Ключник

Глава 1. Чужой на снегу

Сани пришли к лесничьему дому уже в темноте.

До этого Даня успел дважды проверить, дышит ли раненый, один раз поссориться с Федькой из-за того, что тот предлагал позвать священника, и окончательно понять: тащить в господский дом зелёно-серого человека с клыками через главный двор — идея плохая даже по меркам последних двух лет.

Игнат вернулся вместе с кучером, двумя дворовыми и тулупом, которым можно было накрыть половину лошади.

Кучер первым заглянул в избу.

— Это кто?

Игнат снял с гвоздя фонарь.

— Больной.

— Я вижу, что больной. Кто?

— Тяжёлый.

Кучер посмотрел на него, потом на Даню.

— Ваше сиятельство?

Даня стоял у лавки. Раненый всё ещё держал край его рукава, хотя сознание то приходило, то уходило.

— В сани его. И сверху накрыть.

— А ежели…

— Что?

Кучер показал глазами на клыки.

— Ежели очнётся?

— Не суй ему пальцы в рот.

Кучер помолчал.

— Разумно.

Игнат посмотрел на Даню.

Даня устало потёр лицо.

— Я начинаю плохо на тебя влиять.

— Давно.

Это было сказано настолько буднично, что Даня даже не сразу понял, что Игнат ему ответил.

Раненого переносили вчетвером. Он оказался тяжелее, чем выглядел в снегу. Железные пластины на доспехе цеплялись за дверной косяк, один ремень лопнул, и под ним показалась пропитанная кровью ткань. Орк пришёл в себя, глухо рыкнул и попытался сесть.

— Тихо, — сказал Даня.

Бесполезное слово. Он всё равно повторил:

— Тихо. Мы тебя везём.

Раненый посмотрел на него мутно, перевёл взгляд на амулет под расстёгнутым сюртуком и снова выговорил:

— Ключник.

Кучер креститься не стал. Он просто отступил на шаг.

— Оно разговаривает.

— Он, — поправил Даня.

— Чего?

— Он разговаривает.

Кучер посмотрел на орка ещё раз.

— Стало быть, он.

Игнат уже придерживал полог саней.

— Поехали.

К господскому дому они не повернули.

У Даниного имения было достаточно построек, чтобы потерять в них не только одного орка, но при желании и небольшой полк. За старой кухней стоял каменный флигель, где прежде хранили посуду, свечи и всё то, что управляющий считал слишком ценным для амбара и недостаточно ценным для дома. Зимой там держали только мешки с крупой, пустые кадки и пару сломанных стульев.

Игнат распорядился освободить дальнюю комнату.

— Почему сюда? — спросил Даня, пока дворовые вытаскивали мешки.

— В дом нельзя.

— Это я понимаю.

— В конюшню тоже.

— Почему?

Игнат взглянул на него.

— Лошади.

Даня представил, как половина конюшни ломает перегородки при первом рыке, и согласился.

Раненого уложили на широкую деревянную лавку. Доспех пришлось снимать. С этим возникла первая настоящая проблема: пряжки были незнакомые, часть застёжек скрывалась под пластинами, а одну Даня минуту пытался расстегнуть, пока Игнат молча не повернул её боком.

— Откуда ты знаешь?

— Видно.

— Мне не было видно.

— Вы торопились.

Когда сняли нагрудник, стало понятно, почему орк ещё не встал и не зарубил никого из присутствующих. Под правыми рёбрами шла длинная рваная рана. Кровь уже запеклась, но ткань вокруг была тёмной и мокрой. Внутри раны блеснул кусок металла.

Даня выпрямился.

— Врач где?

— За врачом послали.

— Сколько?

— К утру, если дорога пустит.

— А сейчас?

Игнат указал на дверь.

Вошла Марфа.

Даня видел её раньше. Маленькая крепкая женщина лет пятидесяти с руками, которыми можно было либо принимать роды, либо месить тесто на весь двор. Обычно она лечила дворовых, принимала детей и ругалась на лекарей за то, что те приезжают после того, как больной либо выздоровел, либо умер.

Марфа поставила на стол корзину.

Посмотрела на Даню.

На Игната.

На орка.

Подошла ближе и оттянула пальцем его нижнюю губу, разглядывая клык.

— Ишь ты.

— Марфа…

— Не мешайте, батюшка.

— Я ничего не…

— Уже мешаете.

Она сняла платок, закатала рукава и наклонилась к ране.

Орк открыл глаза.

Марфа ткнула его пальцем в плечо.

— Лежи, милок.

Он оскалился.

— Это он не понимает, — сказал Даня.

— Боль поймёт.

Она вылила на чистую тряпку водку. Орк дёрнулся ещё до того, как ткань коснулась раны.

Марфа одобрительно кивнула.

— Вот. Значит, не дурак.

— Почему?

— Больно заранее.

Даня решил не уточнять медицинскую логику.

Марфа промыла края раны. Орк стиснул зубы и ухватился за лавку. Доска заскрипела.

— Крепкий, — сказала Марфа. — Ишь, чёрт крепкий.

Игнат кашлянул.

— Не чёрт.

Марфа даже не повернулась.

— Мне всё одно. Кровь красная.

Даня посмотрел.

Кровь действительно была красная.

Почему-то именно это подействовало сильнее клыков, доспеха и слова «Ключник». Не зелёная. Не чёрная. Не светящаяся. Обычная кровь густела на обычной белой тряпке.

Марфа достала щипцы.

— Держать будете.

— Что?

— Его.

— А обезболить?

Марфа поставила перед Даней кружку.

— Ему?

— Конечно ему.

— А чем?

В кружке была водка.

Он перевёл взгляд на неё.

— Это обезболивание?

— Это чтоб не скучно было.

Игнат отвернулся к окну. Плечо у него едва заметно дёрнулось.

— Очень смешно.

— Не смеюсь.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

Марфа сунула кружку раненому к губам. Тот понюхал, отодвинул голову, потом снова посмотрел на жидкость. Сделал глоток.

Задумался.

Сделал второй.

— Вот, — сказала Марфа. — Наш человек.

Даня снова не стал поправлять.

Кусок металла оказался обломком наконечника. Марфа вынула его с третьей попытки. На второй Горхад — Даня ещё не знал его имени — так стиснул Данину руку, что костяшки захрустели. На третьей перестал рычать совсем.

Когда всё закончилось, Марфа зашила рану толстой нитью, положила сверху чистую ткань и велела принести тёплой воды.

— А подорожник? — спросил Даня.

Она посмотрела на него с подозрением.

— Зимой?

— Точно.

— Вот и славно. Будет мазь, что летом сушила. И покой. И суп.

— Сырого мяса не надо?

Марфа пожала плечами.

— Проснётся — спросим.

— Как?

— Рукой покажет.

Она собрала окровавленные тряпки в таз.

— Если до утра жаром не возьмёт — жить будет. Если возьмёт, тоже может жить. Большой.

— Это медицинский прогноз?

— Это я на него смотрю.

Марфа взяла корзину.

У двери остановилась и обернулась.

— А рога где?

— Какие рога?

— Малаша сказала, с рогами.

— Нет у него рогов.

Марфа фыркнула.

— Жалко. С рогами красивее.

И ушла.

К утру знали все.

Даня ещё надеялся, что флигель, снег и ночь дадут им хотя бы день. Оказалось, в имении существовала собственная сеть связи, которой не требовались ни почта, ни телеграф, ни капсула полного погружения. Достаточно было двум дворовым нести ночью в старую кухню человека под тулупом.

На рассвете кухарка уже спрашивала у Игната, ест ли «персиянин» кашу.

К восьми утра конюх утверждал, что у гостя три ряда зубов.

К девяти Малаша лично видела рога.

Даня вызвал её.

Малаша пришла в переднике, поклонилась и сразу приготовилась защищать правду.

— Ты его видела?

— Видела, ваше сиятельство.

— Где?

— Как несли.

— Рога видела?

— Темно было.

— Так видела или темно было?

Малаша подумала.

— Тень видела.

— От чего?

— От рогов.

Игнат стоял у двери с совершенно неподвижным лицом.

Даня посмотрел на него.

— Не помогай.

— Не собирался.

— Малаша. У нашего гостя нет рогов.

— Стало быть, снял.

— Что?

Она пожала плечами.

— Иностранцы.

Даня закрыл глаза.

Когда-то он искренне считал, что самая опасная информационная система — это форум без модерации.

— Позови остальных, — сказал он.

Через полчаса в людской стояли человек двадцать: кухарки, лакеи, две прачки, кучер, старший конюх, дворник, Малаша и неизвестно зачем пришедший садовник, хотя сад лежал под снегом.

Даня встал перед ними.

Он заранее придумал объяснение.

Оно казалось почти разумным.

— Вчера к нам доставили иностранного гостя. Он тяжело болен и ранен. Вид у него… непривычный. Это последствия болезни.

Никто не сказал ни слова.

— Он прибыл издалека. Очень издалека. Разговаривать пока не может.

Кухарка подняла руку.

Даня машинально кивнул.

— Ваше сиятельство, а зубы?

— Последствия болезни.

— А цвет?

— Тоже.

Садовник спросил:

— Заразное?

Эту часть легенды стоило продумать раньше.

— Нет.

— А откуда он?

Вот здесь план заканчивался.

Он перевёл взгляд на Игната.

Игнат посмотрел на Даню.

— Из… — начал Даня.

Он перебрал Турцию, Персию, Кавказ, Индию и Китай. Любой вариант был плох, потому что рано или поздно в имении мог появиться человек, который хотя бы примерно представлял, как выглядит житель выбранного места.

Игнат сказал:

— Из Персии.

Все сразу успокоились.

Даня повернул к нему голову.

— Почему из Персии?

— Далеко.

Кучер серьёзно кивнул.

— Я так и подумал.

— По клыкам? — спросил Даня.

— По доспеху.

Садовник сказал:

— Персияне они тёмные.

Кухарка добавила:

— И специи едят.

Малаша торжествующе посмотрела на Даню.

— А рога?

— У персиян рогов нет, — сказал он.

— Откуда знаете?

Даня открыл рот.

Игнат успел раньше:

— Барин книги читает.

Это оказалось окончательным доказательством.

Люди разошлись.

Даня дождался, пока последний выйдет.

— Из Персии?

— Оно и понятно, — сказал Игнат.

— Тебе самому понятно?

— Нет.

— Чудесно.

— Но им понятно.

С этим спорить было невозможно.

Врач приехал ближе к полудню.

Он осмотрел рану, понюхал мазь Марфы, посмотрел на пациента, снова на рану и осторожно спросил:

— Ваше сиятельство, откуда он?

— Персия.

Врач кивнул слишком быстро.

— Разумеется.

Легенда уже стала официальной.

Горхад проспал почти весь день. Жар всё-таки начался, но к вечеру не усилился. Марфа дважды меняла повязку, ругалась на врача за то, что тот «трогает чистыми пальцами грязнее грязных», и выгнала его из комнаты, когда он предложил кровопускание.

— У него и так кровь вышла, — сказала она. — Ещё вам дать?

Врач не нашёл ответа.

Даня сидел у стены с книгой, которую не читал.

На столе лежал обломок наконечника, вынутый из раны. Чёрный металл, три зазубрины, тонкая белая прожилка по краю. Не русский. Не французский. Не похожий ни на что из того, что Даня видел здесь.

В кармане нагревался амулет.

Он достал пластинку и положил на ладонь.

Тёмная, почти чёрная, с тем знаком, который Мирейна передала ему в развалинах. Вчера амулет отозвался на Горхада. Сегодня оставался тёплым, пока раненый спал, и остывал, когда Даня выходил из комнаты.

Даня не стал записывать правило.

Один человек. Один предмет. Один день.

Хватит.

Около полуночи Горхад открыл глаза.

На этот раз взгляд был яснее.

Он увидел Марфину миску с водой. Потом окно. Дверь. Даню.

Поднял руку.

Даня напрягся, но орк только показал на кружку.

— Вода?

Он налил.

Горхад выпил жадно. Потом потрогал повязку и нахмурился.

— Это не я, — сказал Даня. — Марфа.

Он показал в сторону двери.

— Марфа.

Орк повторил:

— Мар… фа.

— Да.

Даня ткнул пальцем в себя.

— Даня.

Раненый посмотрел на него.

— Ключник.

— Нет. Даня.

— Ключник.

— Это не имя.

Горхад молчал.

Даня попробовал ещё раз.

— Даня.

Он указал на себя.

Потом на орка.

— Ты?

Раненый понял жест. Коснулся ладонью груди.

Произнёс два слова.

Первое Даня не разобрал. Второе звучало как «Улум».

— Ещё раз.

Орк повторил медленнее:

— Горхад Улум.

— Горхад?

Тот кивнул.

Даня показал на себя.

— Даня.

Горхад посмотрел на него с терпением человека, которому собеседник упорно мешает закончить простую работу.

— Ключник.

— Ладно. Потом.

Орк указал на амулет.

Даня достал его.

Горхад сразу перестал смотреть на всё остальное.

Он вытянул руку, но не взял пластинку. Поднёс два пальца к самому краю, замер и отвёл.

Сказал длинную фразу.

Даня не понял ни слова.

— Медленнее.

Горхад повторил.

Не помогло.

Тогда орк ткнул пальцем в амулет.

Потом в Даню.

Потом в сторону окна — туда, где за лесом лежала Поляна.

— Ключник.

Вот это было понятно.

— Я открыл, — сказал Даня. — Да.

Он показал рукой, как раздвигает что-то в воздухе.

Горхад резко схватил его за запястье.

— Нет.

Первое слово, кроме «Ключника» и имени, которое Даня понял без всякого перевода.

— Нет что?

Горхад отпустил руку. Поднял ладонь. Потом медленно провёл ею вперёд, будто толкая невидимую створку.

Снова указал на Даню.

На амулет.

На окно.

Потом раскрыл ладонь много раз подряд: один палец, два, три, вся пятерня, снова вся пятерня.

Много.

Даня перестал пытаться угадывать отдельные слова.

— Там ещё люди?

Горхад замер.

Даня показал на него.

Потом за окно.

Потом развёл руками вокруг комнаты, обозначая множество.

Орк сел слишком резко, побледнел под серо-зелёной кожей и прижал ладонь к повязке.

— Лежи.

Горхад оттолкнул его руку.

Сказал одно слово.

Потом ещё раз.

Не «Ключник».

Даня прислушался.

— Что?

Орк повторил и показал за окно.

Сделал руками движение, похожее на то, как несут ребёнка.

Потом ткнул пальцем в себя.

В окно.

Снова в себя.

Даня почувствовал, как мысль становится слишком удобной, и не позволил ей сразу стать ответом.

— Там твои?

Горхад не мог понять вопроса.

Но ему и не требовалось.

Он снова показал за окно.

И сказал что-то длинное, быстрое. Голос сорвался. Он лёг обратно только потому, что тело само отказалось сидеть.

Даня накрыл его одеялом.

— Хорошо. Я посмотрю.

Горхад закрыл глаза.

— Ключник.

На этот раз слово прозвучало не как имя.

Как требование.

Даня не пошёл к Поляне ночью.

Это решение далось ему тяжелее, чем хотелось признавать.

Он позвал Игната, поставил двух людей у флигеля и только потом вернулся в кабинет.

На столе лежала тетрадь.

Та самая, в которой когда-то было три колонки: «ТОЧНО», «ПРИМЕРНО», «НЕ ПОМНЮ». Потом другие записи. Потом слишком много попыток заставить мир отвечать аккуратно.

Даня открыл чистую страницу.

Написал:

ГОРХАД УЛУМ.

Ниже:

Знает слово «Ключник».Узнал амулет.Показывает на Поляну.Там кто-то остался. Вероятно, много.

Последнее слово он зачеркнул.

Написал:

Там кто-то остался. Число неизвестно.

Посидел.

Добавил ещё одну строку:

Шов не закрыт.

Рука остановилась.

Это тоже было слишком уверенно.

Он зачеркнул «не закрыт».

Через шов прошёл Горхад после моей Заклёпки.

Вот так годилось.

Игнат вошёл без стука и поставил на стол чай.

— Спит?

— Пока.

— Марфа там.

— Я поставил людей.

— Вижу.

Даня закрыл тетрадь.

— Утром пойдём на Поляну.

Игнат снял крышку с чайника.

— Уже ходили.

Даня поднял голову.

— Кто?

— Федька. До темноты.

— И? — спросил Даня.

Игнат помолчал. — Следы. Его и мелкие.

Даня встал. — Сколько?

— Не считал. Темно было. Федька спит.

Даня уже шагнул к двери.

Игнат не двинулся.

— Сейчас не пойдём.

— Почему?

— Темно.

— У нас фонари.

— Лес тоже тёмный.

Даня посмотрел на него.

— Это аргумент?

— Да.

— Плохой.

— Зато до утра доживёт.

Даня остался стоять.

Игнат подвинул к нему чашку.

— Пейте.

— Ты стал командовать.

— Вы устали.

— Это не ответ.

— Чай остынет.

Даня сел.

За окном было тихо. Ни лилового света, ни стрекота, ни пропущенных кадров. Обычная январская ночь. Где-то далеко лаяла собака.

Он выпил половину чашки.

— Если там ещё люди…

Игнат поставил блюдце ровнее.

— Утром увидим.

— А если они выйдут ночью?

— Федька услышит.

— А если не услышит?

Игнат посмотрел на дверь.

— Тогда придут.

Даня подержал чашку в ладонях и больше не спрашивал.

Разбудили его до рассвета.

Он заснул прямо в кресле, в одежде, и сначала не понял, где находится. Игнат стоял рядом уже в шубе.

— Барин.

— Что?

— С Поляны пришли.

Даня встал слишком быстро. Ноги затекли.

— Кто?

— Никто.

— Ты сейчас специально?

Игнат протянул ему сапоги.

— Следы нашли. Свежие.

Даня натянул первый.

— Сколько?

Игнат подал второй.

— Много.

Это слово Даня уже слышал ночью без перевода.

На крыльце ждал Федька. Шапку он держал в руках, хотя мороз кусал уши.

— Ваше сиятельство.

— Показывай.

Они дошли до Поляны, когда между деревьями только начинало сереть.

Вчерашний снег был исписан.

Большие следы Горхада Даня узнал сразу. Они шли от тонкой линии к месту, где тот упал.

Но рядом были другие.

Маленькие босые отпечатки.

Следы сапог.

Что-то похожее на широкую лапу.

Несколько цепочек начинались у линии и уходили обратно.

Одна обрывалась посреди снега.

Другая шла к лесу.

Даня присел.

У самого края шва лежала полоска ткани, зацепившаяся за сухую траву. Серая, грубая. Не от Горхада.

Игнат стоял рядом и считал вполголоса:

— Один. Два. Три… Тут поверх.

Даня смотрел на снег.

Вчера он написал: число неизвестно.

Теперь можно было уточнить только одно.

Не один.

Тонкая линия в воздухе дрогнула.

С той стороны что-то ударило.

Глухо. Один раз.

Потом ещё.

Будто кто-то проверял дверь снаружи.

Даня не приблизился.

Игнат перестал считать.

Третий удар пришёл слабее.

После него всё стихло.

Даня поднял полоску ткани и спрятал в карман.

— Людей к лесу, — сказал он. — Без ружей на виду. Еду. Одеяла. Сани.

Федька перекрестился.

— Сколько саней?

Он перевёл взгляд на следы.

— Все, что есть.

Глава 2. Слова без языка

К середине февраля Горхад уже ходил.

Марфа считала это личным оскорблением медицине.

— Ему лежать велено.

Горхад стоял у окна в одной рубахе, держась за подоконник. Рубаха была Данина, самая большая из тех, что нашлись в доме, и всё равно сидела на нём так, будто портной шутил.

— Лежать, — повторила Марфа и ткнула пальцем в лавку.

Горхад посмотрел на неё.

— Нет.

Это слово он выучил первым.

Марфа упёрла руки в бока.

— Ах нет?

— Нет.

— Сейчас будет тебе нет.

Она взяла с подоконника деревянную ложку.

Горхад сел.

Даня, стоявший в дверях, решил, что с таким методом переговоров спорить не стоит.

За три недели они собрали около сорока слов.

Точнее, Даня собрал около сорока. Горхад, судя по всему, выучил русских раза в два больше и просто не считал нужным сообщать.

Еда. Вода. Хлеб. Нож. Кровь. Снег. Лошадь. Дом. Лес. Даня. Игнат. Марфа. Ключник.

Последнее Горхад упорно считал более правильным именем.

— Даня, — говорил Даня.

— Ключник.

— Даня.

— Ключник.

— У меня вообще-то есть имя.

Горхад показывал на него.

— Ключник.

Игнат однажды слушал это минуту, потом сказал:

— Может, у него так и есть.

— Что есть?

— Имя ваше.

— Моё имя не Ключник.

— Он не знает.

— Я три недели ему объясняю.

— Стало быть, знает. Не нравится.

Даня посмотрел на Горхада.

Тот ел кашу и не вмешивался.

С существительными было легче.

Даня ставил на стол предмет и называл.

— Чашка.

— Шаак.

— Чашка.

— Шаак.

— Нет, по-русски.

Горхад терпеливо повторял:

— Чашка.

Потом ставил рядом свою деревянную миску.

— Тар.

— Миска.

— Тар.

Они оба записывали — каждый по-своему.

Даня пером.

Горхад ножом на тонкой дощечке.

Письмо Горхада состояло из коротких угловатых знаков. Несколько раз Даня пытался понять принцип и быстро перестал. Один знак менялся от того, какой стороной к нему добавляли засечку; два одинаковых знака подряд, по словам Горхада, означали совсем не то же самое, что один.

— Алфавит? — спросил Даня.

Горхад не понял.

Даня написал А, Б, В.

Показал.

Орк подумал, потом взял уголь и нарисовал три своих знака.

— Так?

Даня пожал плечами.

— Наверное.

Горхад пожал плечами точно так же.

Это был первый жест, который они понимали одинаково.

С глаголами начались проблемы.

Даня показывал:

— Идти.

Шёл до двери.

Горхад говорил слово.

Потом Даня возвращался.

— Возвращаться.

Горхад говорил то же слово.

— Нет. Это другое.

Орк смотрел.

Даня пошёл ещё раз.

Вернулся.

Показал сначала туда, потом обратно.

Горхад наконец понял разницу и произнёс два слова. Одно короткое, второе с глухим окончанием.

Даня повторил.

Горхад поморщился.

— Плохо?

— Плохо.

Это слово он тоже выучил быстро.

— Зато понятно.

Горхад не знал «зато» и проигнорировал.

К концу недели у них появились самые нужные фразы.

«Есть боль?»

«Мало».

«Есть жар?»

«Нет».

«Есть люди там?»

На последнем Горхад всегда переставал заниматься языком.

Он показывал на лес.

На Поляну.

Поднимал обе ладони.

Много.

Потом говорил слово, которое Даня сначала принял за имя.

— Мара.

— Кто Мара?

Горхад раздражался.

Тыкал себе в грудь.

Потом показывал на маленькую деревянную фигурку человека, которую Даня вырезал из щепки для уроков.

Большой.

Маленький.

Женщина.

Мужчина.

Ребёнок.

Горхад взял маленькую фигурку, прижал к груди и сказал:

— Мара.

— Ребёнок?

— Нет.

Он показал на дверь.

Позвал Марфу.

Марфа вошла с миской супа.

Горхад ткнул пальцем в неё.

— Мара?

Марфа остановилась.

— Чего ему?

— Не знаю.

Горхад покачал головой.

Показал сначала на Марфу, потом рукой ниже, как будто уменьшал её рост, потом на себя.

Даня следил.

Марфа поняла первой.

— Мать, что ли?

Горхад резко повернулся к ней.

— Мара.

Марфа постучала себя в грудь.

— Мать.

— Мат.

— Мать.

— Мать.

Даня записал.

Горхад выхватил у него перо, ткнул в слово и потом снова показал в сторону Поляны.

— Мать.

Не его мать.

Не обязательно чья-то конкретная.

Мать там.

Матери.

Дети.

Семьи.

Даня закрыл тетрадь.

— Я понял.

Горхад положил ладонь на обложку.

— Нет.

Он перевёл взгляд на него.

Орк показал на лес.

Потом на Даню.

— Ключник.

— Я знаю, что ты хочешь.

— Нет.

— Хочешь, чтобы я открыл.

Горхад долго смотрел ему в лицо.

Потом произнёс русское слово, которое выучил вчера:

— Ждать.

И добавил своё, длинное.

Даня не понял.

Но разницу уловил.

Горхад не просил открыть дверь.

Он просил не закрывать.

Следы у Поляны появлялись почти каждый день.

Не люди.

Следы.

Один раз — три маленьких отпечатка босых ног, которые шли от шва до старого пня и обратно.

На следующий день — глубокая ямка от колена и круглый отпечаток, будто кто-то поставил на снег банку.

Потом несколько дней ничего.

Даня не пытался звать.

Он приходил, смотрел, измерял расстояния, иногда оставлял еду в деревянной миске. Еда исчезала не всегда.

Кусок хлеба однажды пролежал двое суток и замёрз.

Копчёное мясо исчезло за час.

Игнат сделал вывод: