Внешняя беговая

Книга пятая

(книга 5-я)

Моему горячо любимому соавтору и критику,

моей маме – Морозовой Тамаре Павловне

посвящается

Умирать-то на войне

русские хорошо научились.

Вот только жить хорошо,

никак не научатся.

Пикуль В.С.

Вступление

В отличие от жителей материковой части России, обитатели Белушьей отнеслись к вакцинации менее настороженно. Объяснялся этот феномен двумя причинами. Во-первых, подавляющее число жителей этого затерянного на краю земли уголка составляли люди военные, а значит дисциплинированные и законопослушные. Вторым фактором, оказавшим влияние на их самосознание, явилось банальное трезвомыслие. Ибо каждый из них вполне себе осознавал, что в случае эпидемии рассчитывать на моментальное оказание всесторонней помощи со стороны материка не придется, а объективная скученность на ограниченном пространстве, никак не поспособствует затуханию болезни, да и работа на «удаленке» самой спецификой их службы предусмотрена не была изначально.

Митрич, используя, только ему известные связи в высших эшелонах МО, правдами и неправдами, но добился того, чтобы люди, проживающие на руководимой им территории, получили свою дозу вакцины в приоритетном порядке. История умалчивает о том, какие аргументы в свою пользу он привел в разговорах с начальством, но уже к концу августа на взлетной полосе Белушьей, ревя от натуги всеми четырьмя двигателями, приземлился Ил-76 с восьмиконечной звездой на фоне российского триколора по борту и краткой надписью «МЧС России». А через 15 минут после приземления, по аппарели, сопровождавшие груз сотрудники эмчеэс, стали бережно выкатывать на поддонах, снабженных колесиками коробки с драгоценным содержимым. Гостей торжественно встречало все руководство поселка, включая самого Митрича, надушившегося одеколоном по такому случаю сверх всякой меры. Был он при этом трезв и осанист, а его легендарная бородища, непредусмотренная никакими уставами торжественно и благообразно, как архиерейское достояние в пасхальное воскресенье, лопатообразно возлежала на отвороте форменки. Старший, из команды сопровождающей груз, опытным взглядом бывалого человека вычленил из толпы встречавших главу местного поселения. Твердым и уверенным шагом он подошел к Митричу, чтобы представиться по форме:

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?! – бодрым голосом отчеканил он не приставляя, однако, руку к своему головному убору, так как был одет почему-то в цивильное. Голос его был немного глуховатым из-за маски на лице.

– Обращайтесь! – важным и чуть барственным голосом ответствовал полковник, скрывая улыбку в роскошной бородище. Насквозь проспиртованный, Митрич считал для себя излишним надевать защитную маску, да и на его бородище она выглядела бы достаточно комично.

– Антиковидная вакцина «Спутник-V» в количестве пятнадцати тысяч доз доставлена! Ответственный за доставку – подполковник МЧС Российской Федерации Алтухин Вячеслав Кириллович.

– Ну, здравствуй, Кириллович! – охапил в свои медвежьи объятия Михаил Дмитриевич, слегка опешившего от такой фамильярности подполковника. – Спасибо! От всех нас и от меня лично! Признаюсь, что не ожидали такой оперативности от столичных властей! – растроганно пояснил свою бурную реакцию комендант, выпуская прибывшего эмчеэсовца, из почти смертельного захвата. А что так много? Или груз не только для нашего поселка?

– Да, – кивнул Алтухин догадливости коменданта. – Груз предназначено распределить между вами, поселком Рогачево и Малыми Кармакулами с дальнейшим распределением по ненецким стойбищам. Мы привезли сразу оба компонента, чтобы не гонять транспорт два раза.

– Добро. Развезем и в Рогачево, и в Малые Кармакулы, и по стойбищам, пока пролив до Вайгача свободен ото льда и народ не откочевал на материк, – деловито согласился хозяин этих мест.

Тут по лицу прибывшего подполковника пробежала тень озабоченности, и он невольно скривил лицо:

– К сожалению, меня не предупредили, что ваша ВПП не предназначена для приема грузов повышенной хрупкости. Нас изрядно потрясло при посадке. Так что возможен бой стеклотары. Необходимо будет обследовать все контейнеры, и если обнаружатся повреждения, то составить соответствующий акт.

При этом Алтухин развел руками, как бы оправдывая себя за вынужденную бюрократию, не им выдуманную, но которой он обязан подчиняться.

– Да, ладно, Вячеслав Кириллович, я все понимаю, – успокоил Митрич Алтухина. – В нашем деле без бумаг еще никогда не обходилось. Я и сам, признаться, не против тщательной проверки всей партии.

– Чем больше бумаг, тем чище наши зады! – схохмил представитель МЧС.

– Во-во, – поддержал его Виттель. – Мы, обвыкши, – подмигнул он москвичу. – Сколько всего контейнеров?

– Пять, – тут же ответил эмчеэсовец. – Я думаю, что, если начнем обследование сохранности немедленно, то через часок управимся.

– Хорошо, – опять согласился Митрич и, повернув голову окликнул заведующего терапевтическим отделением, тоже находящегося в числе встречавших. – Андрей Григорич, принимай микстуру и составь, как полагается, акт приемки. Если будет бой, то составь отдельную дефектную ведомость. Я подпишу. Ну, да не мне тебя учить, Айболит. А вас, – обратился он опять к Алтухину, – после приемки жду к себе домой – баньку принять, да отдохнуть после дальней дороги. Моя старуха, как чуяла гостей, с утра еще пирогов напекла.

– Да, банька с дороги – это было бы весьма кстати, – улыбнулся Алтухин и махнул своим подчиненным, чтобы они начали вскрывать пломбы с первого контейнера.

Глава 41

I.

1 сентября 2020г., Россия, пос. Ново-Огарево.

Свадьбу дочери позавчера отгуляли хорошо, хоть и скромно. Чтобы не создавать лишнего и ненужного ажиотажа, работников ЗАГСа, курирующих район проживания жениха, пригласили для совершения церемонии бракосочетания прямо в загородную резиденцию Главы государства. Приглашенных на это торжественное мероприятие было совсем немного. Афанасьев ограничился своими соратниками по Президиуму Высшего Военного Совета, принявшими предложение почтить своим вниманием семейное торжество с необычайным энтузиазмом. Со стороны жениха были только его отец – преподаватель военно-морского училища, приехавший ради такого случая из Севастополя, да три однокашника самого Петра, с которыми он когда-то учился в Пушкине и до сих пор поддерживал отношения. Со стороны невесты, не считая самого отца, не перестававшего счастливо улыбаться на протяжении всего мероприятия, были несколько учительниц из той же школы, где Настя и сама преподавала в младших классах. Сын Костя не смог присутствовать из-за того, что незадолго до этого отбыл к месту прохождения учебы. Присутствовать не смог, но зато прислал довольно теплое видеопоздравление матери и своему теперь уже, как бы отчиму, снятое им на камеру собственноручно. Бывшая жена Афанасьева – Аглая не сочла для себя возможным присутствие в кругу людей, которых она считала своими обидчиками, поэтому на приглашение дочери устно ответила сухим поздравлением и пожеланием всего наилучшего. Знала бы она, как в этот момент с тайной радостью перекрестился ее бывший супруг, проживший с ней более сорока лет. И дело было даже не в том, что расстались они в результате никак не красившей обе стороны кляузной тяжбы за несуществующие миллионы, а просто у Афанасьева, как у всех флегматиков сложилось стойкое убеждение в отсутствии каких бы то ни было перспектив по возврату в прошлое. Такие люди, если закрывают за собой двери, то это уже навсегда.

Ко всему прочему, он не утратил надежды попробовать на склоне дней начать новую жизнь. «Нет, ну а что?! Дочку пристроил, вон гляди, как от счастья вся прямо светится. Не смотри, что вот-вот сороковник отпразднует. Внук вот еще, не сегодня, так завтра приведет невестку в дом, опять же» – рассуждал он про себя, глядя на счастливые лица дочери и зятя. Всех вроде пристроил. У старших внучек, что живут в Санкт-Петербурге, тоже все в порядке, как рассказывает тёща, с которой он периодически общается по телефону, несмотря на разрыв с ее дочерью. Самое время подумать и о себе, и о не радужных перспективах маячившей на горизонте одинокой старости. А ведь ему еще далековато до состояния развалины. Былая мужская сила все еще давала о себе иногда знать, и тогда он ворочался до утра в своей постели, будто искал чего-то, но не находил. В эти томительные часы до утра он неложно чувствовал, что еще может удовлетворить невзыскательные потребности женщины средних лет. И сам себя ловил на мысли о той мимолетной встрече с буфетчицей из столовой в Ясенево. «Сама ведь намекнула. За язык-то никто ее не тянул. Значит и я, невзирая на свой возраст еще способен привлечь к себе внимание симпатичной женщины» – перебирал свои мысли Афанасьев, как монах четки, перед тем как забыться в коротком предутреннем сне. Уверенности в этом ему добавило знакомство с личным делом этой самой Вероники, что так растревожила его сердце.

После удачно сложившейся поездки в Белоруссию у него наконец-то нашлось время, чтобы внимательней ознакомиться с подноготной общепитовской прелестницы. За пару дней до свадьбы дочери он решил все-таки прочитать заветное содержимое ящика своего письменного стола. Личное дело состояло из двух папок. В первой хранилась информация биографического свойства с глубоким анализом психологического портрета лица, которым так внезапно заинтересовались спецслужбы. А во второй папке находился отчет о повседневной жизни наблюдаемого объекта со всеми контактами, перемещениями и прочими составляющими обыденного существования. Когда несколько дней назад все-таки получилось выкроить время для ознакомления с досье на интересовавшую его особу, на него вдруг накатила необъяснимая робость, и он никак не мог открыть папку от того, что его пальцы подрагивали от некстати проснувшегося страха. Даже находясь наедине с собой ему было жутковато от осознания того, что вот он сейчас откроет это личное дело с лаконичными и бесцветными фразами и вдруг выяснится, что все его мечты и грезы – всего лишь плод больного сознания. А та, о которой он вздыхал по ночам, спокойна и счастлива в браке с каким-нибудь из сотрудников СВР и воспитывает одного, а может быть и двух детей, и всем она довольна, и ничего-то ей не надо от жизни. Ко всему прочему он не без оснований опасался того, что Вероника могла оказаться, как его предупреждал Костюченков, специально натренированной «медовой ловушкой», взращенной в недрах СВР. Но все оказалось гораздо прозаичнее. К своему глубочайшему удовлетворению он не нашел в ее деле ничего такого, что бросало бы хоть малейшую тень на ее репутацию. Из сухопарых строк досье Афанасьев узнал, что Вероника Степановна Керженцева, в девичестве – Уварова родилась и выросла в селе Архангельском Каменского района Тульской области. От роду ей было 38 лет, что немало обрадовало Валерия Васильевича. Очень уж он опасался связываться со слишком молодой особой, хотя на вид никто бы ей не дал больше тридцати. Факт того, что она была ровесницей его младшей дочери, не давал ему в некоторой степени окончательно чувствовать себя стариком. «Ну и что из того, что она мне в дочки годится? Ведь не во внучки же, в конце концов! И то, слава Богу!», – рассуждал он про себя, листая машинописные листы ее личного дела. Отца с матерью у нее не было. Вернее они были, но рано ушли из жизни, погибнув в автокатастрофе. Поэтому до своего совершеннолетия она находилась под опекой у своей родной тетки – незамужней и бездетной, которая и заменила собой мать и отца. Окончив в 2001 году Тульский кулинарный техникум, она решила перебраться в столицу, намереваясь устроиться на работу в один из московских ресторанов, остро нуждающихся, по ее мнению, в молодых и талантливых кулинарах. Мечтам, однако, осуществиться не удалось. Поэтому пришлось довольствоваться работой в одном из придорожных кафе, что в обильном количестве расплодились вдоль Каширского шоссе. Здесь она и встретила своего будущего мужа – Арсения Керженцева – сотрудника специального подразделения военной разведки. После недолгих ухаживаний, молодые сыграли свадьбу и переехали в Москву, где у Керженцева была, хоть и небольшая, но своя квартира. Муж неплохо зарабатывал, поэтому у Вероники не было никакой нужды искать приработок, и она могла всю себя посвятить обустройству семейного гнездышка. Супруги души не чаяли друг в друге и старались все свободное время проводить вместе, несмотря на то, что в силу специфичности своей профессии, ему частенько приходилось отлучаться в командировки, о которых он ничего не рассказывал. Да и вообще, о своей работе он всегда либо ничего не говорил, либо отделывался общими и малозначимыми словами. Военную форму муж никогда при ней не надевал, но в платяном шкафу находилось сразу несколько ее комплектов, причем с петлицами абсолютно разных родов войск на воротниках, что приводило в недоумения даже такую далекую от военной службы женщину, как Вероника. Сослуживцы мужа, иногда заглядывавшие к ним в гости, и всегда одетые в штатское, также не вносили ясности в этом вопросе. Вероника начала было подозревать супруга в работе на мафию или того хуже – знакомствах на стороне, тем более, что с детьми у них, как-то сразу не заладилось. Оба по настоянию Вероники проходили проверку в различных специализированных клиниках столицы, но, как это не покажется странным, ни одна из проверок не выявила хоть сколько-нибудь существенных аномалий препятствующих благополучному зачатию ребенка. Врачи только закатывали к небу глаза и беспомощно разводили руками. Естественно, такое эмоциональное напряжение не могло не подпитывать в ней извечной женской подозрительности, которая, в свою очередь давала повод для многократных семейных разборок и допросов «с пристрастием». Наконец, долготерпению мужа настал предел и в один прекрасный день Веронику Степановну вызвали на профилактическую беседу в один из кабинетов, где портрет президента не был тривиальной фотографией в рамочке, а был написан настоящими красками. Там ей убедительно дали понять, что все ее подозрения насчет отлучек мужа являются беспочвенным вымыслом ее не в меру экзальтированной натуры. Так начались ее взаимоотношения с российскими спецслужбами. С одной стороны, посещение Вероникой «высокого» кабинета несколько поуспокоило ее в плане опасений за сохранность чести её самой и домашнего очага от посягательств на него со стороны воображаемых соперниц. А с другой стороны еще больше растревожило в том смысле, что она теперь твердо знала, какой тайной и опасной деятельностью занимался супруг. И это ее знание добавило в ее еще совсем молодой голове несколько едва заметных седых волос. И если раньше отсутствие мужа в постели возбуждало в ней обиду, недоумение и внутренний протест, то сейчас она испытывала реальный страх за него и за себя. Самые мучительные моменты возникали по ночам, когда воспаленное воображение и чуткое женское сердце подсказывали, в какой опасности находится где-то сейчас любимый человек. Помаявшись на широкой и одинокой кровати, она вставала среди ночи, накидывала на слегка подрагивавшие плечи, доставшийся от бабушки пуховый платок и садилась на стул возле окна, выходящего на широкий проспект, по которому ни днем, ни ночью не переставая двигался широкий поток авто. Так и сидела до утра, завороженно глядя на проплывавшую мимо реку разноцветных огней. Она, то ли просто спала с открытыми глазами, то ли загипнотизированная движущимися огнями в ночи, находилась на той незримой грани, что пролегла между явью и сном. Разумеется, ничего такого в досье не было, но читая сухие строчки биографии Керженцевой, Валерию Васильевичу, как и всем людям склонным к старческому мелодраматизму, хотелось видеть все именно в таком свете. Вероника, обуянная страхом за жизнь дорогого для нее человека, не раз и не два приступала к уговорам мужа о необходимости сменить род деятельности, закончить эти безумные командировки и начать спокойную и размеренную жизнь московского обывателя. Но каждый раз наталкивалась на непреклонный взгляд серо-стальных глаз Арсения, не желавшего ни в какую менять однажды выбранную им стезю. Она благоразумно считала, что при его навыках и опыте работы в такой специфической структуре, как армейская разведка, ему ничего не стоит устроиться на хорошую должность начальника службы безопасности в каком-нибудь банке или на худой конец торговой сети. Однако все ее попытки воззвать к чувству самосохранения или жалости к ее постоянному нервному напряжению, не имели никакого успеха. Единственным прогрессом на этом пути явилось только его чуть большая открытость в семейных беседах. И если раньше на вопросы жены он просто тупо отмалчивался или снисходительно переводил разговор на иные темы, то теперь, иногда вскользь ронял пору-тройку фраз о прошедших операциях, впрочем, не называя ни место, ни время, ни тем более цели исполненных акций. Все остальное шло уже по накатанной колее. С утра и до вечера муж пропадал на службе, а иногда по телефонному звонку срывался прямо из супружеского ложа – посреди ночи. Или того хуже – просто звонил с «работы» и уведомлял о том, чтобы она его не ждала домой в ближайшие несколько дней, а то и недель. И ведь не написать ему, и не позвонить. Так они и жили, вроде и дружно и в любви, а с другой стороны, словно бы пассажиры на вокзале в ожидании поезда. Прошло еще несколько лет. Проблема с детьми так и не смогла разрешиться, поэтому супруги уже всерьез подумывали об усыновлении или удочерении одного из «подкидышей», которые в последнее время, благодаря бездумной миграционной политике московского градоначальства, в буквальном смысле заполонили все столичные сиротские учреждения. Для этой цели уже даже начинали собирать все необходимые справки и документы. Жизнь для обоих опять начинала обретать смысл.

И тут, по воле судьбы, случилось непоправимое. В одной из стычек с французским спецназом в далекой африканской Республике Мали получил смертельное ранение и скончался на месте – Арсений. Почти год после этого Вероника не могла прийти в себя. Она почти никуда не выходила, и почти ни с кем не общалась. Целыми днями она проводила на кладбище возле могилы любимого человека, а ночами – в перерывах между короткими и тревожными снами бездумно слонялась по квартире взад и вперед, как добровольный арестант по камере или вернее сказать, заточившая себя в келью монашенка. Денег, что оставил после себя муж, хватало на скромное существование, а вскоре, в связи с Указом Президента о мерах социальной поддержки семей военнослужащих выполняющих специальные миссии за границей, ей начислили довольно приличную пенсию за погибшего мужа. Немного придя в себя, она захотела осуществить их совместную мечту о детях, хотя бы и приемных. Для этого даже подала документы и заявление на усыновление любого ребенка, но законодательство не позволяло усыновлять ребенка в неполных семьях. Советами юриста советовавшего оформить фиктивный брак она не стала пользоваться, так как была не настолько испорченной особой. Неудача с усыновлением вновь ввергла ее в депрессию, что не осталось незамеченным окружающими. Хотела было вернуться в свою деревню, но ее родная тетка, к тому времени уже тоже умерла, поэтому возвращаться было, по сути, и не к кому. С ее смертью, последняя связь со своими корнями была утеряна навсегда. Видя, надломленное душевное состояние Вероники, бывшие сослуживцы мужа, которые не оставляли ее, несмотря ни на что, своим вниманием, выхлопотали ей место буфетчицы в ведомственной столовой, искренне полагая, что на людях ее душа оттает со временем. И вот уже пять лет она работала в Ясенево на раздаче в столовой, нередко подменяя обремененного семейными заботами шеф-повара. В досье было особо отмечено, что гражданка Керженцева не просто хорошо справляется со своими обязанностями, но паче того, с неподдельным энтузиазмом остается на работе сверхурочно, чтобы подменить кого-нибудь из заболевших коллег или тех, у кого возникали сложности с соблюдением трудовой дисциплины в связи с семейными обстоятельствами. Особенно ее «трудоголизм» проявился в период пандемии, когда она сутками пропадала на рабочем месте, подменяя ту или иную захворавшую коллегу. Складывалось нешуточное впечатление того, что она очень неохотно, каждый раз покидает свое рабочее место, как будто у нее нет никаких домашних забот. Несмотря на свою внешнюю привлекательность, неутраченную с годами и переживаниями, семейного счастья Керженцева так и не обрела, пребывая в гордом одиночестве вдовы, честно несущей свой жизненный крест. Это обстоятельство видимо и объясняло ее отсутствие тяги к домашнему очагу.

Чтение между строк – самое занимательное чтиво на свете. И Афанасьев, как бывший Начальник Генерального Штаба, «съевший собаку» на прочтении сухих реляций с мест учений или боевых действий, как никто другой разбирался в подоплеке казенных фраз, за которыми скрывались судьбы тысяч человеческих персонажей. Поэтому ему не составило большого труда составить для себя довольно ясную и полную картину жизни наблюдаемого объекта. После прочтения содержимого первой папки у него несколько отлегло от сердца. Из завораживающей воображение далеко не молодого мужчины, она постепенно превратилась в глубоко несчастную женщину с надломленной судьбой, которая наверняка нуждается, если и не в горячечных порывах любви, то уж во всяком случае, в спокойных и надежных отношениях. Смущало, правда, то обстоятельство, что за столько лет одиночества она не смогла ни с кем наладить новую жизнь, ведь не может быть такого, чтобы никто к ней не подступал с подобными предложениями, потому, как чисто визуально она не могла не заинтересовать противоположный пол. Ну, да возможно он по своей естественной возрастной циничности просто недооценивает ее верности однажды данному слову любви и преданности, хоть и усопшему, но все же любимому человеку.

Вторую папку, где находился отчет группы наблюдения, он уже открывал с гораздо меньшим трепетом. Она представляла для него, скорее утилитарный интерес, нежели информационный. Просто ему было интересно знать о ее повседневных привычках и распорядке дня, чтобы на этапе неизбежной встречи, в которой он уже почти не сомневался, скоординировать ее расписание и привычки со своим графиком, в плане чисто бытового недопонимания. Отчет группы наружного наблюдения также не выявил никаких эксцессов в поведении исследуемого объекта. Госпожа Керженцева вела достаточно однообразный и замкнутый образ жизни. Работая в столовой по 12-ти часовому графику (день – ночь, отсыпной – выходной), она, приходя на работу и уходя с нее, пользовалась одним и тем же маршрутом. Несмотря на то, что после покойного мужа у нее оставался автомобиль «Лэнд-Крузер 100» она им ни разу не воспользовалась. Но и продавать не желала, хотя предложения по его покупке и поступали к ней. Она искренне считала про себя это действие почти кощунственным и бросающим тень неуважения к памяти Арсения. Поэтому единственным средством для передвижения у нее был общественный транспорт. Сначала она проходила по тропинке от южной стороны здания до КПП, затем шла от Минской улицы до Новоясеневского проспекта, где в местной «пятерочке» закупала традиционные продукты, и садилась в метро. Ехала на метро до Октябрьской, там делала пересадку на кольцевую линию и оттуда следовала до Павелецкой станции, а, уже выйдя из метро, и пройдя немного пешком по Кожевнической, оказывалась в доме под №1Б, где согласно прописке и занимала двухкомнатную квартиру на седьмом этаже. Отношения с коллегами по работе поддерживала на уровне приятельских, этим все и ограничивалось, не выходя за рамки служебных отношений, не допуская в них нотки дружеской доверительности. В обсуждении своих коллег по работе, а проще говоря – в сплетнях, никогда не принимала участия, что также говорило в ее пользу. Эта ее черта в особенности понравилась Афанасьеву, который терпеть не мог «перемывание костей» за спиной. Круг друзей и знакомых, с кем Вероника поддерживала отношения, ограничивался немногочисленными семьями бывших сослуживцев ее мужа, которые изредка скрашивали ненадолго ее одиночество своими визитами по праздничным и знаменательным датам. Сама же Вероника из дома практически никуда не выходила, ограничиваясь редкими походами в близко расположенные от ее жилья магазины бытовой химии и промтоваров. Тайный визит сотрудников внутренней безопасности в обиталище Керженцевой не выявил присутствия кого бы то ни было из посторонних. Никакого хобби или просто увлечения за ней не числилось. Почтовые марки и открытки не собирала, вышиванием крестиком не увлекалась, коллекционированием кулинарных рецептов не занималась (видимо на работе этого хватало) и духов из потустороннего мира тоже не вызвала. Скромное бытовое окружение вместе с чистотой и порядком в квартире не стало незамеченным сотрудниками проводившими проверку. Керженцева регулярно, хоть и не часто, устраивала в квартире генеральные уборки, поддерживая чистоту и порядок на должном уровне. Ненавязчивый опрос соседей, также подтвердил замкнутость ее образа жизни. Вообще, было непонятно, чем она занималась в свободное от работы время до тех пор, пока в квартиру не установили микрокамеры. Результаты наблюдения за «подопечной» с одной стороны успокоили сотрудников внутренней безопасности, потому как ничего предосудительного не выявили в ее поведении, а с другой стороны, весьма и весьма озадачили. Странность поведения объекта никак не вписывалась в рамки разумных объяснений с точки зрения здоровой психики. Придя с работы домой, если смена заканчивалась вечером, и, поужинав на скорую руку, а то и вовсе обойдясь без принятия пищи, Керженцева просто-напросто, укутавшись в шаль, забиралась с ногами в широкое с высокой спинкой кресло и сидела там неподвижно уставившись в одну точку несколько часов подряд, будто силясь разглядеть нечто такое, что неподвластно человеческому разумению. Так она сидела до глубокой ночи. Если смена заканчивалась утром, то она просто ложилась сразу спать. До вечера. А вечером опять повторялось то же действо. У некоторых из наблюдателей, по этому поводу, невольно закрадывались мысли о психическом здравии молодой вдовы, ибо неизвестно какие мысли бродили в ее голове в многочасовых вечерних бдениях. Выяснить это можно было только с помощью специальных и не слишком гуманных средств, для чего нужна была специальная санкция свыше. Однако начальство такую санкцию отказывалось давать категорически. Вот, собственно, и все что смогли спецслужбы «накопать» на вышеозначенную гражданку – Веронику Керженцеву. На дне папки лежал конверт в котором имелись фотографии домашней обстановки наблюдаемого объекта. Афанасьев с любопытством начал было рассматривать их, чтобы сложить у себя в голове целостный портрет интересующей его женщины. Предметы быта иногда могут очень много рассказать о своих хозяевах. Но просмотрев фотографии, быстро разочаровался. Они не несли в себе почти никакой полезной информации. Небольшое пространство квартиры отличалось почти, что аскетичной обстановкой. Пытливому взгляду не было за что уцепиться. Минимум мебели, полное отсутствие ковровых изделий, так любимых обывателями, белые стены, на которых ничего не было, кроме электронных часов с цифровым циферблатом. Видимо ее покойный муж не страдал вещизмом, а она после его смерти не захотела ничего менять из окружавшей обстановки. Даже было непонятно, кто живет в этой квартире: монах или бедная студентка. Кухня тоже не изобиловала техническими изысками. Скудость кухонной утвари скрашивала только микроволновка, да мощный вытяжной шкаф, неизвестно для каких целей поставленный здесь, ведь, как известно, хозяйка не слишком-то заморачивалась у плиты.