Отчет неодетого человека. Неприличные и другие рассказы

Отчет неодетого человека

В расширенном списке величайших изобретений человечества сразу за его бесспорными лидерами – автомобильным колесом, одноразовой зажигалкой и доступной женщиной с четвертым номером, но непосредственно перед светлым разливным пивом, мобильным телефоном и доступной женщиной с третьим номером, вне всякого сомнения, следует разместить выдающееся достижение с незатейливым названием – Очередной Оплачиваемый Отпуск.

Сейчас, поставив чемодан на пол прибрежного адриатического бунгало и стянув, как сытого удава, галстук, я в справедливости такого рейтинга был убежден тверже, чем папа Римский в существовании Рима.

Все здесь оказалось устроено именно так, как мечталось длинными промозглыми вечерами на не всегда ухоженной Родине. Каменные ступеньки спускаются к самому синему морю, крошечная веранда увита диким виноградом, густой ароматный кустарник отделяет мою обитель от остального мира. В спальне приветливо расположилась широкая кровать с клетчатыми хрустящими простынями.

Я опускаюсь на ступени. Слоями, словно толстые капустные листья, с души сползают повседневные заботы, отступают административные волнения, забываются денежные неприятности и производственные обязанности.

Никто не дергает по телефону, нет нужды поминутно хлопать дверцей электронного почтового ящика. Посетители не лезут с претензиями, а начальство с советами. Родня не посягает на кошелек, а друзья на печень. По собственной воле, без намека на насилие отпита верхняя половина из бутылки местного пива, а сандвич с ветчиной, сыром и салатом свеж и величествен, как памятник Карлу Марксу, разглядывающему Большой театр.

Я запрокидываю голову и готов проорать, пророкотать во всю глотку что-то старинное, дикое из набора тех звуков пещерного человека, которые предшествовали сегодняшнему цивилизованному “very well”. Я – один. На целых две недели.

Вечереет. У ног, как измятое брачное ложе, остывает просторный минимум двуспальный пляж. Уютно, доброй лохматой собакой посапывает море. Высокомерное солнце с неторопливостью чиновника готовится к концу своего рабочего дня, освобождая для ночного коллеги – Луны бескрайнее, еще горячее небо. Заботливый ветерок несет тишину и…

Вдруг, чу? Что я слышу? Что это? Как это? Выстраданное одиночество нарушают приближающиеся звуки развязной дудки, пионерского барабана и иностранной речи. Кто? Что? Зачем? И тут, вижу: по кромке воды в мою сторону движется процессия – мужчины с перьями на головах, золотистые женщины, дети с выгоревшими волосами. Много. На них тяжелые бусы из фруктов и ягод, венки из зелени, лица, тела, конечности покрыты цветным орнаментом и рисунками, похожими на дорожные знаки. Они размахивают руками, гомонят, свистят, бубнят, поют песни и просто кричат. Становится шумно. Я ошарашенно вглядываюсь. Кроме продуктов питания и краски, на этой публике ничего нет. То есть совсем ничего – нагие, как папуасы. Хотя… папуасы ведь что-то носят?

Представьте состояние. Чужбина, первый день, толпа в десятки голых надвигается на тебя, машет руками, орет, а ты сидишь в длинных полосатых шортах, один, за спиной в комнате чемодан с тряпками и бумажник со скромным количеством местной валюты. А ты не знаешь, чего они хотят, кто они? Что им нужно? Одежду? Денег на одежду? Все вместе? Все вместе и меня самого в придачу?

Тревога! Обступают! Надо же что-то делать, действовать, предпринимать. Остановить этот дурдом на марше.

Вообще-то я человек тертый, хладнокровие теряю редко. Просчитываю варианты.

Первый. Отступить. Закрыться в доме. Держать осаду. Ждать подкрепления в виде людей в трусах, а еще лучше в брюках – и орать! Помощь придет. Мы в густонаселенной Европе. Одно «но». Что, если одетые замешкаются? Сборы, экипировка, то – се. Я понимаю: время работает на меня. Наступит зима, похолодает, и они, голые, уйдут на юг, где тепло. Ждать только, возможно, придется долго – отпуск кончится.

Вариант второй. Лучшая защита – это наступление! Стащить с себя одежду. Измазаться кетчупом из сандвича, облиться пивом – и вперед, к ним, к голожопцам. Размахивать руками и орать, отвлекать от моих чемодана и бумажника. Примут за своего, возьмут в стаю. При первом удобном случае – сбегу!

Выходит, подавать голос надо при всех вариантах. Можно начинать уже сейчас, до вынесения окончательного решения. И я ору…

И в крике моем тесно переплелась протяжная тревога за одежду, басовитый страх перед неизвестностью, звонкое отчаяние прыгуна в омут и визгливая стыдливость застуканной в неглиже девственницы. Голые тем временем приближаются, голова процессии возле моего жилища. Они уже рядом…

Что скрывать от вас, ребят своих, – я подслеповат и поэтому не сразу разглядел ту блондиночку в ожерелье из черешен. Но когда процессия подошла и изображение стало четким, понял однозначно: принимается только "вариант номер два", и если и сбегу, то только наутро. Да и не сбегу вовсе, а уйду не спеша, походкой утомленного любовью человека.

Надо срочно вливаться в их ряды. Для начала, демонстрируя свою самую приветливую улыбочку, с элегантной небрежностью задираю майку и медленно расстегиваю пару пуговиц на шортах. Оказывается, выбранный путь верен – голые одобрительно загудели. Тогда, наращивая скорость, я продолжаю работу над ширинкой, втайне, правда, мечтая, чтобы пуговицы на ней умели размножаться делением или сразу застегивались сами собой. Увы, хорошие времена пролетают быстро. Пуговицы – закончились. Голые радостно обступали меня, гомоня на нескольких языках сразу, вероятно, обсуждали предстоящее зрелище, а, возможно даже, делали ставки. Стиснув зубы и отклячив задницу, я самоотверженно спустил шорты до коленок. Прохладный ветер одарил меня непривычным ощущением беззащитности и гусиной кожей.

Я застеснялся.

А что же голые? А голые, озадаченно покачали головами, перекинулись парой фраз, дружно повернулись через левое плечо и споро тронулись дальше. Кто-то доброжелательно полуобнял меня, а кто-то сунул в руки крупный арбуз, исключив, таким образом, возможность хотя бы иногда тайком прикрываться ладошками. Обложили профессионально. Обратной дороги нет.

Тем временем плотная масса отделила меня от заветной блондиночки. Теперь я шагал почти последним в этом коллективе телесного цвета и разглядывал доставшиеся мне задницы.

– А куда мы, собственно говоря, идем? – ни к какой конкретной заднице не обращаясь, вопрошаю я через сотню метров.

– Как это куда?! – энергично отозвался молодцеватый немец. – На наш ежегодный слет. Обмен опытом. Свой показать – у людей посмотреть. – Кстати, – тут же заявил он не без гордости: – Я – Ганс Бронзовое Яйцо! – и при этом коротко обернулся ко мне, предъявляя это самое именное, заглавное, фирменное яйцо действительно красноватого оттенка, только почему-то в единственном числе. – А ты кто? Откуда?

– Я тут первый раз. Я – Миша.

– О, да вы новичок! Какая прелесть! – Жеманно повела плечиками мадам с широкой, как бы на вырост попой и титями в стиле «щучья голова», бегло оглядев меня ниже пояса.

– Да. В такой одежде на людях впервые, – сказал я, перемещая арбуз пониже.

– Вам так идет, – вступил щеголевато подбритый мужчинка, обильно увешанный серьгами. – Мы всем рады, – продолжил он таким тоном, что я почувствовал тревогу. Впрочем, совсем легкую.

– Хотите, понесем арбуз вместе? – тут обратилась ко мне высокая плечистая девушка с незначительными, высосанными до дна грудями и массивной, мешающей вести подвижный образ жизни нижней половиной. – Только поднимите его повыше.

– Спасибо, справлюсь один.

Первое смущение преодолено. Начинаю осваиваться и осматриваться по сторонам. Вот идут степенные немки с кустистыми подмышками и лысыми лобками, а с ними молодой человек, которому нечем, кроме загара, похвастать. Рядом то забегает вперед, то тормозит троица смуглых итальянских студентов, все как на подбор, с натруженными, в следах от зубов румяными «молодцами». Должно быть, на каникулах после первого курса транжирят молодость.

Но мне некогда. Надо искать запавшую в душу блондиночку с черешней. Прибавил скорости и под стук перекатывающегося с ляжки на ляжку, легко обогнал тучную леди – обладательницу козьего вымени и ее кавалера – явно плохого танцора. Потом был человек неизвестной национальности, который так внушительно нес свой живот и в нем, я чувствовал, было столько всего, что я прозвал его – про себя, естественно, – завскладом. Следом шла, ежеминутно роняя яблоки, весьма спелая женщина. Каждый раз она беззаботно нагибалась, оставляя без присмотра второстепенное отверстие, украшенное веером геморроидальных шишечек. За нею неотступно следовал не представляющий никакой опасности молодой человек с замысловатой головкой.

Тут мое внимание привлекла пожилая пара пенсионного возраста. Он – человек со старческим немощным телом и неожиданно контрастирующем богатым членом – длинным, выразительным, выполненным в яркой цветовой гамме, обладающим массой нюансов и оттенков. Этот член вызывал уважение, как старый, седой, но еще крепкий ветеран, покрытый шрамами былых сражений и побед. Он не раз был ранен, попадал в сложные, порой безвыходные ситуации и неподходящие места. Его складки и морщины таили в себе, как прищур старого весельчака, столько соленого юмора и народной мудрости, что не хочешь, а залюбуешься. Голова его хоть и поникла сейчас, тем не менее это не казалось поражением, нет, скорее заслуженным отдыхом. Старушка тоже была хоть куда! Даже сейчас. Разбитная, можно сказать, старушенция! С повсеместными отметинами низменных страстей. Она мне представилась – фрау Шницель.

Каждому из обгоняемых мною нашлись теплые слова ободрения, с каждым мы обменялись псевдоравнодушными, скользящими ниже пояса взглядами, но при этом все усердно делали вид, что никакие способы размножения, кроме опыления, им неизвестны.

Блондинки не было видно. Попадались другие, например, женщина, у которой было всё впереди, дядька с отороченным линялым серым мехом, несколько аляповато украшенных вторичными половыми признаками мадам, обвислая девушка с предательскими следами от трусов и криво подбритой. Впрочем, встречались, если можно так сказать, подходя исключительно сзади, и прехорошенькие. Иные были с золотистыми спелыми дыньками, с пушистенькими, совсем не мятыми, как бы припрятанными до поры и не испорченными кокетством укромными местечками и, само собой, круглыми как бы просящимися удобно улечься в ладони, покрытыми пушком кормовыми полушариями. Но в основном плосковатые, ординарные тети.

Я торопился, почти бежал, озорно перебрасываясь приветливыми фразами с моими новыми голыми товарищами. И тут… пришлось притормозить. У этого был хорош! Блеклый, ничего из себя не представляющий немолодой, плешивый уже мужик являл миру вещь. Вещь, достойную служить украшением любой пожарной команды. Представить себе вместилище противоположного пола для такого орудия человеку со средним воображением было не по силам. Тем не менее рядом походкой законной жены шествовала совсем не крупная, но, надо полагать бездонная, женщина. «Брандмейстер», назвал я его с уважением, и прошел мимо строевым шагом.

Показались ворота лагеря – цель путешествия. Нас ждали. Несколько уже прибывших делегаций приветствовали теплыми словами. Толпы голых. Сегодня, как выяснилось, был ежегодный День открытых дверей, собирающий нудистов из многих стран.

Зазвучали литавры, затрещали трещотки, застучали барабаны, внесли флаги – сдержанно, торжественно, в стиле братства. В президиуме прокашлялись. Пошли речи. Самые разные, от горячих и пламенных до отчетных и программных, но ни одной поверхностной и проходной. Мне все речи понравились.

Наши – те, с кем я пришел, тоже не подкачали, не ударили в грязь лицом. Подвели итоги, расставили акценты, обрисовали перспективы. Кратко, актуально, по делу. В конце прений взяла слово фрау Шницель. Хорошо говорила. О длине наших… рядов, о размерах и широте… масс, о глубине… взглядов и прочих важных местах. Похлопали, конечно. Тут она возьми и предложи: а давайте-ка прямо сейчас еще удлиним наши ряды и примем нового члена – и показывает прямо на мой! Сказала, что я первый раз и очень хочу, обещаю не подвести и не опозорить, достойно приму и понесу. Никто не возразил. Наоборот! Товарищи подсадили на сцену рядом с трибуной, ободрили хлопками. Дали слово. Я, конечно, глубоко вздохнул, мыслями собрался, чтобы ответить коллегам по существу, поблагодарить сердечно – и тут… вижу ее, мою блондиночку. Стоит голенькая совсем, золотистая вся. Розовым отливает, где надо. Чернеет, где положено. Хороша! Кругла, сочна, желанна, с двумя спелыми вишенками, задорно вверх развернутыми… Специально под меня скроенная женщина. Глядит на меня во все глаза, а я на нее, конечно же, не оторвать!

Все замерли, ждут веского слова от подрастающего поколения. А она, моя славная, тут возьми да и облизнись. Да так приветливо, так ласково, что… Короче, не сдержался я, братцы, не совладал с собой, не утерпел, не смог… Встал у меня в полный рост. Как у пионера под окном бани. Стыдно.

Ну и, разумеется, повсюду шум, свист, гвалт, крики. Из президиума кричат. Голые массы орут. Осуждают, клеймят.

Не приняли меня, короче, в свои ряды. Прокатили. Постановили гнать до самого бунгало. А чтобы не вздумал вернуться, приставили ко мне своего человека. Из самых проверенных. Блондинку ту с черешнями. Эльзочку.

На первое блюдо

– Странный какой-то привкус у этого супца, не находишь? – Эдуард Борисович причмокнул, вдавливая ощущения в небо.

– Ешь. Ешь, давай. Не отвлекайся. – Галина Павловна заглянула в его тарелку, там оставалась ещё добрая половина: – С такими ценами, им ни крошки нельзя оставлять.

– Тебе ли за деньги волноваться? Мне платить-то, угощаю.

Платить ему, это правда, но… и не совсем.

Первое тогда принесли вовремя, сразу. Это она сама сплоховала. Эдуард Борисович только руки помыть отошёл, а тут, как раз, и супы подали. Ему рыбный, а ей харчо. И пришлось Галине Павловне в две стороны разом коситься: на вход сортирный и в тарелку его. Ну и бухнула сгоряча, почитай, всё подчистую. Себе досталась совсем краха, капля буквально из того пузырька. Вкуса никакого не почувствовала. Суп как суп. Стоит, правда, сколько весь обед на их предприятии, а на вкус обычный, наваристый.

Короче, всё ему. И ведь подействовало! Не обманула старушенция, качественный товар оказался, отменный. Вон какой эффект вышел. Сидит сейчас счастливый плешивый, потный, пахучий. Весь в неё, Галину Павловну, который год влюблённый. Тьфу!

А тогда казалось лучше и не сыскать, с любой стороны в мужья подходящий. Короче, всю ставку только на него. Тут умные люди и подсказали: опои-ка его и дело с концом. Все, дескать, кто похитрее так поступают. Будет, как привязанный, короткий поводок. А чего ещё надо? Она, Галинка, тогда, смешно вспомнить, романтическая была, возвышенная. Нет, говорит, одному ему не буду лить. Хочу с ним, с Эдиком, душа в душу жизнь прожить, рука об руку. И сама с ним глотну, и в свою чашу тоже плесну зелья приворотного. На том и устояла. Те же умные люди и подсказали где зелья раздобыть, чтоб получше и подешевле, опять же, вышло. Умным людям виднее.

Стало зелье приворотное, правду сказать, в копеечку. Не бросовый товар, редкостный. Это сейчас что хочешь через интернет с доставкой пожалуйста, а в те строгие годы всё с оглядкой, с осторожностью. Намаешься пока отыщешь.

– Не маловато ли, бабашка? – Спросила тогда Галина Павловна, когда старуха разглядывала на свет микстурный пятидесятиграммовый пузырёк с плескавшимся в нём зельем. Зелье выглядело густым, мутным и булькало.

– По объёму в самый раз, а вот по инградиенту… – Тут старушка взглянула на Галинку: – А какой тебе, доченька, любви бы хотелось?

Подумала Галина Павловна с минутку:

– Трепетной и безоглядной, бабушка.

Старуха ещё повозилась с кульками и банками на полке. Подлила чего-то, подсыпала:

– Любовь я тебе снарядила по совести, как родной. Десертную, вместо чайной, ложку внесла безоглядности и сыпанула почти на наперсток лишку трепета (а трепет, ты знаешь, сейчас, ух как в цене…) а остальное всё согласно старинному рецепту, не сомневайся. – Ответила тогда старушка и засунула деньги за шиворот.

Жениться Эдуарду Борисовичу не хотелось. Ему и так сойдёт. Вечером шампанское и девушка, а на утро опять весь мир у ног.

«Ничего, дорогой, – думала Галина Павловна, – под зелье, как по маслу в ЗАГС проскользнёшь со всеми приятными, но необратимыми последствиями».

Одна проблема – подливать было некуда. На их встречах Эдуард принимал только твердую пищу: пельмени да отбивные, а запивал из мелких рюмочек народным напитком. Куда вливать? С первым обедал только на работе. Не скажешь же: – А ну-ка, Эдик, махни-ка из этого пузырька без вопросов, для своего же, поверь, блага. Не такой он, он вёрткий. Тут нужна хитрость. Заманить в общепит, заказать полную порцию многоцветного, раскалённого борща, и скрыть в его волнах и переливах бабкино зелье.

– Вот бы чего-нибудь вкусненького, – завела разговор Галя.

Он принёс торт.

– Нет, острого хочется, горячего, – было внесено уточнение.

Эдуард Борисович явился с эскалопами и перцовой.

– Но чтоб у плиты не стоять, – закруглена была петля.

– Ладно, – сломался Эдуард Борисович, – сходим в субботу в шашлычную.

– Очень хорошо. – Воспряла Галина Павловна: – Только днем на обед, вечером финал со звездами по телевизору.

– Пусть днём… – Беспечно согласился Эдуард Борисович.

И тут пошло наперекосяк. Сперва Эдик раскапризничался на борщ, предпочтя прозрачный, не скрывающий тайн, рыбный супчик и вдобавок Галина впопыхах бухнула в него почти весь имеющийся запас зелья приворотного. Себе не досталось. Незадача. Нет, эффект положительный, грех жаловаться, был. Влюбился Эдуард Борисович в Галину Павловну как бешеный, который год у него на неё из всех щелей, как говорится, торчит. Проходу просто не даёт, в спальню её, как дичь (уж такой до этого дела оказался охотник) загоняет. А как ей быть непонятно.

Когда за собой она ничего после своей капли зелья не почувствовала, первым желанием было опять к бабке бежать, добавку добывать, но… Но умные люди (не те, что первые, в прошлый раз а другие, правда, не глупее первых) удивились: деньги палить? На что? Дело-то сделано! В ЗАГС ведь Эдуард Борисович не вошел, а ворвался, горя весь от нетерпения. Чего ещё надо? Поэкономь средства, Галина, пусти на что-нибудь полезное, мебель там, или утварь.

Так и зажили они с полулюбовью под кисло-сладким соусом. Ему сладко, а ей, честно говоря, не очень. Нездоровая какая-то обстановка. Эдуард Борисович к Галине Павловне и так и эдак, с ласковостью, с поцелуями, а ей липко. Знает, что не от души это он, не от сердца, а просто зелье бабкино в нем бурлит, булькает и играет. Неприятно как-то.

Однако, не выдержала однажды (пятый год как пошел) Галина Павловна, кинулась за зельем приворотным от невыносимости и для себя, для поправки положения, но тормознула. Цены на зелье с тех пор (сами понимаете какие в экономике дела) не подступись, дешевле «жигули» купить. Но даже и не это главное, не цена… Глянула Галина Павловна на Эдуарда Борисовича, тот пообедав, на балкон покурить в майке, пузатый, довольный шагает, и взвилась:– Это что ж я за последние деньги, на десятом году брака в это чмо постылое?! Да, не в жизнь!!! Бр-р-р… Хрен ему в суп, а не зелья приворотного. Ничего, и так перетопчется без любви моей, без нежностей.

Ужин в Бекасово

– Маргарита Павловна, передайте, пожалуйста, масло.

– Извольте. Но осмелюсь напомнить вам, уважаемый Анатолий Карпович, в нем масса холестерина, и это неважно для сосудов. Возьмите-ка к семге хлебец с отрубями – неочищенные злаки грубого помола весьма полезны, особенно в нашем возрасте.

– Вы, Георгий Андреевич, я слышала, не едите творога? Неразумно. Останетесь так без кальция.

– Вовсе нет, я принимаю специальные американские пилюли "Лонг лив", содержащие все необходимые неорганические вещества и минералы. Стоят они всего двести восемьдесят рублей за коробку, а хватает почти на три месяца. Могу и вас снабжать, Софья Яковлевна.

Гости приехали в сумерках. Супруги Потаповы, Анатолий Карпович и Софья Яковлевна. С Потаповым я знаком по коллегии министерства, а жену его сегодня увидел впервые.

На прошлой неделе, в среду, кажется… да, именно в среду – потом еще совещание ведущих специалистов было, а их всегда по средам проводят, раз в две недели, – довелось вместе с Анатолием Карповичем ожидать приема у Первого. Незаметно разговорились, и пригласил я его с супругой в выходные к себе на зимнюю дачу в Бекасово. Из чистой вежливости пригласил: разговор зашел об отоплении – преимуществах жидкостного над электрическим, у меня как раз жидкостное, вот и предложил посмотреть, а он неожиданно возьми, да и согласись. Переигрывать-то было неудобно – Потапов человек влиятельный, из новых. Сидим сейчас, ужинаем. По паре только и успели пропустить.

– Попробуйте буженинки с хреном, Анатолий Карпович, совсем постная, с рынка.

– Спасибо, Маргарита Павловна, положите, пожалуйста, этот кусочек, он поменьше.

Погорячился я с приглашением. И не в расходах дело – люди мы с женой хлебосольные и, слава Богу, позволить себе можем. Да вот только не лежит душа выпивать с Потаповым, словно заранее знаешь, что на завтра подташнивать будет.

Нет, вы только поглядите на него, на Потапова – жрет, как затаривает. Глистам, что ли? Во, метет и, заметьте, одни только деликатесы! От икорки к рыбке белой, от белой через масло к красной, от рыбы – к грибам, от грибков – ко всяким там креветкам-лангустам, следом в салатах порылся, будто искал чего, потом опять по красной с маслом и – прямехонько в колбасный ряд, а там раздолье: одних сырокопченых три наименования плюс свинина двух видов да еще эта, как ее, на юге делают, не прожуешь еще… Бастурма! Везде проехался. Не гость, а уборочная машина, право слово. Снова, гляжу, в рыбе копается! Вспотел аж весь!

– По водочке, Анатоль Карпыч? «Московской», «Абсолютику»? У меня настоящий есть, шведский, привозной. Под белые грузди? Как? Нам местный пастух в сентябре два ведра таких расчудесных принес – не поверите. Рита сама лично в кадушке солила: чеснок, смородиновый лист, укроп – классика! По соточке? Пятьдесят? За удачу в делах? Идет?

– Георгий Андреевич, дорогой, можно на «ты»? Взаимно. Ты прямо в душу мне заглянул. Теплым взглядом. Люблю, понимаешь, под гриб. А она чтобы – ледяная, густая, стерва, в один глоток. И сразу им, родимым, сопливым, длинненьким таким, не жуя – ап, придавить. Хорошо! За удачу в делах – подходящий тост. Дамы, а вам что налить? Маргарита Павловна? Софа?

– Мне, пожалуй, Анатолий Карпович, рябинки на коньячке. Вон она в хрустальном графинчике, за селедочкой стоит.

– А я, дорогой, рюмку портвейну из этой пузатой бутылки попробовала бы.

Разливает-то как по-хозяйски – начальник, блин, главка. Галстук спустил на брюшко, толстопупсик. Коротышка плешивый, а туда же, бабником у нас в аппарате слывет – секретарш ежеквартально меняет, жеребец. Представляю, как он их в прыжке настигает и заваливает с рыком тигриным. Умора.

А Софка, матка его, – ничего себе, крепенькая, хоть и не девчонка уже. Сороковник точно есть, но аппетит возбуждает еще, не сдается. Радует, короче, взор тонкопонимающего знатока. Умело распоряжается своим арсеналом: складками нескольких видов, теплыми ямками, шарами с пружинками, изгибами плавными и, само собой, выпуклостями. Все-то у нее есть! Все на месте и точно по делу, без излишеств. А походочка! Мм-м. Сахар! При каждом шажке будто ей что-то внутри мешает, беспокоит, покалывает, о себе напоминает, перекатывается. Чувствуется в ней, скажем так, глубина и влажность… Вот, нравятся мне такие, с блядинкою. Довалкиус обыкновениум. Понимаю я их с полувзгляда. Во-во, гляди, как после портвея облизывается. Прямо тебе – любовь по-маленькому. «Угостите меня бананом» называется.

– А что, Анатолий Карпович, ты скажешь по поводу кролика, жаренного в камине? Задняя часть в уксусе вымочена, а передняя – в красном вине. А? По усам вижу, знаешь толк в таких вещах. Наш кролик, местный, утром бегал еще, косой. Сосед через два дома выращивает. Неси скорее, Ритуля. Как бы не подсох!

– Ну, Андреич, ты даешь! Не ожидал! Правильный мужик! Засиделся, я чувствую, ты в "Автотракторном электрооборудовании". Перебирайся к нам в «Техкомплектацию». Как раз старик Харькевич на пенсию собрался. Место зама – чем плохо? Могу договориться. Идет?

– Погоди ты, Карпыч, о делах. Давай «Охотничьей» под кролика накатим. Присоединяйтесь, любезная моему сердцу Софья Яковлевна.

Нет, пора действовать. Принимать меры. Так дальше продолжаться не может. Я попусту теряю время! Софу пропускать нельзя! Пропустишь – раз, поленишься – два, испугаешься – три, и все… прощай, квалификация! Что дальше? Шлепанцы, кальсоны и старость?! Не выйдет! План к утверждению, срочно! Пункт номер один: Карпыча напоить. Пункт два – Карпыча уложить. В дальнюю на диван – пусть спит! Три – сауну в подвале ненароком включить, предбанник прогреть, полотенца приготовить! Дальше? Софку перед камином усадить, шампусику налить, глупостей на ушко наговорить и… Какие еще препятствия? Жена? Тетеха! Ей только отмашку дашь – спать, так она через секунду уже посапывает, душка, и до утра без остановки. Ничего в жизни не надо – только дрыхнуть по полдня. Отстрелялась уже. Все страсти в далеком прошлом. Увы.