Когда земля была плоской

Птицы кричат, разрываясь на части.

Птицы кричат, разрывая клювами небо над моей головой.

Птицы кричат, и я кричу им в такт.

Безмолвно и молчаливо. Неосознанно. Словно это вовсе и не мое тело, а это вовсе и не мой рот.

Словно, все это происходит не со мной.

Кто-то сорвал с неба лживую солнечную гримасу и повесил вместо нее грязную тряпку. Я смотрю в нее, стараясь разглядеть хоть что-то живое в этом куске вселенной.

Оно уродливо и неопрятно. Похоже на жертву зверского изнасилования или ракового заражения.

Оно навевает тоску. Хочется плакать, зарываясь во влажный песок. Хочется истерично биться в конвульсиях, но я продолжаю смотреть.

Смотреть и любоваться. Смотреть и впитывать. Каждую частицу этой тоски. Каждую крошку этой печали. Этих воспоминаний.

Я вспоминаю.

Вспоминаю.

Вспоминаю.

Как хорошо помнить. Это значит, что я еще жив.

Жив.

Жив.

Жив.

Вымоченный по самые уши в алкоголе и морской воде, но живой.

От этого становится еще тоскливее.

На пороге меня встречает дряхлеющий сутулый старик с кожей цвета перезрелого лимона. Он говорит о большом будущем и славном прошлом, а после требует оплату за два месяца вперед.

Паршивая комната с дешевым ремонтом. Из-под скрипучего пола вот-вот побегут тараканы. Запах сырости вперемешку с застарелой пылью на книжных полках и перегаром изо рта старика. Вся его кожа несет смертью и безысходностью.

Скукой.

– Беру.

Документы не требуются. Важно лишь платить и стараться не попадаться на глаза старику.

Простая схема, требующая простых действий. Будь незаметен. Будь, как все. Или же не будь вовсе.

На улице слякотно. Ноги вязнут в лужах, пока я, сонный и не позавтракавший, бреду к трамвайной остановке.

Проезжающие машины напоминают электробритвы. Их звуки подобны грохоту сверхзвукового самолета. Они несут смерть. Несут прощение. Мне хочется броситься под одну из них. Хочется, чтобы меня простили. Хочется простить самого себя.

Двери трамвая открываются подобно вратам ада. Там меня ждет отдельный котел, если повезет. Демон в человеческом обличии тянет руку. Просит подаяния.

Харон на лодке в шумных водах мертвого Стикса. Один я не оплатил проезд, равный всему, что заработал.

Выхожу посреди города. Он мне плохо знаком и чужд.

Наполнен суетой. Жаждой. Каждая молекула здесь уже понимает и осознает свою судьбу.

Двигайся.

Беги.

Выживай.

Каждый член этого благопристойного общества, точно послушный муравей, одними своими инстинктами осознает то, для чего был рожден.

Следуй заветам муравейника, ведь ты есть суть его.

Ты его часть, а он часть тебя, и сливаетесь вы в единое целое.

Я ощущаю себя рудиментарным органом этого тела.

Беру пластиковый стакан с кофе и чувствую себя ополоумевшим бунтовщиком, когда отказываюсь от сахара.

Словно Команданте Маркос, я веду за собой снобирующую толпу безразличия вниз по эскалатору к вагону метро.

Дезинтегрированная, диспропорциональная, бесполезная, демотивированная структура, лишенная всякой привязанности к событиям реального времени.

Выбираюсь из подземелий на солнечный свет, спотыкаясь о крутые ступени, держась в строю вместе с подобными мне.

Я думаю об этом. Думаю о своем месте. О том, почему я так часто его меняю.

На дороге меня подобрали двое парней. Они называли себя борцами-освободителями, и, в первую очередь, хотели знать о моих связях с политическими и религиозными движениями. Я не знал, какой ответ будет правильным, поэтому отрицал все.

Ты за или против существующего порядка?

Ты участвовал в массовых поджогах прошлого года?

Бываешь в церкви?

Вопросы, вопросы, вопросы. Слишком много вопросов для одного дня.

Из дальнейшего разговора в прокуренной машине я понял, что они уже несколько лет бороздят местные дороги, разыскивая тех, кто бы мог примкнуть к их организации, состоящей из двух человек.

Они говорили о свободе. Говорили о чести. Говорили о том, что давно мертво.

Похоронено.

Никому не нужно.

Свобода давно залежалась на прилавках мясной лавки в раю, созданной сознанием сытости.

Быть сытым?

Быть свободным?

Быть?

Что такое быть?

Я есть?

Или, быть может, меня нет?

Я не могу понять или принять это, как человек, никогда не бывавший в космосе, не может окончательно отвергнуть мысль о том, что земля плоская.

Крошечные, заряженные гневом, частички сознания бьются в конвульсиях. Они еще не испорчены.

Не обгажены общественной моделью мысли и поведения. Они первобытны.

Прагматичны.

Они созданы, чтобы сомневаться.

В маленьком бакалейном магазинчике меня ждет заветная бутылка.

Содержимое отравляет.

Или очищает.

Я подливаю немного в кофе и, подхватывая портфель, иду дальше.

Всего несколько минут ходьбы через парки, скверы и аллеи. Через места, созданные, чтобы лечить душу.

Мимо больных людей. Их страхов и предрассудков.

Мимо того, чем являюсь сам.

Быть может, и я болен. Являясь лишь чьим-то страхом.

Ребенок смотрит на бездомного, заливающегося мерзким пойлом и презирает его. Боится стать таким же.

Бездомный смотрит на успешного служащего, плачущего в своей машине, и благодарит судьбу.

Я смотрю на них всех. Смотрю и не понимаю.

Это я изменился?

Или мир стал другим?

Грузные заводы, что мечут небо своими могучими трубами. Вечный пейзаж этих мест. Грубые и замызганные.

Похожие на военные баррикады, пережившие бомбардировку. Я вижу войска рабочих, что идут, глядя себе под ноги.

Изможденные и уставшие. Подобные проигравшей армии.

Ныряю в грязный узкий переулок. Чьи-то ночлежки. Чьи-то жизни. Вымазанные сажей и грязью.

Мы похожи.

Мы одно целое.

Мы дополняем друг друга червоточинами души, которая является не более чем фантазией.

Эфемерная реальность, что сторонится ленивых волн.

Существует ли она?

Существует ли моя душа?

Должно быть, я просто тело, изнывающее от боли осознания собственной несущественности. Тело, что покинуло одну реальность, но еще не нашло другую. Тело, которого не должно быть.

Несуразное и невообразимое. Усталое. Странствующее. Непокорное. Распластавшееся на плоской земле.

Я смотрю на волны.

На волны.

На волны.

За горизонт.

За край мира.

За край собственного понимания.

Я смотрю туда, где никогда не окажусь.

Туда, где меня не должно быть.