Сандалики

Мы приехали в горы. Мать сразу же отстегнула ремень и, выйдя из машины, вскочила на крыльцо, быстро скрывшись за деревянной дверью, обитой ржавыми металлическими листами. Дед обернулся и спросил:

– Страшно?

Я помотал головой и, открыв дверь, прыгнул на пыльную землю. Камни сразу же врезались в подошвы ступней. Со всей этой суетой я и забыл, что оставил маленькие сандалики в салоне.

– Ну, куда ты?

Дед по-хозяйски открыл дверь и, захватив с собой мою обувь, принялся меня обувать. Я деловито поднял одну ногу, затем другую, держась за седую голову, пока дед, встав на одно колено, расстегивал и застегивал маленькие кожаные ремешки.

– Знаешь, что там будет?

– Нет.

– Сначала пройдешь в комнату, потом снимешь рубашку, – Я поглядел на свою беленькую рубаху в мелкий синий горошек, потрепал ее низ, будто проверяя качество ткани, абсолютно ничего не понимая. – Тетя отведет тебя к аппарату…

– А он большой?

– Еще бы. Большой. Но не страшный. Не бойся, не укусит. – Дед застегнул последний ремешок и встал, выпрямив спину. Он покраснел, пока корячился передо мной. – Поставят тебя перед пластиной и попросят не дышать…

– А долго?

– Неее, чего ты. Совсем недолго. Снимок сделают и гуляй.

– У них там фотоаппарат?

– Вроде того, только снимает он то, что у тебя внутри.

– А что у меня внутри?

– Это уже тебе решать.

Я не понял, что он сказал, но пожав плечами, сделал вид, что понял. Я часто так делал. Так все делают.

– Ну, пойдем, мать наверное там уже всех на уши поставила.

Мне на минуту представилось, что я вхожу в здание, а там все наоборот. Люстры путаются под ногами, а столы со стульями привинчены к потолку, и все ходят на голове, забавно и энергично передвигая ушами. Будто на мелких лапках, двигаясь от одной стены помещения к другой.

Дед взял меня за руку и повел внутрь. Руки у него были большие и покрытые вздувшимися венами и мозолями. У матери были другие руки. Худые, но сильные. Жилистые. Гибкие и изящные. Такие руки способны на что угодно.

Женщина с густой копной высветленных волос поинтересовалась, как давно я кашляю.

– Уже почти месяц. – Мать возбужденно ответила за меня.

– Больно кашлять? Что-то выходит?

– Да, кашлять ему больно. Горло все опухает и воспаляется, но мокроты нет. – Мать вновь оказалась впереди меня.

Женщина уколола ее взглядом. Таким недоброжелательным, что мне захотелось обратно в дедову машину.

– Анализы?

– Да! – Мать протянула мою толстую медицинскую карточку. Дед часто шутил о том, что ему почти семьдесят, а карточка у него в два раза тоньше моей. Шутку я не понял.

– Проходите.

Она зашла в свой кабинет и пригласила нас, попросив снять обувь на пороге. Мать быстро сбросила свои тапочки и принялась копаться с застежками моих сандаликов, недовольно поглядывая на деда, который стоял и смотрел за нами через дверной проем.

– Дверь закройте.

Мы остались втроем.

Врач осмотрела меня. Померяла давление, температуру, взглянула на горло, попросив широко открыть рот и засунув туда шершавую деревянную палочку. Вроде тех, какими едят мороженное старшеклассницы в парке культуры и отдыха. Затем я снял рубашку, долго провозившись с мелкими и неудобными пуговицами, а врач принялась водить по моей груди и спине холодной головкой стетоскопа.

Дыши. Не дыши. Дыши. Не дыши. Дыши. Покашляй.

Я покашлял.

– Нужна флюорография. Одевайся.

Надевая рубашку, и вновь проклиная злосчастные пуговицы, я поймал себя на мысли о том, как послушно я все исполняю. Показалось, что, если она попросит, я могу забраться на крышу здания и броситься вниз. Все ее указания воспринимались, как нечто необходимое и обоснованное.

Все ради моего блага.

Так мне показалось.

Медсестра попросила подождать в коридоре и мать вытолкала меня за дверь. Сандалики я застегивать не умел, а она не хотела возиться. Дед взглянул на них, но не пошевелился, сидя в кресле и читая газету.

– Что сказали?

– Ничего.

– Сейчас скажут.

Мать вышла спустя пару минут, держа в одной руке мою толстую карточку, а в другой тонкую бумажку, которая просвечивала на солнце. На бумажке что-то было написано.

– Направили на флюорографию.

Дед кивнул и я понял, что домой мы поедем не скоро.

– На третий этаж.

Мы поднялись на два этажа и снова сели, с интересом поглядывая на железную дверь. Над ней горела лампа в прозрачном кожухе, на котором краской было написано «НЕ ВХОДИТЬ». Я замер, глядя на эту лампу и начал считать. Один. Два. Три. Четыре…. Двадцать четыре. Считал я не долго, ведь дальше сотни еще не доходил. Так долго ждать мне еще не приходилось, а потребность столько считать появляется гораздо позже. Дед не отвлекался от газеты, читая о последних открытиях медицины. Специализированные журналы в этих краях были роскошью, поэтому местные типографии закупали несколько экземпляров и старательно множили их содержание на дешевой газетной бумаге. Даже врачи пользовались этими газетами, после прочтения разрезая и раскладывая их в местном туалете.

Когда лампочка погасла, из-за двери выскочила энергичная женщина и протянула руку. Мама быстро отдала ей бумажку, которую та бегло прочитала и пригласила нас пройти. Дед, как и прежде, остался в коридоре.

Мы вошли в темное помещение, во главе которого стоял большой железный аппарат, прикрученный к потолку. Под ним было что-то среднее между столом и кроватью, а рядом – железная лесенка с черной пластиной.

– Раздевайтесь?

Я стянул рубашку через голову и довольный своей сообразительностью стоял перед мамой, которая недовольно на меня взглянула, но сразу же отвлеклась на врача – та уже тянула меня к черной пластине.

– Встань сюда и подними руки. – Она опустила пластину так, чтобы ее край упирался мне в подбородок. – Вот так. – Она засунула еще одну пластину за ту, что была передо мной и принялась возиться со стальным монстром, который был подвешен к потолку.

Я услышал скрежет позади и замер, ожидая укола. Укол мне казался самым логичным продолжением процедуры. Захотелось расплакаться.

– Не двигайся.

Послышался хлопок железной двери и голос из динамика заговорил:

– Не дыши. – Я втянул побольше воздуха и застыл. Послышался гул. Всего секунду. – Дыши.

– Уже все?

– Все.

Дышать стало хорошо и свободно. Будто кто-то забрал весь балласт из моего тела.

Мама протянула мне рубашку – я надел ее так же, как и снял – и отправила в коридор. Увидев меня, дед отвлекся от газеты и спросил:

– Страшно было?

– Совсем нет.

Он угукнул и продолжил читать, а я принялся застегивать эти проклятые сандалики. Мать еще долго провела в кабинете за железной дверью, а поганый ремешок никак не хотел заскакивать в железную пряжку, то и дело, изгибаясь и отстраняясь. Совсем отчаявшись, я смял задники и важно зашагал по деревянному полу в эдаких импровизированных вьетнамках. Они звучно и забавно шлепали, когда я ускорялся, стараясь разбежаться, чтобы проскользить на них самой гладкой из досок под ногами. Дед долго терпел эти пляски, пока ему это окончательно не надоело. Он отложил газету и попросил меня сесть и спокойно подождать маму. Я не умел так долго ждать.

Когда мама вышла, я уже успел отпроситься у деда и прыжками спускался по лестнице. Она вышла за мной и попросила, чтобы я не уходил слишком далеко от машины. Так я понял, что мои процедуры на сегодня закончены и скоро мы поедем домой, ведь более оставаться в этом доме мне не хотелось.

Спустившись, я остановился и закашлялся. Так сильно, что из кабинета вышла врач, но я уже бежал к выходу, поэтому не слышал, что она мне сказала. Такая мелочь, как кашель не остановит детскую резвость и любопытство, идущее вразрез даже со здравым смыслом.

Я обежал машину. Как дед, я осмотрел ее колеса. Хотелось заглянуть под капот, но он был закрыт. Так бы я мог быть похожим на взрослого, копающегося в автомобиле. Такого измазанного маслом и соляркой механика. В комбинезоне. Веселого и странно пахнущего.

Что-то не сложилось быть похожим на взрослого. Да и взрослым быть тоже не очень-то получалось.

Мне нравилось играть с фонариком, подаренным на один из тех многочисленных детских праздников. Нравилось светить куда-нибудь и угадывать, достает ли луч света до объекта или же мне только кажется, что достает. Или же это только мое воображение. Мой фонарик не требовал батареек. Достаточно было покрутить ручку, чтобы заряд достиг небольшой лампочки и свет появился точно из ниоткуда. Корпус был синий из дешевого гладкого пластика, а линза исцарапана от многочисленных падений. Такой фонарик всегда пригодится. Я смотрел на него через стекло задней двери, но не мог добраться, ведь пришлось бы возвращаться наверх и просить деда открыть мне машину. Дед бы недовольно посмотрел, а я бы почувствовал себя виноватым за то, что опять отвлекаю его от газеты. Ключи он перестал мне давать после того случая, когда я играл с ними в лесу и где-то уронил. После нескольких часов поисков, деду пришлось ловить попутку и возвращаться домой за другим комплектом. Начался дождь и я, мама и бабушка прятались под деревом, надеясь не заболеть. Меня отругали. Сильно. Не жалея. Хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы избавиться от этого мерзкого чувства, которое точно грязь налипает на твою одежду. Будто жвачка, застрявшая в протекторе ботинка. Презрение. Чувство с непомерными аппетитами.

Я быстро забыл про фонарик и принялся исследовать все, чем застроили этот небольшой медицинский комплекс. Несколько стальных гаражей, сарай и деревянный коридор, уходящий в подвал главного здания. Возле входа стояла лавка, на которой сидя спал сторож. В руках у него застыла прозрачная стеклянная бутылка, а во рту болталась незажженная сигарета. В ногах ворочался плешивый пес. Блохи загрызали его, поэтому он часто поворачивался и с яростью вгрызался в собственный бок.

Рычал.

У пса не было ошейника, поэтому я подумал, что он бродячий, а когда подошел чуть ближе – он зарычал.

С остервенением.

После залаял. Со злостью, от которой я замер.

Бродячие псы так себя не ведут.

Сторож даже не пошевелился, а пес встал и осторожно пошел ко мне. Собачью морду перекосило оскалившейся пастью. Я отступил. Шаг назад. Два шага. Три. Я уже не замечал, как пячусь, не сводя глаз с собаки. Он приближался, меряя каждое движение. Почти полз, прижав хвост к земле.

Я пятился до тех пор, пока не споткнулся о камень. Зад сразу же ощутил весь рельеф земли под ногами, а пес бросился вперед. Должно быть, испугался резкого движения и решил напасть, чтобы не рисковать. Не упускать преимущество над почти поверженным врагом. Мне некуда было бежать, да и времени особо не было, поэтому я схватил то, что попало под руку, и выставил перед собой. В собачьей голове не успела пронестись мысль о приближающейся опасности. Только злость и страх, которые источало его тело. Пес взвизгнул, когда напоролся глоткой на сухую ветку. Теплая жидкость полилась мне на шорты. В нос ударил запах дерьма, а пальцы ног увязли в чем-то липком.

Я забыл о том, что нужно дышать.

Дышать – хорошо. Не дышать – плохо.

Голова закружилась, я откинулся на спину, уже не думая об испачканной одежде.

Дыши – это хорошо.

Я вдохнул и закашлялся. В груди что-то хлюпало. Как ботинок, полный воды. Чавкало и билось о стены закрытой банки моего естества.

Дыши. Если дышишь, значит еще живой.

Тело пса тяжело перевалилось на бок рядом со мной. Я встал и осмотрелся. Хотелось заплакать и побежать наверх к маме, но я не бежал. Отчего-то не бежал. Что-то влекло. Что-то, что находилось позади измазанного кровью и дерьмом трупа собаки, пьяного сторожа и хлипенькой дверки входа в подвал.

Я сбросил вонючие сандалики и босой подошел к двери. Дверь была незапертой. Я толкнул ее, и влажный холодок обдал лицо запахом застоявшейся плесени ржавых труб и стоящей воды. Слышалось течение и стрекот капель, ударяющихся о водную гладь. Лестница скрипела, а я надеялся не посадить занозу и не наступить на гвоздь, пока спускался вниз.

С каждой ступенькой запах усиливался.

Дыши ртом.

Дыши.

Кашель обратился першением. Зудом, который я никак не мог унять.

Раздражает.

Чешется, но ты не можешь почесаться.

Я попытался прочистить горло, но получил только жуткую боль, которая охватила глотку, а после покрыла ее чем-то чужеродным, что изменило мой голос до неузнаваемости. Он стал хриплым и непривычным. Я произнес пару слов. Совсем негромко, но быстро оставил эти попытки, стараясь продвигаться дальше.

Оступившись, я полетел вниз, надеясь не сломать шею. Все произошло быстро. Я и сам не заметил, как уже болтыхался на небольшой глубине сточных вод. Сначала мне показалось, что я тону, но быстро нащупав бетонное дно, я поднялся и осторожно пошел сквозь заплесневелый смрад, преодолевая неожиданно возникшее чувство отвращения, которое старалось пересилить даже мое неумное любопытство.

Мне представилось, что я тот самый исследователь в шляпе и с хлыстом из старого фильма на видеокассете, который мама включала мне, когда я становился диким и неугомонным. В том фильме он тоже пробирался по каким-то подземельям, а сопровождал его мальчик в полосатой кепке. Вот так команда. Мне всегда хотелось быть тем мальчиком, который идет следом за умным и опытным ученым. Искателем приключений. Героем. Это чувство исчезло с первым шагом, который я сделал по шершавому холодному дну затопленного подвала, гадая, что ждет меня впереди.

Было темно, но я не знал из чего сделать факел. В фильмах его всегда делали из палки и какой-нибудь тряпки, которая загоралась точно по волшебству. Я не знал, где мне найти палку и тряпку. Не знал даже, где мне добыть огонь, чтобы поджечь их и не поджариться самому. Я ничего не знал о том, как быть искателем приключений, но хорошо знал, что делать дальше.

Идти.

Просто идти.

Делать шаги.

Мерять ими это гниющее дно.

Я должен быть храбрым. Должен быть сильным, чтобы дойти, ведь в конце меня ждет награда. В конце всегда ждет награда. Я не знал, что это за награда, но звучало хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но правда меня не заботила. Лишь истина, которую я обнаружил в третьем помещении за массивной дверью, которая почти сгнила из-за воды. Она была испещрена дырами, которые проделали голодные крысы, подобно дорогой кусок гниющего сыра. Несколько грызунов еще плавало рядом со мной. Пищали, норовя ухватить меня за руку или забраться своими шустрыми лапками мне на шею. Большинство голохвостых наблюдали за мной с большой ржавой трубы под потолком. Их мелкие глазки внимательно следили. Иногда они попискивали, будто поддерживая собратьев, покоряющих местные зловонные волны.

Я ухватился за дверную ручку и потянул. Она почти сразу оторвалась, оставшись у меня в руках вместе с куском дерева.

Смелее. Не жалей старого дерева. Оно уже мертво. Его естество растворяется в этой воде, которая окружает тебя. Которую пьют крысы. Которая питает эту землю. Облегчи страдания старого дерева.

Я поднапрягся и сумел выломать себе небольшой проход. Достаточный для того, чтобы пролезть в третье помещение. Торчащий кусок проскреб на руки длинную царапину, которую тут же застелили капли воды. Я почувствовал, как вода вздымается, точно при взрывной волне. Вода убаюкивала меня заботливыми руками и несла вперед мимо орд пищащих крыс, которые подобно верным зрителям, наблюдали с узких рядов водопроводной арены. Они будто говорили, но ничего нельзя было разобрать, ведь голоса их путались и сливались один с другим, становясь пугающим знамением наступающего конца.

Было не по себе.

Вода поднималась, становясь все холоднее и гуще. Обвалакивающая. Пропитывающая мои кости, мою сущность. Я чувствовал, как сливаюсь с водой. Как она становится частью меня, а я частью ее. Я смотрел на свои руки, которые теряли яркость. Блекли в холоде будующих вод. Мои мысли – неподъемно тяжелые, похожие на стальные облака, что зависли в картонном небе над пластиковым городом. Я вижу, как чужие старательные руки сооружают этот мир, заботливо склеивая детали и расставляя их по местам. Этот город не боится ни огня, ни воды, потому что его не существует.

Он лишь проекция.

Он лишь фантазия, навеянная тем, что принесла с собой вода.

Я принадлежу ей. Принадлежу тому, что она собой являет. Принадлежу этому зданию и этим крысам. Принадлежу маленьким кабинетам и плохо пахнущим палатам. Принадлежу матери. Принадлежу деду. Теряю себя, видя чужими глазами, устремляясь по хитросплетению декадных трещин и морщин и, точно паук, изучаю эту паутину осколков и обрывков чужих чужих мыслей. Присваиваю их себе и забываю.

Забываю того, кем был и кем мог бы стать.

Забываю этих людей. Забываю эти места. Забываю блестящие пряжки сандаликов, которые никак не мог застегнуть.

Становлюсь тем, чего никогда не было. Тем, что неподвластно течению времени.

Тем, что осталось за порогом затопленного подвала.