грязным металлом чёрные волосы.
– Решай, – сурово сказал киборг.
Он может покончить со всем – здесь и сейчас. Боль нервная может отступить, но это только иллюзия, ибо там, на том свете всякая печаль, ярость, горе или вина усилиться тысячекратно, разорвут его израненную душу. Он взирает на самого себя тёмного, который приближается всё ближе и Данте словно бы ощущает смрад от альтер-эго, забивающийся в нос клубами тошнотворной воображаемой дымки.
«– Для такого урода, как ты слишком почётно – умереть от пули… ты виновен… виновен… виновен в смерти их! И давай…. Умри, чтобы мы были вместе. Ты, я и Сериль, вместе с Мартой. Присоединись к своей семье в царстве вечного сумрака». – Протягивая призрачные руки, говорит существо, склоняя капитана к страшному шагу.
– Отвали! – вопит Данте, не понимая, что можно сделать; чувства сдавили всё у горла, а ком не даёт продохнуть, вся левая сторона груди стянулась и полыхает болью, кажется, что её пронзили десятки тяжёлых острых игл, мышцы стали подёргиваться по всему телу и Данте чувствует, что его может впасть в судорогу.
«– Нет, ты никогда её не любил… никогда…»
– Лжёшь! – оправдывается Данте. – Я любил её больше жизни…
Трясущимися руками Данте касается покрасневших глаз и зажимает их, но не может удержать поток слёз, его тело дёргается и содрогается, только не от холода, а от игры нервов, которые, следуя повелению души так же словно бы пытаются порвать тело надвое. Над головой Данте медленно плывут грозовые облака, поливающие город дождём и стирающие каплями грязь с щёк капитана, которую он нанёс пальцами. Он повернулся к Андроннику и жалобно-жалобно простонал:
– Давай… даруй мне забытье…
Напоследок Данте снова взирает на этот мир, цепляя последние картины Коринфа. Он видит разорённый город, надеясь, что это последнее, что он увидит в этом мире. За пеплом Греции он видит ещё сотни войн, ещё миллионы жертв по всей земле, ещё тысячи восстаний и в конце всего, в конце истории покаяние, которое принесёт всё человечество, но будет поздно.
– Ты уверен? – спросил Андронник, вынимая тихо шприц и убирая мушкет.
– Да! Давай скорее покончим с этим! Забытье, – прокряхтел Данте. – Даруй мне вечный покой.
– Хорошо.
Андронник отбросил мушкет, и игла шприца вошла ровно в вену, а киборг выдавил весь транквилизатор прямо в шею. Вещество сковало разум, эмоциональный лёд бесконечного хлада выплеснулся из глубин разума, вызывая оледенение души. В этот момент Данте осознал, что не только смерть дарует освобождение, но когда «мороз» сжал сердце капитана, завладел его душой, он понял, что сделал правильный выбор. Голос, ранее его донимавший отступил, а существо растворилось в воздухе, напоследок прошептав:
«– Я ещё вернусь».
Наконец-то, он ощутил покой.
Глава 23. Господин «Ледяное Сердце»
Рим. Неделю спустя.
Большой город простирается за пределами небольшого балконного перешейка, по которому идёт группа людей. Огромное массивное серое здание высится среди одиннадцатиэтажных блочных зданий, уподобляясь гиганту среди обычных людей, став оплотом одного из органов имперской власти. Сам же град на семи холмах окончательно принял облик серого монолита и сосредоточением воплощения всех идеалов и мыслей Канцлера.
– Как вам здесь? – спросил мужчина, на котором строгий классический костюм. – Не правда ли вид с Цитадели инспекторского главного управления прекрасен?
Все, кто были на длинном балконе, посмотрели вдаль, на запад, думая, что же сейчас может происходить в городе. Город с западной стороны медленно, но верно продолжает утопать в золотисто-огненном пожарище уходящего солнца.
Один из присутствующих так же устремил свой взор вглубь града, утопающего в золоте. Лёд его зелёных очей смотрит то здесь, то там по полотну столицы, а «затвердевшее» сознание помышляет о том, что там может быть. Там, в Риме сейчас течёт размеренная тихая жизнь – дети играют на площадках, семьи спешат в магазины, чтобы купить товаров на неделю, усталые мужья и жёны возвращаются с работы домой, к родным. Для того, чей мертвенно-душевный взгляд стремится в городские дали, вкусить жизни обычных людей – с семьёй и простой работой, рутинными заботами и несложным весельем есть сокровенная мечта, которая ютится в закромах разбитой души, напоминая о том, кем был этот человек.
– Данте, как тебе? – вопрошает высокий мужчина с чёрными волосами, опускающимися на плечи, обличённый в кожаное пальто до колен; сам спросивший окружён четырьмя рослыми мужиками в штатском, под пиджаком каждого из которых покоятся пистолеты.
– Прекрасно, – ответил Валерон, когда на поверхности его глаз засияло солнце; ему кажется, что небесное светило проникает в саму суть души, хоть немного её обогревая завораживающим зрелищем.
Данте поднял ладонь и всмотрелся в неё, думая он это или уже другой человек. Всё произошло слишком быстро для его сознания, слишком удивительно и неповторимо. Ещё недавно его что-то беспокоило, волновало и терзало, а теперь в душе завывает вьюга, а сердце словно покрылось толщей пакового льда и теперь все чувства, все устремления его будто бы вморожены. Только одно его волнует – чтобы не повторилось того, что стало причиной его эмоционального вырождения. Он ещё чувствует, будто что-то терзает его изнутри, рвётся наружу нечто тёмное и жуткое, но работа транквилизатора сдерживает это, при этом заглушая все остальные эмоции.
– Как ты себя чувствуешь, сынок? – снова задаёт вопрос мужчина в пальто и от его взгляда пытаются спрятаться, не выдерживая его силы, холода и строгости.
– Не знаю, господин Канцлер, словно бы машина, без эмоций, без радости или грусти, – даёт ответ Данте. – Это странное состояние. У меня есть только цели… и ничего.
– Ты привыкнешь. Андронник хоть и не великий фармацевт, но и он способен выдать чудо фармакологии.
– Это так. Господин Канцлер, я надеюсь, что вы найдёте то, зачем пришли.
– Несомненно. Я пытаюсь построить новый мир и поверь, с сегодняшнего дня Рейх заживёт ещё лучше.
С этими словами повелителя Данте соглашается, только без радости или грусти. Он чувствует себя биомеханизмом, но не человеком… он был когда-то мужчиной с семьёй, но теперь его душа полностью принадлежит цели, которой он служит. Канцлер аккуратно кладёт ему на руку плечо и подталкивает, тихо говоря:
– Идём, нас ждут результаты расследования.
Люди прошли дальше, уходя с балкона и скрываясь в глубине здания, где их встретил бежевый коридор, освещённый холодными лампами, изливающими лунный свет. Всюду виднеются двери из бежевого дерева, за которыми кипит неустанная работа тех, кто ведёт бесчисленное количество следственных дел – инспекторов, новой, набирающей могущество силы Империи.
– Они собрали несколько материалов по тому, как Фемистокл собирал восстание против меня, – заговорил Канцлер, обернув лицо к Данте. – Надеюсь, тебе будет интересно узнать, кто за всем этим стоит. Я ведь так доверял Фемистоклу, я искренне надеялся на то, что он сможет оценить блага, которые предлагает Империя, я думал, что он станет соповелителем греческих территорий и покажет им свет науки, прогресса и культуры. Но вместо этого он выбрал тьму варварства и присягнул на верность идеалам векового разложения, – голос Императора холоден, но это не бесчувственность Данте, а скорее реальное, не вызванное транквилизаторами онемение души; и Данте сам не знает, что хуже – быть льдом от рождения или стать им в следствии эффективной работы лекарственного «яда», а император тем временем продолжает на ходу. – Сколько же там людей полегло… сколько народу. Мы ведь потеряли практически все ордена, только выжила пара сотен из ваших «Палачей», да ещё по три сотни из остальных, а «Пурпурные кресты» вообще были уничтожены под Афинами.
– Да, господин Канцлер. Практически все мои сослуживцы полегли в битве на Балканах. Я слышал, что Афинский полисный ареопаг санкционировал применение ядерной бомбы, чтобы уничтожить захватчиков?
– Нет, это всего лишь слухи. Я удивлён, как ты – профессиональный военный не читал докладов? Но ладно, вся проблема в том, что там оказалась концентрация вражеских и союзных им сил. Против тысячи человек из ордена выступило пять тысяч пехоты и сотня единиц тяжёлой бронетехники, не считая войск Израиля. Когда наши десантные части стали высаживаться у Афин, то оказалось, что от «Пурпурного креста» практически никого не осталось.
– Ошибка командования. Как мы не смогли увидеть количество врагов в области их столицы?
– Мятежники хорошо замаскировали силы и дали нам возможность углубиться в их оборону, чтобы потом захлопнуть ловушку. Ладно, вот мы и на месте.
Канцлер лично открыл дверь, и первый зашёл в обычный инспекторский кабинет. Тут Данте не увидел ничего примечательного – слева от него большая интерактивная доска, впереди – рабочий прямоугольный стол «следователя», на котором навалено множество бумажек, среди которых возвышается компьютер, а справа от вошедших расставлены стулья вокруг большого белого круглого стола, а у стен громоздятся шкафы и сейфы, в которых на флешках и традиционных бумажных носителях покоятся материалы о самых различных делах.
– Господин Канцлер, – чуть поклонился инспектор, стоящий возле своего стола; в его голосе Данте ощутил дрожь и благоговение перед владыкой Империи.
Данте учуял запах кофе, ещё не выветрившийся, который был смешан с чём-то тонизирующим. А на столе он смог узреть хаос – беспорядочная масса бумажек, где какая ведомо только инспектору. Худощавое лицо с мешками и тенями под глазами, с потухшими глазами говорят об усталости мужчины. По-видимому, инспектор сегодня не планировал ничего читать, но неожиданное прибытие Канцлера застало его врасплох.
– Не нужно вопросов, – словно не замечая высокого худощавого мужчину, мимо прошёл император, занимая один из стульев. – Начинайте доклад. Только кратко.
– Да господин император, – инспектор нашёл какую-то бумажку в кармане своего бежевого пальто и стал с неё читать. – Следствие было проведено по приказу Канцлера Рейха. Исходными рамками, определившими начало следствия, стало подписание договора между Империей и тем, что впоследствии стало Балканской автономией. Мы выявили факты, которые свидетельствуют о том, что Фемистокл задумал восстание уже тогда и об этом говорят множественные переписки с теми людьми, которые потом встали во главе органов власти Балканской автономии. Все переписки будут приведены в эпизоде №1 дела №1.
– Младший инспектор, это вы были на территории Греции и осуществляли сбор данных? Скажите, вы один работали над этим делом? – вмешался Канцлер. – Вы же понимаете, что дело о сепаратизме, государственной измене, не ведётся одним человеком?
– Да, – инспектор отложил бумагу, уверенно продолжая говорить. – Я был отправлен на территорию Балкан, когда оттуда последовал отказ от Балканской автономии в выполнении Постановления Министерства идеологической чистоты о поддержке государственной политики в сфере упразднения всех национально-культурных и религиозных различностей. У меня была цель – расследовать деятельность Управления национальной балканской политики Автономии на предмет нарушения законодательства, а также для установления слежки за рядом должностных лиц. А сейчас я просто предоставляю неофициальный доклад о деле, которое велось Высшей оперативно-следственной группой.
– Хорошо, – в голосе Канцлера можно было услышать призрачный намёк на удовлетворение ответом. – Меня интересует одно – как он смог совратить стольких людей из орденов? Как Консулы стали его верными рабами? Как некоторые армейские части переходили на его сторону?
Инспектор нервно стал копаться среди бумаг, пока не нашёл нужный документ и не стал с него читать голосом сухим, но слабо дрожащим:
– После того, как был подписан договор, было устроено празднество, на котором участвовали все консулы и тогда, не знаю, чем мотивируя своё решение, Фемистокл сделал свой выбор. В его переписках, которые мы смогли восстановить, он писал сокрытому жречеству и главам различных политических движений, которые должны были быть расформированы, но которые он сохранил в тайне и взял под своё покровительство.
– И что же он писал? – настороженно спросил Канцлер.
– Что он, далее цитирую: «нашёл тех людей, которые близко стоя рядом с ложным императором, готовы его предать, только они ещё сами об этом не знают. Тогда, на празднике я видел, как они позволили себе вина больше чем остальные, как они задерживали взгляды на официантках и смотрели на оголённые шеи и неглубокое декольте женщин. Но это всего лишь взгляды, мои теории ещё нужно подтвердить… пожалуй, именно этих четырёх я возьму в оборот. Мой план не должен сорваться, не имеет права… я начну всё с одного фильма. Да, назовём это культурным вечером. Теперь моя задача – сконцентрироваться на том, чтобы склонить их такому мерзкому действию, что никто из них не заявит о падении перед Канцлером… стыд и желание продолжить деяния столь пакостные для их общества, сделают всю работу за меня.
Далее инспектор отложил эту бумажку и нашёл среди них всех ещё одну, с которой дал услышать присутствующим её содержимое:
– Цитирую одно из сообщений: «Получилось! Господин тайный жрец, ваши методики по совращению «верных» сработали. Теперь они все мои и вчера свершено было это! А вы ведь были правы – начать всё с «невинного». Я собрал их на фильм, где пару раз мелькнули оголённые девушки и они смутились, но я вежливо им объяснил, что это вид искусства, и они нехотя, но согласились. Целый месяц я им показывал подобные фильмы, а затем давал читать книги, где страсть и похоть были в норме поведения. Пиры и праздные разговоры стали обычным делом, но не сразу, всё началось с обычных философских бесед, где я им рассказывал о былой свободе и воле, не без толики осуждения, чтобы не вызывать подозрения. Затем я их стал приглашать на участие в пирах во время их церковных праздников, чтобы они медленно, но верно отступали от «Воды, Которая даёт им жизнь». Потом в воскресенье утром и субботу вечером стал проводить киносеансы, и празднества, давая им выбор. И самое прекрасное – обольщённые, они всё меньше посещали свои богослужения и всё больше творили языческие таинства со мной. А затем свершилось то, чего я ждал, и они отреклись от Него и своего императора», – инспектор опустил бумагу, вопросительно посмотрев на Канцлера. – Может я просто назову как ещё он их совращал, а потом…
– Нет, – положив голову на руку, тихо сказал Канцлер, словно ему стало плохо, и он устало практически прошептал. – Давай к сущности.
– Хорошо, – инспектор нашёл ещё один лист, став уже осторожно, прочитывать его содержимое, разнося ужас по кабинету. – Цитирую: «Господин жрец, это было в среду вечером, когда мы собрались на один из диспутов, только провёл я его в одном саду. Туда я пригласил гетер и девушек, служащих телом, позвал философских мужей, которых хранил от ока Канцлера, ибо мысли их о старых богах, вине и жизни вольной – ересь для императора. Создал надлежащую обстановку – зажёг благовония, с частицами конопли, разлил вина и возложил яства – мясо и фрукты с нектаром53. Они пришли и возлегли рядом со мной, а девушки и мужи философские нас обслуживали – одни подобно губительным украшениям всё собой заполнили, сверкая в глаза и маня, а вторые напевали сладкие песни о свободе и любви, разрушительной философией. Вино, мясо, нектар и благовония сделали своё дело, и они пали, все четверо предались утехам и сладострастию, да ещё и с учётом, то, что собрал приспособлений для утех различных, пали они настолько низко, что мне самому стало стыдно».
– Хватит! – оборвал рассказ Канцлер. – Не нужно этих подробностей. Подведите итог.
– Да господин. В сообщениях, нами собранных и других данных говорится, что затем они продолжили подобные различения, а Фемистокл стал вкладывать им в умы, что вы, господин император, препятствуете их свободной жизни и что только свободный «клочок земли» как он называл Грецию, может дать им свободу.
– То есть всё началось с одного фильма, где женщина похабно станцевала обнажённая на шесте, а закончилось… оргиями, блудными мистериями, жертвоприношениями и целым восстанием?
– Получается, что так. Боюсь, господин Канцлер, наши предки настолько углубились во всё это, настолько растлились, что и мы ещё четыре поколения будем нести «печати развращения», – вмешался Данте.
– Почти, – начал инспектор. – Фемистокл многих подбивал на восстание. Основной силой среди народа стали тайные движения и секты, которых он наплодил немало, и подогревал их деятельность постоянными саботажами и уничтожением гражданской инфраструктуры. Через них он вёл пропаганду и создавал то, что впоследствии станет ополчением и вооружёнными силами. А так же, через Консулов он вёл пропаганду среди орденов, втягивая их в сладострастие предательства. Кого-то во власти он подкупил, кого-то запугал, – инспектор положил руку на огромный свод документов и прочих бумаг, которые были похожи на массивную книгу, говоря. – Это только первый том основного дела, а их не менее тысячи, если не считать второстепенных.
– А что касается предательства в органах государственной власти. Ведь без чётко скоординированных действий при поддержке всех регионов не получилось бы такого.
– Да, так же, – инспектор обратился назад, быстро схватился за стол, чтобы взять ещё один лист. – Я приведу только общие данные. Он начал продвигать в парламент и на места градоначальников и руководителей своих людей, которые бы поддержали его дело, а те в свою очередь зачищали весь лояльный Рейху аппарат управления. Заключённый, бывший генерал-губернатор Балканской автономии при допросе инквизиторами сознался, что Фемистокл лично обещал ему должность царя, множество денег и неприкасаемость при любых действиях.
– Так в чём же причина? – вкрадчиво спрашивает император, уставив холодный устрашающий, вселяющий страх взор на инспектора. – Этого восстания.
Данте сморит на происходящее. Канцлер даже не собирался изменять Рейх, не собирался делать его свободнее, нет… после этого восстания он только ещё сильнее закрутит гайки, механизмы Империи и церкви станут более всеобъемлющими и проникающими во все сферы жизни. Морс не специально, но очень удачно рассказал о падении тех людей, которые были ближе всего к Канцлеру, давая ему пищу для принятия новых решений. Ему нужен веский повод, железный довод, которым он убедит всю элиту страны, что они могут выжить только тоталитарными методами управления. И нарушая хрупкую тишину, инспектор начинает ответ, вкладывая в руки императора инструмент, который станет решающим в становлении новой политики Империи:
– Господин Канцлер, причинами восстания стала недостаточная надзорная деятельность со стороны Рейха. Предоставление Балканам автономии было ошибкой, так как игра в протофедерализм в условиях окружённости врагами и недостаточной морали граждан может привести к развалу страны.
– Стоп, – оборвал Канцлер инспектора. – Хорошо, сформулируйте это в официальном отчёте, который пускай предоставит ваш Генеральный инспектор. Я к вам зашёл за тем, чтобы попросит вас, как человека, участвовавшего в сборе данных ещё до начала войны придать им… особой остроты, дать мысль, что свобода для регионов стала ярмом с которой они не справляются.
– Да, господин император, – инспектор пытается не смотреть в глаза Канцлеру, всё время уводя взгляд от его пронзительного взора. – Мне нужно сейчас собрать моих оперативников, чтобы разобрать с ними ситуацию вокруг расследования пропажи средств из банков Рейха накануне восстания.
– Хорошо, – поднялся Канцлер и все вместе с ним. – Мы удалимся на балкон, если вы не против; император сделал шаг в сторону небольшой белой дверцы, пока в кабинет заходили люди, которых Данте не видел.
Уходя на балкон, Данте слышал, как инспектор раздаёт приказы в своих полномочиях:
– Мне нужны данные на генеральных директоров и учредителей банковских организаций, не являющихся государственными. Соберите всё о них и пробейте, кто мог бы быть заинтересован в восстании. С них мы начнём в первую очередь.
Данте, на мгновение обернувшись, увидел людей, одетых почти так же, как и охранников повелителя, которые смотрят на экран, с которого инспектор демонстрирует возможную схему, как Фемистокл сначала подкупил учредителей банков, их работников и потом парализовал медленно финансовую систему на территории Балкан, а затем вывел все средства со счетов и взломал ячейки с накоплениями.
– Мне нужно собрать так же все сведения, которые касались бы возможностью связи между этими лицами и другими странами ближнего востока. Я готов предположить, что Фемистокл использовал деньги Империи, чтобы оплатить помощь союзников.
Данте и канцлер вышли на балкон, который оказался простым, бетонным продолжением строения. Валерон почувствовал, как его лицо слегка обдувается ветром, как свежесть вечера была приятой, если бы эмоции дали о себе в нём знать.
– Данте.
– Да, господин Канцлер, – поднял голову Валерон.
– Ты видел, к чему всё привел недостаточный контроль, но всё же, я знаю, что можно дать немного свободы тем, кто ею сможет мудро распорядиться, – Канцлер не смотря на Данте продолжает говорить, а взгляд его блуждает среди домов. – Всё меняется, сын, ещё семьдесят лет назад мир лежал в руинах, ещё не так давно от Лиссабона до Владивостока горели кострища бесконечных воин, в сотни, если не тысячи группировок боролись за власть, государства рассыпались или возникали одно за другим. Но знай, пришёл новый порядок, и я всё отдам, чтобы он сохранился, чтобы старые догмы того, морально-распущенного мира сгорели в огне.
– А как же Либеральная Капиталистическая Республика и Директория Коммун? Они явно не поддержат ваших идей.
– Это так, они пока служат нашей общей цели – поддержание континентального порядка, но знай, и их время придёт, – зловеще говорит Канцлер и холодный порывистый ветер подхватил его волосы, словно бы в так всё крепнущему голосу. – Придёт время, и Господь сокрушит их мышцей Своей, а их земли станут нашими. Польша и Россия нас в этом поддержат.
– У вас есть какой-то план?
– Данте, я хочу объединить все оставшиеся ордена в один, хочу создать не просто государственную службу или министерство, а тех, кто будет стоять вне системы, тех, кто будет выше закона ради великой цели. Они станут самыми лучшими среди всех, преданными не просто государю, но великой цели порядка и стабильности. Железная воля, броня веры и клинок холодного расчёта станут их орудиями, у них не будет пороков, а верность их станет непререкаема. Они станут теми, кто даже пойдёт против Рейха, если, тот встанет на путь ложный и гибельный, – голос Канцлера не дрожал, его холодное сердце выдаёт только мерный крепкий голос. – Я хочу, чтобы ты – Данте, возглавил то, что станет единым орденом. Ты пошёл в огонь войны ради своих идеалов, да и кто другой сможет взять на себя такую роль? Практически все офицеры орденов мертвы, а выжившие на реабилитации и только ты в строю. Решайся Данте, но знай, что твоя история может повториться с кем угодно, ибо у государства, в котором на душах людей шрамы прошлого, может появится не один внутренний враг.