- -
- 100%
- +
ОТ АВТОРА
Автор не претендует на соответствие изложенных фактов официальной науке или общепринятым мнениям, а предлагает исключительно свое видение и свои версии, часть которых основана на личной мистической и обрядовой практике.
Этот роман был создан не как обычное литературное произведение. Целью автора не было заинтриговать читателя или выступить в роли популяризатора тайных знаний алтайских шаманов. Это произведение является Зовом, древним Зовом наших Предков, голос которых звучит сквозь века, чтобы пробудить нас от Великого Сна. Они и сейчас где-то совсем близко, наблюдают за нами, пытаются привлечь наше внимание необычными Знаками и странными Сновидениями. И когда, увлеченные бытовой суетой, мы проходим мимо этих зашифрованных посланий, Духи прячутся между страниц книг, которые мы еще читаем. Они скрываются между строк, надевая маски героев повествования, и говорят с нами их голосами. Прислушайтесь, и вы услышите, что они говорят именно с вами…
ВСТУПЛЕНИЕ
Древний символ Алтая – Три Горы и солнце, сакральный знак мистической прародины. Две видимые горы – «Два Брата», ИТУ-ТАЙ, – принадлежат этому миру, являясь воротами к Третьей Горе, невидимой для обычного взора. Существует легенда, согласно которой для того, чтобы обрести истинную Свободу, необходимо миновать не только видимые горы, но и Третью Гору, где, став крылатым, можно взмыть в безграничное Вечное Небо. Но пройти их не просто. Для этого нужно преодолеть свою человеческую обусловленность и встретиться со своими демонами – тремя врагами, по одному на каждую Гору. Для того чтобы сделать это, алтайские шаманы-охотники создали тайное искусство ТАЙ-ШИН – «Свободный Волк». Эта книга описывает прохождение Первой Горы и встречу с первым врагом, выстоять в битве с которым может только Воин…
Алтай. Овеянный мифами и легендами священный край. Далекая цепь гор, окутанных мглистыми туманами, и зеленая лента тайги, пересекаемая тонкой бирюзовой полоской реки. Безграничное небо ярко-синего цвета, глубокое, будто океан, не имеющий дна. На вершине холма стоят трое. Человек, со странной маской на лице, серый волк рядом с ним и каменное изваяние, вкопанное в землю в незапамятные времена. Все трое смотрят вдаль, на далекие предгорные долины. Хранители. Тайные стражи священной земли.
Ветер колышет высокую траву внизу на лугах. Долина оживает, будто планета дышит.
Здесь, на Алтае, все пропитано дыханием жизни. Даже каменный воин, чуть покосившийся от дождевой воды, подмывающей почву в его основании. Это тоже Хранитель. Его поставили здесь неслучайно. Он не только символизирует Свободный Дух этой земли. Он охраняет одну из ее тайн, до определенного времени скрытую от людей. Двое рядом не в счет. Потому что один из них дикий зверь, а другой – человек лишь наполовину. Именно поэтому он здесь. Шаман. Оборотень. Тайшин.
Здесь, на Алтае, еще остались места, сохранившие свою Силу и Тайны и пока не доступные для тех, кто изобрел всевидящие спутники, бороздящие воздушный океан во всех направлениях. Через мгновение каменный воин остался на вершине холма в одиночестве. Два других Хранителя, волк и шаман, исчезли в кустарнике. Будто два бесплотных духа, охраняющих эти священные места на протяжении веков.
Эпизод I
СУМЕРКИ
Хроники наваждений
Подобные вереску волосы ваши,
Хранители каждого лога!
Водою жертвуем,
Ходим по тебе, Хан-Алтай!
Темный лес, синий, покрывает
Россыпи твои, подобно кольчуге!
С рождения кланяемся тебе!
Предки наши молились тебе!
Часть 1
ТЕНИ ПРОШЛОГО
1. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦАОхотник(Главы-реконструкции, 1999 г., Москва)Самолет тряхнуло, и в стеклах иллюминаторов побежал серый асфальт посадочной полосы. Обстановка в салоне неуловимо смягчилась. Многие пассажиры неосознанно сделали глубокий вдох, расслабляющий напряженные мышцы шеи, спины и брюшного пресса. Организм всегда ведет себя так: там, в воздухе, он – во «враждебной» среде, он напряжен, он на волосок от гибели. На земле же, когда он в среде «привычной» и безопасной, наступает фаза релаксации, и все тело отдается этому приятному ощущению – отдыху от страха.
– Дамы и господа, – приятный голос стюардессы зашелестел в динамиках, и все разом пришло в движение, послышались щелчки отстегиваемых ремней безопасности, бормотание и шорох газет. – Наш самолет совершил посадку в аэропорту Домодедово…
Пассажиры засуетились, в нетерпении привставая с надоевших за несколько часов полета кресел, и, хотя самолет еще только выруливал на стояночную площадку, в проходе образовалось некое подобие очереди.
Только один мужчина среди всей этой кутерьмы оставался недвижим. Его глаза были прикрыты, казалось, что он дремлет. Окружающая суета его не беспокоила, и, может быть, поэтому смуглое восточное лицо его вызывало у некоторых соседей, обращавших на него внимание, ассоциации с безмятежным обликом медитирующего Будды, застывшего в неудобном кресле и грезившего о неизбывном. Единственное, что не соответствовало привычному для многих европейцев образу Будды, была печать времени на его лице – длинные волосы с сильной проседью и глубокие морщины, свидетельствующие о почтенном возрасте их обладателя. Одет мужчина был неброско, но очень аккуратно и даже со вкусом. Одежда была подобрана тщательно и выдержана преимущественно в серых тонах. Словом, пожилой житель какой-нибудь небольшой республики со средним достатком – вот такое впечатление сложилось о нем у соседа по креслу, крупного усатого здоровяка с рыхлым раскрасневшимся лицом, который поглядывал на дремлющего пассажира и неприязненно думал о том, что старик не самый лучший попутчик, который попадается в дороге: за все время полета он не произнес ни единого слова, не сделал ни единого движения. И только еле заметное колыхание грудной клетки свидетельствовало о том, что он дышит, а следовательно, жив.
Сосед раздраженно качнул головой и, наклонившись к самому уху старика и обдавая его густым запахом баварского пива, выпитого в большом количестве, утробно пророкотал:
– Эй, старина, подъем! Прибыли…
Веки спящего дрогнули, и он медленно открыл глаза, разглядывая склонившегося к нему соседа, который тут же отпрянул назад и, задев сидящую рядом женщину, забормотал извинения. Затем толстяк встал и, не прекращая извиняться, стал неловко пробираться по проходу. Первый раз в жизни он видел такие страшные глаза. Словно житель другой вселенной посмотрел в этот мир черными, как провалы в бездну, очами. Раскосые глаза взирали на окружающую суету безучастно, будто из иного, бесконечно далекого и ужасного измерения, и на фоне этой завораживающей черноты вспыхивали и гасли пурпурные крошечные протуберанцы, похожие на мерцающие искры от костра. Исходя из своего жизненного опыта и богатого воображения, здоровяк мог предположить, что такие глаза могут принадлежать разве что хладнокровному и многоопытному убийце. «Да мне-то что до этого… Ну, бандит и бандит. Мало их, что ли, повсюду? Всяких повидали…»
Пожилой пассажир, так напугавший своего соседа, вышел из самолета почти последним. Свежий майский ветерок приятно овеял спокойное безмятежное лицо. В воздухе пахло дождем и весенней сыростью. Мужчина глубоко вдохнул в себя эту гамму запахов и, задержав на мгновение дыхание, медленно выдохнул, словно привыкая к новой обстановке, анализируя все вокруг, даже запахи, пробуя их на вкус. Москва…
Он закинул себе на плечо большую дорожную сумку «Samsonite» и медленно, как и подобает пожилым людям, стал спускаться по ступеням трапа. Последний автобус был практически пуст, и можно было даже поставить тяжелую сумку на сиденье. Створки дверей с шипением захлопнулись, и, качнувшись, огромный перевозчик плавно покатился к главному корпусу аэропорта.
У входа в аэропорт, выстроившись в две шеренги, вновь прибывших встречали суетливые москвичи. Большинство встречающих составляли так называемые извозчики – частные водители. Поэтому с появлением у входа первого пассажира зазвучали торопливыми скороговорками заученные фразы:
– Братка, тебе куда?
– Такси… такси…
– Недорого возьму…
– Куда едем?
– До метро… до метро…
Человек с сумкой уверенно переходил из зала в зал, двигаясь в направлении выхода, ведущего прямо на стоянку автобусов. Пару раз ему предложили помочь с билетами, один раз попросили нажать кнопку «Пуск» в компьютерном тотализаторе и один раз проверили документы. Все как обычно. Московский аэропорт жил своей привычной беспокойной жизнью, настороженно встречая новых гостей.
Уже у самого выхода на улицу, около дверей, перед вновь прибывшим появился юркий молодой человек в спортивном костюме, вращая на пальце связку с ключами от автомобиля. Широко улыбаясь, он сделал притворно-удивленное лицо, внимательно разглядывая «гостя».
– Извините, а откуда этот рейс?
Седоволосый пожал плечами и собрался пройти мимо, но парень преградил ему путь и со смущенным видом выпалил:
– Вы простите, ради бога, что я вас задерживаю. Вы не в центр? До метро? Автобус уже ушел, а следующий будет только через сорок пять минут. Давайте я вас до метро подброшу? А то шефа своего привез, он в командировку полетел, а назад порожняком гнать неохота. Да ты не бойся. – Он перешел на «ты», видимо определив слишком явный «провинциальный тип» гостя, компанейски хлопая молчаливого иногородца по руке. – Я ведь недорого возьму – копейки. Я же не калымщик. Эти – три шкуры сдерут. А я из-за компании. Вдвоем и ехать веселее, и хоть бензин окупится. Да и тебе, отец, приятней – переплатишь червонец, зато домчу быстро, комфортно и с музыкой…
Теперь улыбнулся незнакомец. Его темные глаза, когда он рассматривал своего собеседника, на несколько секунд потеряли фокус, зрачки разошлись в стороны, тут же вернувшись на место. Эта странность старика осталась незамеченной – парень болтал без умолку, стараясь не смотреть в глаза собеседнику.
– Ну, поехали…
– Отлично! Вот и славненько, батя, поехали, дорогой.
Парень обрадовался, засуетился, и через пару минут они уже сидели в салоне белой забрызганной грязью «девятки». Сев за руль, Гена, как он представился, сноровисто убрал вниз рычаг ручного тормоза, толкнул пальцем кассету, утонувшую в недрах магнитофона, и, повернув ключ зажигания, лихо вырулил к шлагбаумам пропускной системы «Барьер», установленной по периметру въездных путей Домодедово.
– Ну вот и все, сейчас мигом домчим, – Гена весело хохотнул и, сунув в рот сигарету, приоткрыл боковое окно.
Сразу же за выездом автомобиль сбавил скорость и остановился: голосовали двое мужчин, только что вышедших из бара «Олимп», расположенного на обочине шоссе. Они быстро уселись в машину на заднее сиденье и шумно стали обмениваться приветствиями с водителем, старательно изображая радость случайной встречи.
– Генка, привет! Ты что тут?
– Да вот, шефа привез. А вы куда? До поста?
Последний вопрос вызвал неудержимый приступ хохота у новых пассажиров:
– Ага, Генка, до поста. Там и выйдем…
Незнакомец сидел тихо на переднем сиденье, словно опять впав в старческую дрему. Он не проявлял никакого интереса к разговору и, казалось, не замечал ни переглядываний странных попутчиков, ни притворства, витающего внутри салона вместе с клубами сигаретного дыма.
– Издалека, батя? – Гена откинулся на спинку сиденья, поворачиваясь к иногородцу. Получив вместо ответа еле заметный кивок, он опять улыбнулся.
– Ты прямо молчун какой-то. К нам-то зачем? Турист? Или, как это модно говорить, бизнес?
Незнакомец опять кивнул.
– Бизнес… да, – пробормотал он неохотно, отворачиваясь к окну.
– Чем занимаешься, если не секрет? – не обращая внимания на явное нежелание пассажира общаться, задал очередной вопрос один из сидящих сзади.
Незнакомец вздрогнул, словно наконец очнувшись от дремы, и повернулся к водителю, разглядывая его улыбчивое лицо. Затем он скосил глаза вглубь салона, рассматривая лица попутчиков – вытянутое болезненное одного и приплюснутое скуластое другого, явно имеющего боксерское прошлое.
– Сникерсы-тампаксы, панты-манты? – Гена опять засмеялся, выкидывая дымящийся окурок на улицу.
– Я священник… – пробормотал незнакомец и тут же улыбнулся, словно давая понять, что это шутка или почти шутка. Юмор оценили.
– Священник? Круто. Круто, батя! То-то, я смотрю, хайер у тебя культовый. Ты какой веры будешь-то? Далай-лама или наш, православный?
– Тебя, отец, случайно не Петром звать? – спросили сзади и опять загоготали.
– Можете называть меня Ямой.
– Как, как?
– ЯМА, – старик медленно и отчетливо произнес каждую букву, словно объясняя алфавит невнимательным детям.
С заднего сиденья через спинку перегнулся «болезненный»:
– Что-то я первый раз слышу имя такое, непоповское.
«Девятка» стремительно неслась по шоссе, оставляя за собой шлейф мелкой водяной капели. Над Москвой угрюмо нависло тяжелое свинцовое небо. Уже несколько минут шел дождь.
Автомобиль свернул с дороги в лес, и теперь маленькие колеса «девятки» с трудом справлялись с грязевым месивом лесной тропинки. Проехав метров тридцать, машина остановилась, уткнувшись передним бампером в раскидистый кустарник, ощетинившийся, будто дикобраз, серыми стеблями низкорослых веток. Водитель глубоко вдохнул и шумно выдохнул, поворачиваясь к седоволосому пассажиру:
– Все батя, приехали. Москва.
Сзади опять засмеялись. Пассажир продолжал сидеть не двигаясь, отвернувшись к окну. На его лишенном эмоций лице не дрогнул ни один мускул, словно это была искусно сделанная маска, безучастно взирающая на мир за окном, наблюдающая, как струи воды стекают сквозь сплетение веток, падая вниз тяжелыми нитями капели.
– Все, говорю, батя, конечная.
Водитель потормошил оцепеневшего лоха за плечо, чувствуя, как закручивается внутри невидимая пружина, готовая в любой момент толкнуть вовне заряд злобы и раздражения. Пассажир не пошевелился. Только губы его, дрогнув, зашептали что-то вроде молитвы или детской песенки.
– Эй ты, урюк, просыпайся! – Один из попутчиков – «болезненный» – с силой ударил по спинке переднего сиденья. – Бабки, золото, документы… Давай выворачивайся!
Второй – бывший боксер – начал заводиться, наблюдая за поведением «терпилы».
– Тебе говорят, косоглазый! Подъем, дедуля! Саня, выводи его…
Задние дверцы автомобиля открылись, и в салон хлынул свежий утренний воздух. Водитель примерился к неподвижной фигуре, решая, куда лучше ударить, чтобы «замороженный» сам вывалился из машины, но тот вдруг сам, с невероятной быстротой, выскользнул наружу, под дождь.
Гена еще соображал, что же так насторожило его в этом движении, когда понимание холодной волной накатило из глубины подсознания, обвивая скользкими щупальцами позвоночник и парализуя ватной тяжестью ноги. «Быстро. Слишком быстро. Человек так не может…»
Снаружи сплошным потоком лил дождь.
Человек, назвавший себя Ямой, вышел из леса и встал на обочине дороги, рассматривая проезжающие мимо автомобили. Через несколько минут из общего потока машин отделился черный тонированный джип «гранд-чероки» и, подъехав к пожилому азиату с дорожной сумкой на плече, затормозил около него. Яма улыбнулся и, открыв дверь, сел в темный автомобиль. Джип резко вывернул в крайний левый ряд и, набирая скорость, понес страшного «гостя» дальше, в направлении Москвы.
Через час в одном из московских дворов Яма покинул дорогую машину, получив от ее водителя ключи от квартиры, которая располагалась в одной из девятиэтажек, похожей как две капли воды на несколько других таких же домов, окаймляющих двор со всех сторон. Джип гуднул старику на прощание и тут же исчез, отражая в темных зеркалах окон мелькающие элементы жилого массива. Яма посмотрел ему вслед и не спеша вошел в один из подъездов, вызывая лифт и озираясь по сторонам, разглядывая корявые цветные надписи на стенах: «Кузя – лох», «Панки – скоты, попса – херня». Особенно выделялась на старой побелке огромная надпись, сделанная жирным черным фломастером: «А ты готов умереть?», плавно переходящая в стилизованное изображение черепа. Яма мрачно посмотрел на нее, укоризненно покачав головой. Эта композиция почему-то испортила ему настроение, и, когда створки лифта с шумом распахнулись перед ним, он еще стоял мгновение, повернувшись к нагло ухмыляющемуся черепу.
Прибыв на нужный этаж, старик рассеянно прошелся по площадке, отыскивая свою квартиру, щуря глаза и наклоняясь к каждой двери, вглядывался в номера. Наконец он нашел то, что искал, и, тщательно изучив дверь, вошел в квартиру. Помещение он тоже осматривал с огромной тщательностью, как дотошный старик, привыкший к порядку, заглядывая во все углы и отмечая малейшие особенности интерьера. Затем он вышел на лоджию и так же внимательно изучил окна, саму лоджию и прилегающую к ней территорию – соседские окна, поверхность стены, расстояние до пожарной лестницы и крыши. Вернувшись в квартиру, Яма разделся, сняв с себя всю одежду, и, аккуратно сложив ее на стуле, стоявшем в спальне, прошел в ванную.
Приняв контрастный душ, чередуя горячую и холодную воду, он, как был обнаженным, вернулся в спальню и, упав на кровать, мгновенно заснул. Его тело, словно свитое из перекрученных канатов-мышц, смотрелось гротескно, нереально в сочетании с седой головой, лицом старика и руками, от локтя резко меняющими структуру кожи. Казалось, к молодому и сильному телу просто пришили чужие фрагменты, принадлежащие старику.
Так он проспал почти весь день. За это время солнце опустилось за горизонт, невидимый в городе из-за непроницаемой гряды высотных зданий. Сгустились сумерки.
Яма неслышно встал, в одно неуловимое движение оказавшись на ногах, и, так же бесшумно ступая по полу, пошел в ванную. Включил теплую воду и расположился перед большим, потускневшим от времени зеркалом, висевшим над раковиной. Яма усмехнулся и, открыв коробочку, принялся совершать со своей внешностью ловкие манипуляции. Через пять минут внешность его разительно изменилась. Степенный, умудренный годами Будда (каким бы он стал, если бы достиг старческого возраста) исчез. Вместо него в зеркале отражался молодой человек лет двадцати пяти с великолепно развитой мускулатурой.
Одетый в просторную полуспортивную одежду черного цвета, Яма практически сливался с тенями, господствующими повсюду. Он стоял на лоджии и смотрел вниз, на мигающую неоновыми огнями темную Москву. Где-то здесь, среди многочисленных улиц и переулков, скрывается до поры до времени «петля Амита», один из причудливых изгибов его Судьбы, который и привел его сюда, в этот город.
Судьба… Для цивилизованного европейского мира пустое слово. Фатальная череда случайностей и закономерностей, ведущих человека к его неизменному финалу – смерти.
Для той части азиатского мира, которая еще не попала под это отупляющее мировоззрение, Судьба оставалась абстрактным понятием, включающим, тем не менее, в себя все: жизнь, битву, колдовство, смерть, бессмертие и любовь… Только такое восприятие мира способно подарить истинное наслаждение от переживания каждой минуты, каждого мгновения, которое ведет воина к месту его Последней Битвы. Судьба – это как мост от жизни к смерти, он где-то начинается и где-то заканчивается, но, двигаясь по нему, воин знает, что, покинув один берег, он неизбежно придет к другому; это называется Судьбой, и ее нужно принимать отрешенно и смиренно. Но это не обреченное смирение приговоренного к смерти. Принятие своей Судьбы – это мужество и решительность, восторг и страсть, сердце и дух.
«Слышишь шум крови в венах врага? Слышишь его дыхание? Бешеный стук сердца? Страх, источаемый его мыслями?»
Далекий голос его наставников зазвучал на периферии сознания подобно шепоту призрачных духов.
«Неистовый натиск… Ярость… Хищная сталь клинка… Удар…»
Яма дрожит. Все это происходит на самом деле? Или это иллюзии, навеянные ожиданием грядущей Игры, аберрации возбужденной психосферы?
Клекот коршуна высоко в небе. Здесь? Откуда?
Яма глубоко дышит, закрыв глаза. Прохладный вечерний воздух приятно расходится по телу колючей волной.
«Игра начинается. Я иду…»
Он вернулся в комнату и сел на пол, склонившись над вещами, разложенными перед ним. Взяв в руки черный брезентовый рюкзак, наподобие тех, которыми пользуются роллеры и школьники, Яма начал складывать в него вещи, которые могли понадобиться в предстоящем поединке.
…Моток тонкой, но невероятно прочной веревки. Стальная «кошка», обмотанная черной тканью. Три кронштейна и два мощных альпинистских карабина с тросами-переходниками. Кожаный планшет с набором небольших ампул и комплектом игл, закрепленных в специальных нишах. Мягкая войлочная тряпица. Небольшой баллончик с резиновой трубкой. Замшевый чехол с двумя слегка изогнутыми ножами. Шнур-удавка с тремя узлами. Тонкая маска, одна половина которой была белой, а другая – бледно-голубой. Два баллона с краской, снабженные распылителями, компактный сотовый телефон.
Яма закинул рюкзак на плечо и неслышно выскользнул на площадку, прислушиваясь к окружающему пространству. Стандартный набор звуков, который можно услышать в любом подъезде – глухие голоса, далекий гомон работающего телевизора, звяканье посуды, – всю эту какофонию дома подъезд впитывает в себя словно губка из-за закрытых дверей. Находясь в подъезде, можно много узнать о том, что скрывают люди за перегородками своих квартир. Но Яму сейчас не интересовали аспекты личной жизни соседей, он слушал подъезд, чтобы узнать: скрывает ли он в своих недрах какую-нибудь опасность.
Все в порядке. Ничего подозрительного. Подъезд, казалось, тоже замер, настороженно наблюдая за темным человеком, бесшумно спускающимся вниз по запасной лестнице. Игра началась.
Сумерки. Время смешения света и тьмы. Время древних страхов, загнавших людей в города. То, что еще несколько часов назад было привычным и знакомым, приобретало сейчас зыбкие зловещие очертания. Стены домов изменили цвет. Деревья превратились в угрюмые многорукие силуэты. Тени вокруг, хлынув из подворотен призрачной лавиной, слились воедино, образовав одну гигантскую тень, поглотившую город. Уличные фонари, фары автомобилей и неоновые рекламы пытаются разбавить тьму своим холодным светом, но тщетно, тень лишь набирает силу, наливаясь каждую минуту все более интенсивной чернотой.
Люди всегда чувствуют метаморфозы, происходящие с миром в это время. Эти ощущения скрыты глубоко-глубоко в подсознании, где дремлют с незапамятных времен инстинкты и родовая память человечества. Движения людей становятся менее уверенными, мысли – более путаными и хаотичными. Это влияние темноты. Погружаясь в ночь, человечество оказывается во враждебной стихии, в ином мире, где действуют совершенно чуждые законы и правила, в мире, где господствует Неизвестное. Дыхание ночи наполнено страхом.
Яма чувствовал себя в это время в своей стихии. Он и был существом ночи, поэтому не только любил сумерки, он наслаждался ими, насыщаясь их невидимой энергией.
Черный человек двигался вперед стремительным упругим шагом, изучая окружающее пространство расфокусированным зрением, позволяющим охватывать максимальное количество объектов, попадающих в поле внимания. Казалось, невидимые волны его энергии расшвыривают в стороны напряженных и ослабленных прохожих с их тусклыми аурами, попадавшихся на его пути. При этом никто не обращал на него внимания, как будто его и не было вовсе. Просто люди шарахались в стороны, рассеянно и удивленно пытаясь осмыслить причины этого неясного дискомфорта, заставившего их сойти со своего пути.
«Невидимый» человек буквально сочился опасностью. Она сквозила в его походке, в манере двигаться, в движениях рук и головы, во взгляде, который замечал все вокруг.
Воин расслаблен и, тем не менее, всегда готов к атаке. Любой элемент окружающего мира потенциально может таить в себе угрозу. Реальную или гипотетическую, не имеет значения. Подобные градации чрезвычайно условны в этом мире. Для Ямы уже давно перестала существовать грань между реальностью и иллюзией. Он вспомнил, как много лет назад, будучи еще совсем молодым воином, он сидел перед Наставником в зале, погруженном во мрак. Ничего не видно вокруг, лишь ощущение чужого присутствия перед собой. Наставник, невидимый в темноте, тихо шепчет:
– Мы владеем энергией. Эта энергия, подобно клею, соединяет иллюзии, из которых состоит все. Тебе кажется, что иногда невозможно влиять на ход событий – реалии так сильны. Но… это всего лишь очередная иллюзия. А раз так, значит, ты можешь раскрасить ее в свои цвета. Обладая Силой и владея искусством манипулирования этими образами, мы можем изменять мир и даже создавать собственные законы… Свет и Тьма… день и ночь… это лишь сны… они меняются местами, мерцают, текут… куда? Ты чувствуешь?