Грех. Драматическая фантазия

Персонажи:

Бог в образе Матери

Анна – 56 лет

Ярослава – 29 лет

Ольга – 23 года

Саша – 19 лет

Арсений (мужской голос) – 30 лет.

АКТ 1. НЕРЕАЛЬНОСТЬ

Действие начинается в момент смерти Анны, которую она «не осознает».

Сцена 1

Комната современной городской женщины. Интерьер – минимализм. В центре – огромное французское окно. За окном серо – не то раннее утро перед рассветом, не то начало вечера. Сцена погружена в тоскливые сумерки. Из мебели – диван, маленький стол, заваленный книгам, удобное кресло рядом с ним, коробка на полу, письменный стол Анны, компьютер, кресло. Большой монитор. Вроде бы привычная житейская картинка, но есть какая-то странность в облике комнаты, в звуках и свете. Что-то неуловимо сюрреалистическое, некое искажение реального пространства.

Звучит мелодия (более напоминающая неясный шум). Анна за компьютером. Набирает фразу. «Зрители видят на мониторе набираемый текст»:

Строчкой ниже пишет:

Берет телефон, набирает номер. Голос автоответчика «В настоящее время абонент занят и не может ответить на ваш звонок».

Стирает последнюю строчку на компьютере, пишет:

Вскакивает и начинает что-то лихорадочно искать на столике Матери в стопке книг. Находит пачку старых писем в конвертах. Перебирает их. Заканчивается мелодия. Анна кидается к компьютеру и снова ее ставит. Возвращается к письмам. Начинает читать их, какие-то рвет. Затем вдруг возвращается к компьютеру, стирает «детектив», набирает:

Вскакивает и начинает опять набирать на телефоне номер. Голос автоответчика: «В настоящее время абонент занят и не может ответить на ваш звонок».

Идет опять к письмам, разбросанным у столика Матери, и запинается об огромную коробку. Из нее высыпаются большие черно-белые фотографии с нечеткими изображениями. Она начинает развешивать фотографии по сцене. Меняет местами.

Все это делает лихорадочно. Мелодия опять заканчивается. Анна возвращается к компьютеру, стирает «драма».

Нет, нет. Не драма. Какая же это драма? Ведь главной была любовь. Да, всегда главной бывает любовь… только любовь. А смерть? Что же смерть…. Не трагедия, нет. Точно. Нет, нет, нет. Мелодрама? Анна:

Набирает:

Хватается опять за телефон. В трубке – бесконечные длинные гудки. Под их звук стирает последнюю строчку. На мониторе остается только:

На сцене появляется Мать. Вместе с ее появлением сцена начинает преображаться. Серые цвета и тени исчезают, доминирующим становится белый ослепляющий цвет и свет. Эффект сюрреалистичности усиливается. Мать подходит к фотографиям и начинает их переворачивать. На их обратной стороне – цветные изображения одного и того же мальчика в разных возрастах.

Анна набирает на мониторе еще одну фразу:

Он послал ей четырех детей. Она приняла одного. Остальных убила.

Мать устраивается у маленького столика, берет в руки одну из книг.

Он послал ей четырех детей. Она приняла одного. Остальных убила. (читает с экрана монитора): Мать

Мама?! Как ты здесь? Я не заметила, как ты… вошла. Странно… Анна:

Странно, что ты вообще меня заметила. Что ты там постоянно пишешь и пишешь? Подними наконец голову от своей дурацкой клавиатуры. В последнее время я вижу перед собой только твою спину. Уже и забыла, как выглядит лицо. Посмотри на меня. Мать:

Смотри. Что? Что-то не так? Плохо выгляжу? Что я пишу? Роман. Ты знаешь, я начала писать роман. Анна:

Да, знаю. Что за причуда такая?! Все сегодня кидаются писать романы. Пишут и пишут, неужели люди не могут найти другой способ… Мать:

… для занятий? А чем этот плох? Почему бы женщине, успевшей выйти на пенсию в пятьдесят пять, не заняться литературным творчеством? Что еще мне делать? Смотреть целыми днями сериалы? (подхватывает конец фразы): Анна

А сидеть, уткнувшись носом в компьютер, лучше? Люди, к примеру, нянчат внуков. Мать:

Я же не в соцсетях сижу. Я роман пишу. Вполне статусное занятие для образованного человека. Тем более для меня – внуков нет, а что вспомнить есть. Анна:

О да! Ну и о чем ты решила вспомнить? Что это будет? Роман о романах? Мать:

Это будет история о женщине, у которой три дочери и один сын. История любви и смерти. Я думаю, это будет трагическая драма. А может быть, все обернется как обычно – мелодрамой или даже фарсом. Не знаю пока, надо дописать. Как получится. Анна:

У тебя четверо детей?! Вот так новость! Мать:

При чем тут я? Я пишу роман, а не мемуары. Художественное произведение, сочиняю, понимаешь? Придумываю историю для развлечения читающей публики. И моего собственного, кстати, тоже. Я развлекаюсь так, мам. Сижу вот тут и развлекаюсь. Анна:

Ага, самое время развлечься, милая. Поиграть в писательницу на пороге… Уж не знаю, роман ли ты там пишешь или что еще. Ты даже с жанром до сих пор не определилась. Возможно – это, возможно – то. Так не пишут романы настоящие писатели, так только графоманы начинают. Мать:

А я и есть начинающий графоман. И потом, откуда ты знаешь, как пишутся романы? Ты ведь ничего и никогда не писала сама, кроме писем ко мне. Анна:

Это да. Я всегда предпочитала говорить. А когда тебя не было рядом, вынуждена была писать письма. И, увы, написала их тебе немало, согласись? Хватит не на одну книгу. Так что я еще тот писатель. И потом, я всю жизнь читаю чужие романы. Научилась уже видеть в них не только то, что написано словами, но и то, почему эти слова были написаны. В хорошем романе главное – честно рассказанная жизненная история. Со всеми тайнами и скрытыми обстоятельствами. У тебя есть тайны? Ты раскрываешь их в своем романе? Мать:

Анна слушает Мать и опять набирает номер на телефоне. В трубке – бесконечные длинные гудки.

Мой роман – это исповедь убийцы. Ее убийства и есть ее тайны. Анна:

Исповедь убийцы?! Мать:

Чему ты удивляешься? Уверена, каждый человек хотя бы раз в жизни примерял на себя роль убийцы. Пусть даже понарошку или во сне. Только не говори мне, что тебе ни разу в жизни не хотелось кого-то прибить? Какую-нибудь стерву наглую, что без очереди прется, или хама автобусного. : Анна

Ага. Или соседей, что спать не дают. Ты еще вспомни про начальника-идиота. Набор знакомый. Но я сейчас не о желании убивать, я о желании исповедаться в убийстве. Ты много видела убийц, рассказывающих миру о своих жертвах? Я – нет. Обычно все себя всегда оправдывают и преступниками совсем не считают. Мать:

Да, потому что все боятся наказания. Но если бы люди знали, что за убийство им ничего не будет, совсем ничего: ни электрического стула, ни тюрьмы, ни позорной скамьи на суде, поверь, каждое утро мы находили бы в подъезде по парочке трупов. Анна:

Хорошего же ты мнения о людях. Мать:

А что, сейчас они чем-то отличаются от тех, что писали в прошлом веке доносы на своих соседей, дабы разжиться лишними метрами в коммуналке? Да ладно доносы. А братки-матросики, что шлялись по улицам и убивали буржуев за приглянувшиеся сережки или колечко? Революция, им можно было, да? А сейчас мажоры гоняют на тачках по улицам, сбивая насмерть детей. Они что, все сидят в тюрьме? Нет, конечно. Им тоже сейчас «позволено». Живем ведь в эпоху денег. Все окупается. Было бы желание убивать, а желающие во все времена найдутся. И у каждого будут свои убийцы и свои убийства, на которые общество закроет глаза. Нет наказания – нет убийства и нет… убийцы. Анна:

Но если главное для убийцы – избежать наказания, то есть как бы скинуть с себя шкуру убийцы, почему ты пишешь ее исповедь? У тебя, ладно-ладно… у твоей героини- убийцы тяга к покаянию? Отчего вдруг она решила рассказать миру о своих преступлениях? Что с ней вдруг случилось? Или с тобой? Мать:

: Я не пишу о покаянии. Разве исповедь – это всегда покаяние? Я хочу написать о причинах, которые приводят обычного рядового, вполне себе приличного, казалось, человека, здорового, не маньяка-психопата, к убийству. Любого нормального человека. Понимаешь? Любого. Я пишу честную исповедь честного человека… Анна

… честной убийцы. Мать:

Можно и так сказать. Хочу, чтобы любой, читая мой роман, понял, что он и сам бы мог убить, если бы судьба поставила его в такую же, как у моей героини, жизненную ситуацию. То есть если бы он оказался в нужное время в нужных обстоятельствах. Анна:

И таким образом оправдал сам для себя свое убийство? Оправдаться… Снять с себя грех… Компьютер вместо исповедальни… Почему бы и нет? Дашь почитать исповедь о своих убийствах? Мать:

Ты опять? Повторяю, я всего лишь автор. Анна:

Конечно, конечно. Дашь почитать о написанных тобою убийствах? : Мать

: Хочешь примерить и на себя жизненные обстоятельства моей героини и роль убийцы? Анна

: Примерить на себя? Даже представить не могу себя в таких обстоятельствах. А уж примерить… Мать

Не можешь представить? Да запросто. Например, солдаты на войне. Убийцы? Анна:

: Даже церковь не считает их убийцами. Защитники. Мать

Значит, защищая кого-то или что-то, убивать можно. Вот тебе и первая причина! А убийство во имя облегчения страданий? Эвтаназия. Еще одна отличная причина. Очень гуманное убийство. Анна:

Не во всех странах эвтаназию приняли. Мать :

Хорошо. Эвтаназия людей для многих по-прежнему считается настоящим убийством. А эвтаназия животных? Церковь ведь не считает грехом усыпить больную собаку? Анна :

Да, если она больна и страдает. Мать :

А ты когда-нибудь вводила яд в вену своей собаки? Она тянет к тебе лапу и пытается из последних сил лизнуть в нос со всей своей собачьей любовью. Понимаешь, последней мыслью у нее ведь возникает мысль о любви к тебе. А ты вводишь яд, который останавливает ее сердце. Разве это не грех? А люди совершают его запросто. Иногда и по нескольку раз в своей жизни. Назови такого гуманного собачника убийцей, оскорбится ведь. Искренне обидится. Анна :

Но ты ведь книжку не про войну пишешь или про животных? У тебя там должно быть совсем другие жертвы? Кто они? Мать:

: Дети. Анна

: Дети? Чьи дети? Мать

Анна вместо ответа начинает опять набирать номер на телефоне. В трубке – бесконечные длинные гудки.

Кому ты все время звонишь? Арсению? Мать:

Он с утра не берет трубку. Так странно. Я уже с ума схожу. Анна:

А эсэмску писала? По скайпу не пробовала? Вот если бы ты поставила на свой смартфон ватсап или вайбер, могла бы еще и по ним звонить. Мать:

Мне хватает интернета и на компьютере. Скайп включен постоянно. Вот видишь? Не отвечает. Анна:

Анна выводит на монитор страницу скайпа с фотографией молодого мужчины и текстом «Арсений соединение».

Не соединяется? Ну и оставь его в покое. Мать:

Я просто на всякий случай зашла. Боюсь пропустить его звонок. Анна:

Это было бы чудом, согласись? Мать:

Мама, если Сенечка не звонит, значит, у него все хорошо. Анна:

Ну и что ты тогда ему названиваешь через каждые пять минут, если все хорошо? Сенечка твой, конечно, тоже мог бы и ответить матери. Ты такой не была. Мать:

Да ладно… Была. И даже еще хуже была. Ты знаешь, я ведь обычно не читала твои письма. Те, что ты слала мне каждую неделю. Вернее, читала только начало и конец. Анна:

Они были такие длинные, такие толстые, еле влезали в конверты, которые даже не заклеивались сами. Ты их клеем сверху промазывала, чтобы не открылись. Канцелярский клей засыхал желтой жирной полосой. Помнишь?

Не оправдывай его. Ты хотя бы вскрывала эти конверты… Мать:

Но ты ведь знала, что дальше этого дело не шло? Ты ведь знала, что я в лучшем случае иногда лишь пробегала то, что ты написала. По диагонали. Анна:

Ты вскрывала мои письма, а это значит – тебе было не все равно, что там внутри. Пусть даже и по диагонали, но ты хотела быть в курсе того, о чем я тебе писала. Мать:

Брось, мам. В курсе чего там можно было быть? Ты ведь всегда писала об одном и том же: одевайся теплее, будь осторожна, переходя дорогу, о своем давлении и о моей астме. Анна:

Я думала о тебе, когда писала их. Мать:

Мама, давно хочу спросить тебя. Если ты знала о том, что я не читаю твои письма, зачем ты их писала? По десять-двенадцать листов каждую неделю, столько лет об одном и том же… Анна:

: Неужели нужно все объяснять прямым текстом? Я хотела, чтобы ты знала, что я не сплю, переживаю, беспокоюсь, скучаю, хочу поговорить с тобой. Мать

Могла бы пустые конверты присылать. Ведь главное было не то, что в письмах, а сам факт того, что ты их пишешь. Как полагается хорошей матери. Ты ведь считаешь и всегда считала себя хорошей матерью? Тебе важно было знать, что ты хорошая мать? Анна:

А тебе не важно знать, какая ты мать? Зачем ты постоянно названиваешь сыну? Думаю, это действует на нервы сильнее, чем получать один раз в неделю толстый, перемазанный клеем конверт, который можно выбросить не читая. Мать:

Ты не ответила. Для тебя было важно чувствовать себя хорошей матерью? Анна:

Да, я считала своим материнским долгом говорить с дочерью пусть даже в письмах. И ты мне ведь тоже писала. Иногда. А когда твой сын звонил тебе сам последний раз? Он вообще когда-нибудь звонит тебе сам, первый? Мать:

Ну, какая разница, кто кому звонит. Мы часто говорим с ним по телефону, и это важно. Анна:

Все о том же говорите, о чем я писала? Как дела на работе? Здоров ли? Что ест? Анечка, ну не обманывай ты себя. У тебя с сыном не диалог, а один сплошной монолог. Твой. Ты уже давно говоришь сама с собой и за вас обоих. Мать:

И таким образом я стараюсь присутствовать в его жизни. Точно так же, как ты, когда писала мне. Анна:

У тебя после меня хоть письма остались… Остались? Мать:

Хочешь перечитать? (). Ты считаешь, это я виновата в том, что мой сын не звонит мне, не интересуется, все ли у меня в порядке, жива ли?.. У других вон дети не такие. Это я виновата? Что-то не объяснила ему в свое время, недодала. Недолюбила? Да нет! Ты же знаешь, что Сенечка всегда был главным для меня в жизни. Все ради него… Анна: После паузы

… одного. Мать:

Да, ради него одного. Ну, скажи мне, что ты, к примеру, такого сделала как мать, чего не сделала я? Чем ты лучше меня? Я ведь тоже далеко не идеальная дочь. Разве у тебя нет ко мне претензий? Анна:

Претензий? Нет. Ты меня любишь. И этого достаточно. Мать:

Ты хочешь сейчас сказать, что мой сын меня не любит?! Анна:

Я хочу сказать, что у тебя, в отличие от меня, есть претензии к сыну. А мы сейчас говорим с тобой. И вчера говорили, и завтра будем говорить… Мать:

И в отличие от меня ты не сидишь сейчас перед компьютером и не пишешь роман, чтобы занять себя чем-то в ожидании, когда сын снимет трубку? Анна:

Ты сама знаешь, почему так все получилось. Могло ведь все сложиться и по- другому. У тебя есть претензии к себе? Мать:

У меня есть претензии к тебе. Ты ведь знаешь, почему так все получилось. И в твоих силах было вмешаться, не допустить этого. Что же не подсказала, не объяснила, не запретила, в конце концов? Где же ты была, мам?! Анна:

Рядом. Я всегда рядом, но ты тогда не хотела меня слушать. Ты ведь читала мои письма обычно только по диагонали. Ты и сейчас стараешься не слышать. Ищешь виноватых, по привычке. Даже вон целый роман начала писать… Бессмысленно. Ты ведь знаешь, кто виноват. Посмотри вокруг. Что ты сейчас видишь? Мать:

Что я не слышу и чего я не вижу? Можно без обычных намеков обойтись? Что ты хочешь мне сейчас сказать? Скажи. Анна:

Только то, что пришло твое время, Анечка. Время пришло. Мать:

Звонок в дверь

Мама, что ты заладила «пришло время, пришло время». Говори яснее. Анна:

: Куда уж яснее. Вон звонок надрывается, его-то слышишь? Это к тебе. Иди открой. Мать

Анна уходит.

Сцена 2

Входят Анна с молодой женщиной (Ярославой). Она одета дешево, безвкусно и несколько странно, держится заискивающе, волнуется и от этого говорит нарочито бойко. В наиболее эмоциональные моменты в ее речи становится больше украинских слов.

Мать далее постоянно присутствует во всех сценах, но ведет себя как сторонний наблюдатель, разговаривает только с Анной. Другие персонажи ее не замечают.

Простите зарады бога, соседка. Я тут на первом этаже живу. Всех уже оббежала в подъезде, нихто не открывает. Решила ось к вам сунутыся, не знаю шо и делать. Ярослава:

Вы успокойтесь и скажите, что случилось. Анна:

Меня Ярославой зовут. Славой, значит. Будем знакомы. : Ярослава

Анна Николаевна. Анна:

Я тильки два дня, как квартиру сняла, никого ще тут не знаю. Так-то с людьми быстро схожуся, характер у меня простой, но у вас ще тут не успела ни с кем подружитыся. А сёдня начальник велел выйти в ночь. Я в киоске на вокзальной площади работаю. Гамбургами торгуем. Не брали у нас? Ну и правильно. Лучше не берите. Мы с начальником-то договаривались, шо вин по ночам меня ставить не будет, а он як вышло… Вин мужчина восточный, горячий, с напарником моим вчера побился и выгнал того. А теперь в ночную смену выходить и некому. Ну, беда, беда просто. Шо делать, ума не приложу. Ярослава: