ВХОД В НЕ-ИГРУ

БИЛЕТ № 14

Экзамен по русской литературе девятнадцатого века начинался в девять утра. В двадцать три сорок Даня Ковалёв сидел по-турецки на продавленной кровати в комнате номер 417, держал на коленях планшет и с выражением человека, разбирающего чужую минную систему, читал билет.

— Четырнадцатый, — сказал он вслух. — «Путь духовных исканий Пьера Безухова. Роль масонства и плена в формировании героя».

— И? — спросил Гоша с кровати Даниного соседа, не поднимая головы от телефона.

— И я не читал.

— Совсем?

— Читал. В смысле, слушал. Первые два тома на двойной скорости, потом уснул. Потом видео на ютубе. Потом пересказ. Потом разбор с таймкодами. — Даня почесал затылок. — Я знаю, что он толстый, добрый, богатый и всё время что-то не так делает. Он стрелялся на дуэли. Потом сидел в плену. Потом женился на Наташе, и она превратилась в… как это… в мамашу.

— Ты это на экзамене так и скажешь?

— Я скажу «эволюция образа», — с достоинством ответил Даня. — Меня учили писать «эволюция образа». Это работает на всё.

Гоша хмыкнул. В комнате пахло дошираком, чужими носками и пыльной батареей. За окном, на девятом этаже, гудел ночной город. На столе стояли две кружки с холодным чаем, тарелка с надкусанным сыром и заветная фляжка с настойкой на кедровых орешках, которую Гошина бабушка называла «от давления», а сам Гоша — «от Толстого».

— Слушай, — сказал Гоша, наконец поднимая голову, и по его лицу Даня понял, что сейчас будет плохая идея. — А давай не будем.

— Чего не будем?

— Готовиться. Я тут кое-что привёз.

— Из лаборатории брата?

— Ага.

— Гош.

— Ну что «Гош»? Он всё равно улетел на конференцию до пятницы. Оно стоит в подсобке, никто не смотрит. Я взял на одну ночь.

— Что взял?

Гоша встал, подошёл к двери, открыл её и втащил в комнату тележку, на которой под серым брезентом громоздилось что-то длинное и гладкое.

— Только тихо, — сказал он. — Вахтёрша ползает.

Брезент упал.

Даня, надо отдать ему должное, замолчал на целых три секунды. Потому что это была капсула. Настоящая, серебристо-серая, с матовой крышкой и толстым жгутом кабелей, уходящим в чёрный блок под днищем. Не игровое кресло, не шлем, не «умные очки». Прототип полного погружения, о котором все писали и никто не видел живьём.

— Ты охренел, — прошептал Даня.

— Догадываюсь.

— Это же… Это же…

— Dev-kit, — сказал Гоша. — Брат говорит, прошивка сырая, но игры ставит. Там на ней закрытая бета «Эйрдана».

У Дани перехватило дыхание. «Эйрдан» был мечтой каждого, кто когда-нибудь искал баг в чужой игре. Закрытая фэнтези-вселенная с настоящей физикой магии, живыми фракциями и, по слухам, двумя тысячами переплетённых систем, которые никто не мог до конца проверить, потому что доступ давали только тем, кого выбирали сами разработчики.

— И у тебя есть ключ? — тихо спросил он.

— Нет, — сказал Гоша. — Но у тебя есть руки.

Даня посмотрел на капсулу. Потом на планшет с билетом номер четырнадцать. Потом снова на капсулу.

— Экзамен в девять, — сказал он, чувствуя, как совесть медленно собирает вещи и уходит.

— А сейчас двадцать три пятьдесят, — заметил Гоша и налил настойки в обе кружки. — Мы успеем.

Взломщиком Даня был хорошим. Не гениальным, но упрямым, а упрямство в его деле стоило дороже гениальности. С двенадцати лет он не играл в игры «как задумано». Ему было скучно проходить квест по сюжету. Ему нравилось находить место, где текстура не дотянута до стены, и заходить туда, где заходить нельзя. Он вытаскивал предметы из закрытых зон, обходил лицензионные замки, устраивал в чужих мирах маленькие тихие революции и потом сидел на форумах под ником «Ковыль», скромно получая уважение людей, которых никогда не видел.

Региональный замок капсулы оказался вежливо-хамским: он не сопротивлялся, а сообщал, что «данное устройство не предназначено для конечных пользователей», и просто не открывал ничего дальше. Даня полез в отладочный порт, нашёл тестовый профиль, обошёл проверку, зацепил загрузчик за край… Через сорок минут на экране появилось зелёное окно.

ЭЙРДАН. ЗАКРЫТАЯ БЕТА. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИГРОК.

— Бля, — сказал Гоша.

— Я знаю, — счастливо сказал Даня.

— Ты вообще псих.

— Я знаю.

Они чокнулись кружками. Настойка пахла хвоей и обидой на жизнь. Даня выпил, поморщился, вспомнил, что до экзамена осталось девять часов, и решил, что раз уж он всё равно не выспится, то хотя бы проведёт эту ночь достойно.

— Чур я первый, — сказал он.

— Первый и последний, — согласился Гоша. — Потому что мне нужно будет тебя вытащить. Я сижу у пульта.

— Логично.

— Только слушай, — Гоша вдруг стал серьёзнее, — в прошивке какие-то странные флаги. Брат писал, что нельзя запускать без «заземления». Что это значит, не знаю. Так что давай осторожно. Не тыкай во всё подряд.

— Гош, — сказал Даня, с трудом поднимаясь и укладываясь в капсулу, — я взломщик. Я тыкаю во всё подряд.

Гоша вздохнул.

Крышка мягко опустилась. Внутри пахло новым пластиком и слегка озоном. Даня почувствовал, как под затылком что-то тёплое шевельнулось и приняло форму его головы. Над ним засветился полупрозрачный экран.

СОЗДАНИЕ ПЕРСОНАЖА.ВЫБЕРИТЕ КЛАСС.

— Хочу баги, — сказал Даня. — Есть класс «баги»?

КЛАССА «БАГИ» НЕ НАЙДЕНО.

— Тогда «вор».

ВЫБЕРИТЕ РАСУ.

— Человек.

ВЫБЕРИТЕ СТАРТОВУЮ ЛОКАЦИЮ.

Экран мигнул. На мгновение Даня ощутил лёгкую тошноту, будто лифт дёрнулся на полпути. Потом появилась новая строка.

СИНХРОНИЗИРОВАТЬ ТЕКУЩИЙ КОНТЕКСТ ДЛЯ ОПТИМАЛЬНОЙ НАСТРОЙКИ СТАРТА?[ДА] / [НЕТ]

— Гош, что это?

Голос Гоши донёсся снаружи, глуховатый, будто через вату.

— Не знаю. Наверное, подгоняет старт под твоё настроение. Жми «да», оно, наверно, читает интересы.

Даня пожал плечами и нажал.

Ему казалось, что всё в порядке. Ему казалось так ровно две секунды.

Потом экран стал белым.

КОНТЕКСТ ЗАГРУЖЕН: ЛИТ-РУС-XIX.ЗАПРОШЕН МИР: ЭЙРДАН-01.ОБНАРУЖЕН КОНФЛИКТ ИДЕНТИФИКАТОРОВ.

— Э, — сказал Даня.

РАЗРЕШИТЬ ПРИОРИТЕТ КОНТЕКСТА?

— Гоша?

— Я вижу, — голос Гоши стал странно ровным. — Тут ошибка. Оно не может выбрать между миром и контекстом. Не жми ничего.

— Я и не жму!

— Тут таймер.

ПЕРЕЗАПИСЬ ЧЕРЕЗ 10… 9… 8…

— Гоша, я слышу таймер!

— Я тоже. Бля. Стой. Дай я отменю.

— Давай!

— Сейчас!

…3… 2…

— Не тот ключ! — крикнул Гоша. — Я нажал не…

Что-то громко щёлкнуло. Свет в капсуле стал лиловым. Где-то очень далеко Даня услышал, как Гоша, уже не через вату, а из другого конца вселенной, кричит:

— Даня! Я вхожу за тобой! Ничего не выбирай в диалогах! Слышишь? НИЧЕГО НЕ…

Голос оборвался.

Мир не потемнел, а сложился. Как лист бумаги, который сгибают снова и снова, пока он не станет точкой.

И последнее, о чём успел подумать Даня, было не о Гоше, не о капсуле и даже не о том, что он, кажется, умирает. Последнее, что он подумал, было очень глупым и очень человеческим:

Билет четырнадцатый. Я так и не выучил билет четырнадцатый.

Сначала был запах.

Тяжёлый, сладковатый, церковный. Ладан, воск, старое дерево и что-то ещё, что Даня не мог назвать: запах чужой болезни, который не спутаешь ни с чем.

Потом были звуки. Тихий, монотонный шёпот на нескольких языках сразу. Кто-то читал молитву, кто-то шептал по-французски, кто-то шуршал юбками. Где-то далеко, за стеной, стучали копыта.

Потом появился свет. Много свечей. Их пламя стояло ровно, не дрожало, и вдруг, на долю секунды, дёрнулось, как кадр, который пропустил видеоплеер.

Даня моргнул.

Свечи снова горели как обычно.

Это баг,подумал он раньше, чем подумал что-нибудь ещё. Странно, но мысль принесла облегчение. Это баг, а баги я умею искать.

Потом он открыл глаза.

Над ним нависал потолок с лепниной. Не общажный, с жёлтыми разводами от соседа сверху, а высокий, богатый, в золотых завитках. Он лежал в чём-то мягком, пахнущем лавандой. Пальцы, лежавшие поверх одеяла, были чужими. Слишком большими. Слишком белыми. Пухлыми, как у человека, который никогда не поднимал ничего тяжелее вилки.

Кто-то рядом заговорил по-французски, потом, спохватившись, по-русски:

— Граф, граф, вы слышите меня? Он зовёт вас. Отец… то есть его сиятельство. Он просит вас.

Даня медленно повернул голову.

В комнате стояли люди. Мужчины в мундирах и камзолах, дамы в тяжёлых платьях, священник с бородой. Все смотрели на него. На него, растрёпанного, разморённого, чужого себе.

— Граф Пётр Кириллович, — тихо, но твёрдо сказал седой лакей, склонившись над ним. — Пойдёмте.

Пётр Кириллович,повторил про себя Даня. Кирилл… Пётр…

И вдруг слова сложились в строчку, аккуратную, как в конспекте, которую он видел около двух часов назад на экране планшета.

Билет № 14. Пьер Безухов.

Он открыл рот, чтобы закричать. Из горла вырвался чужой голос, глубокий, мягкий, слегка растерянный, и произнёс единственное, что смогло родиться в этой голове:

— …Бля.

Священник перекрестился.

ГЛАВА 1. ЗАПАХ ЛАДАНА

Священник перекрестился второй раз.

Людей, окружавших кровать в первые секунды после пробуждения, уже почти не осталось: кто-то ушёл в соседнюю комнату, кто-то отступил к двери. Рядом задержались священник и седой лакей.

Даня посмотрел на них, потом на собственную руку поверх одеяла.

Рука была большой. Не просто крупнее его прежней — какая-то основательная, мягкая, белая. На мизинце темнело кольцо. Ногти аккуратно подрезаны. Ни обкусанного края на большом пальце, ни тонкого шрама у костяшки, который он получил в двенадцать лет, когда полез чинить отцовский компьютер отвёрткой не того размера.

Он пошевелил указательным пальцем; тот послушался. Попробовал средним — тоже.

Так. Тело отвечает. Зрение есть. Звук есть. Боль?

Он ущипнул себя за запястье.

— Ваше сиятельство, — сказал седой лакей.

Даня поднял глаза.

Лакей стоял у кровати с кувшином в одной руке и полотенцем в другой. Пожилой, сухой, в тёмном кафтане. Лицо у него было такое, будто человек уже минут десять наблюдал за странностями хозяина и пока решил считать их временными.

— Воды, барин?

— Да.

Голос опять оказался чужим. Низким, мягким и слишком спокойным для человека, который четыре минуты назад сидел в капсуле в общежитии.

Лакей налил воды в стакан и подал ему. Даня взял. Пальцы сами легли так, чтобы стекло не выскользнуло. Он сделал глоток.

Вода была тёплая. Даня поморщился, допил и поставил стакан на столик возле кровати. Если это всё-таки интерфейс, он должен был хоть как-то отзываться.

Меню. Системная строка. Иконка. Хоть чёртов крестик в углу зрения.

Даня повёл глазами вправо — ничего. Влево — то же самое. Тогда зажмурился и мысленно произнёс: меню.

Когда он открыл глаза, священник смотрел прямо на него.

— Что, сын мой?

— Ничего.

— Вы сказали «меню».

Даня уставился на бороду священника.

— Я... ошибся.

— Оно, конечно, — тихо произнёс лакей и взял пустой стакан.

Даня обернулся, но тот уже отошёл к столику и складывал полотенце, точно совмещая края.

Голосом ничего не получилось. Даня попробовал жест и провёл двумя пальцами по воздуху перед собой.

Священник перекрестился в третий раз.

— Всё хорошо, — сказал Даня, и по лицу священника сразу понял, что зря.

У стены горело семь свечей. Он машинально пересчитал их дважды. Пламя стояло почти неподвижно, хотя от двери тянуло воздухом. Одна свеча коптила сильнее остальных.

Даня задержал на ней взгляд.

Огонёк дёрнулся.

Не качнулся. Не вытянулся от сквозняка. Между двумя положениями просто не было движения. Вот он стоял левее — и сразу оказался правее.

Даня подался вперёд, но пламя уже горело ровно.

Баг.

Мысль пришла спокойно, почти профессионально. От неё даже стало легче.

Если есть баг, значит есть правила. Если есть правила, их можно понять. Если можно понять — где-нибудь должна быть дырка.

Он посмотрел на остальные свечи.

Ничего.

— Пётр Кириллович, — сказал священник. — Вам следует идти.

Имя ударило ещё раз: Пётр Кириллович. Пьер. Билет четырнадцатый.

Даня сел.

Одеяло съехало на колени. На нём была длинная белая рубаха. Ноги казались чужими даже по весу. Он поставил ступни на пол и чуть не промахнулся: кровать оказалась выше, чем тело ожидало.

Лакей уже был рядом. Подхватил за локоть, но не тянул.

— Осторожно, барин.

— Как тебя зовут?

Лакей впервые перестал что-то делать.

— Игнат.

— Игнат.

— Да, барин.

Даня встал. Пол приблизился неожиданно быстро. Тело было выше его прежнего и шире, центр тяжести находился где-то не там, где должен. Он качнулся, Игнат подставил плечо.

— Давно я... — Даня остановился. — Давно я здесь лежу?

— С вечера.

— А до этого?

Игнат посмотрел на него чуть внимательнее.

— Из Петербурга приехали. К батюшке.

Петербург означал, что у этого тела уже была дорога сюда, знакомые и объяснимое прошлое. А за ближайшей дверью умирал отец Пьера — не строка из конспекта, а человек, к которому его сейчас вели.

Даня провёл ладонью по лицу, задел очки, и комната сразу расплылась в цветные пятна.

— А.

Он поправил очки. Комната вернулась.

Игнат ждал.

— Камзол надеть надо.

— А. Да. Конечно.

Игнат достал одежду, заранее разложенную на кресле.

Одевание оказалось первой системой, которую Даня проиграл всухую.

Он знал, как устроены штаны. Здесь цивилизации сходились. С рубахой тоже разобрался. Дальше началось то, что явно проектировал человек, ненавидевший одиночество.

Игнат молча подавал вещи в правильном порядке.

— Рука.

Даня протянул правую.

— Другая.

Он поменял.

— Повернитесь.

Даня повернулся.

— Не так.

— А как?

Игнат подошёл, развернул его за плечи на пол-оборота и застегнул что-то сзади.

— Вот.

— Спасибо.

Игнат только проверил застёжку на плече и продолжил одевать его. Через несколько минут Даня начал подозревать, что молчание этого человека тоже было служебной репликой: им можно сообщить всё от «вы забыли жилет» до «вас надо показать врачу».

Когда последний крючок занял место, Игнат пригладил ладонью плечо камзола и отступил, освобождая дорогу к высокому зеркалу у стены.

— Пойдёмте.

— Куда?

— Сначала сюда.

Даня подошёл к зеркалу.

В стекле стоял незнакомый парень. Молодой — моложе того Пьера, которого Даня почему-то представлял по экранизациям. Большой, мягкий, нескладный. Волосы растрёпаны. Круглые очки сидели чуть криво. Камзол был дорогой и сидел так, будто его сшили на человека, который постоянно забывает выпрямиться.

Даня поднял руку — незнакомец в зеркале повторил движение. Повернул голову, получил тот же ответ. Потом снял очки, и человек в дорогом камзоле исчез, оставив вместо себя большое телесное пятно на фоне золотой рамы. Стоило вернуть очки, как Пьер появился снова.

— Нормально? — спросил Даня.

Игнат подошёл и поправил ему воротник.

— Теперь.

— Я про... ладно.

Игнат уже отошёл к креслу.

Даня придвинулся к зеркалу. Коснулся щеки. Пьер сделал то же. Щетина была настоящая. Кожа тёплая. На переносице остались красные следы от очков.

Выход.Ничего. Logout.Тот же результат.

Он моргнул три раза подряд. Провёл пальцем от виска к подбородку, потом постучал по оправе очков.

— Барин.

— Да?

— Его сиятельство ждут.

— Мой отец.

Игнат поправил сложенный на кресле жилет.

— Батюшка ваш.

Слово легло не туда.

В голове вспыхнуло не воспоминание, а запах: табак, бумага, пыльный солнечный свет. Чужой кабинет. Большая рука на столе. Голос, которого Даня не успел расслышать.

Он схватился за край комода.

Картинка исчезла.

— Что это было?

Игнат поставил рядом щётку, которую держал в руке.

— Что, барин?

— Я... ничего.

Он подождал, но запах не вернулся.

Не моё.

Игнат поднял с кресла платок и протянул ему.

— Лицо вытрите.

Только тогда Даня заметил, что вспотел.

В коридоре его перехватила женщина в траурном платье.

Она шла быстро, но встретив Даню, сразу замедлилась, будто всё это время торопилась исключительно затем, чтобы неторопливо подойти именно к нему.

— Ах, мой друг, наконец, — сказала она и взяла его за локоть обеими руками. — Я боялась, что вам станет хуже. Вы так бледны. Нет, не говорите ничего, я всё понимаю. В такие минуты слова только утомляют.

Даня и не собирался говорить. Это оказалось удобно.

Женщина смотрела на него снизу вверх влажными глазами. Слёз не было, но, судя по подготовке, могли появиться в любой момент.

Кто ты?

Лицо было знакомым. Не из жизни — из школьного ощущения, когда фамилия крутится рядом, но не даётся.

Она снова тронула его рукав.

— Бедный молодой человек. Всё это так внезапно. Хотя мы, конечно, должны были быть готовы. Я не хотела вас беспокоить, мой друг. Я только... нет, ничего. Сейчас не время.

Она вроде бы ничего не попросила, но Даня почему-то уже чувствовал себя обязанным ей за то, чего ещё не понимал. Он покосился на Игната; тот стоял в двух шагах и смотрел куда-то поверх их голов.

Женщина чуть развернулась, увлекая Даню за собой.

— Пойдёмте. Он ждёт только вас.

— Простите, а вы...

Он запнулся. Женщина остановилась и ждала.

— ...так добры, что пришли, — закончил он.

Женщина моргнула. Потом улыбнулась с мягким достоинством человека, которого всё-таки узнали.

— Анна Михайловна, мой друг. Я ни на минуту не оставила бы вас сейчас одного.

Друбецкая.Имя наконец нашлось.

Даня машинально протянул руку. Анна Михайловна посмотрела на неё, потом он сам — и только тогда заметил, как по-студенчески нелепо она висит между ними. Где-то за спиной Игнат очень тихо кашлянул.

Анна Михайловна первой спасла положение. Она вложила пальцы в его ладонь так, будто именно этого и ожидала.

Даня видел, как мужчины приветствовали дам: рука, наклон, губы. А. Точно.Он наклонился слишком поздно и едва не стукнулся очками о её костяшки. Анна Михайловна ничем не показала, что заметила.

— Вы измучены, — сказала она. — Это всё объясняет.

Спасибо. Запишем: официальная версия — я измучен.

Они пошли.

Коридор оказался длиннее, чем должен был быть у нормального дома. Ковёр глушил шаги. Из приоткрытых дверей выглядывали лица и сразу исчезали. Слуги прижимались к стенам. Мужчины кланялись. Дамы делали движения, которые Даня пока называл про себя «маленький присед».

Он начал копировать.

Мужчина наклонял голову — Даня наклонял.

Женщина приседала — Даня тоже чуть сгибал колени, пока Игнат не сказал за спиной:

— Не надо.

Даня выпрямился.

— Что именно?

— Колени.

— Понял.

— Добро.

У дверей дальней комнаты Анна Михайловна остановилась.

— Пётр Кириллович, — сказала она уже без слёз в голосе. — Что бы ни случилось сейчас, помните: вы его сын.

Даня посмотрел на дверь.

Внутри читали молитву.

Он хотел спросить, что именно должен сделать сын в 1805 году у постели умирающего отца. Стоять? Встать на колени? Поцеловать руку? Сказать что-то правильное?

Анна Михайловна уже открывала дверь. Даня так и не решил, что именно должен сделать сын, когда войдёт внутрь.

В комнате было жарко.

Окно закрыто. Свечей больше, чем нужно. На столике у стены стояли бутылки, таз, сложенные полотенца. Один врач держал пальцы на запястье старика, другой что-то говорил князю Василию у окна. Священник, тот самый или другой — Даня уже не был уверен, — читал молитву.

На кровати лежал граф Кирилл Безухов.

Даня знал эту сцену.

То есть должен был знать.

Где-то в книге она была. Толстой писал про огромного старика, про завещание, про родственников, про борьбу вокруг наследства. Даня помнил общий контур, как карту уровня, пройденного несколько лет назад на чужом компьютере.

Сейчас на карте лежал человек.

Старик был действительно огромный. Даже болезнь не сделала его маленьким. Широкие плечи приподнимали одеяло. Лицо отекло, одна сторона рта почти не двигалась. Глаза были открыты.

Глаза старика сразу остановились на Дане, и тому на миг показалось, что смотрят не на Пьера, а на него самого. От этого он замер в дверях.

Анна Михайловна мягко подтолкнула его в спину.

— Идите, мой друг.

Даня подошёл.

Так. Сейчас что? Реплика? Предмет? Завещание?

Он ненавидел собственный мозг за то, что тот продолжал раскладывать происходящее по знакомым ячейкам.

Старик дёрнул пальцами.

Врач наклонился.

— Он желает руку сына.

Сына.

Даня сел на стул у кровати и протянул ладонь.

Рука графа накрыла её не сразу. Сначала тяжёлые пальцы промахнулись и легли на край простыни. Потом врач помог. Ладонь оказалась сухой и горячей.

Старик сжал.

Слабо. Но не настолько слабо, чтобы можно было сделать вид, что это ничего не значит.

Даня посмотрел ему в лицо.

Граф пытался сказать что-то. Губы двигались. Воздух выходил со свистом. Один звук, второй. Ничего понятного.

Даня наклонился ближе.

— Я здесь.

Старик снова сжал его пальцы.

На столике лежала серебряная ложка. На краю таза висела мокрая тряпка. У врача на рукаве был коричневый след. Под кроватью стояли домашние туфли огромного размера, аккуратно поставленные носками к комнате, будто хозяин собирался утром встать и надеть их.

Слово NPCвсплыло само и тут же стало стыдным.

Пальцы старика соскользнули с Даниной ладони. Он попробовал вернуть их и не смог; на тяжёлом, отёкшем лице вдруг появилась слабая, почти виноватая улыбка — будто собственное бессилие показалось ему нелепым. Даня подал руку снова.

Он остался рядом и больше не следил за временем.

Однажды старик снова попытался заговорить. Даня ничего не разобрал. Анна Михайловна стояла сзади и держала платок у губ, князь Василий был у окна, врачи шептались. Даня больше не ждал ни подсказки, ни следующего шага и сидел рядом, пока граф снова не провалился в беспамятство.

Когда граф задремал или потерял сознание, Даню вывели в соседнюю комнату.

Он дошёл до кресла и сел. Игнат где-то исчез. Анна Михайловна тоже. Князь Василий остался у постели графа.

Даня снял очки и протёр их краем платка.

Без очков лица у двери превратились в пятна. Это почему-то было легче.

Он успел посидеть так секунд тридцать, когда из соседней комнаты донёсся резкий женский голос:

— Оставьте!

Потом Анна Михайловна:

— Я вас уверяю, княжна, я ничего не желаю для себя. Боже сохрани. Я только исполняю...

— Оставьте портфель.

Даня надел очки.

Дверь была приоткрыта.

Он встал.

В небольшой гостиной две женщины держались за один мозаичный портфель. За одну ручку тянула Анна Михайловна, за другую — высокая худая княжна с лицом, на котором возмущение уже перестало быть чувством и стало занятием. У стены, тяжело откинувшись в кресле, сидел князь Василий.

Даня на миг поймал себя на старом рефлексе: сначала оценить предмет, за который идёт борьба, и только потом людей. За стеной лежал человек, чью горячую руку он только что держал. От собственного рефлекса стало неловко.

— Пётр Кириллович! — Анна Михайловна заметила его и, не выпуская ручки, заговорила всё той же мягкой тягучестью: — Мой друг, подойдите. Вы ведь не посторонний в семейном деле.

Княжна повернула к нему побледневшее лицо.

— Семейном? Здесь Бог знает кто распоряжается у постели моего отца.

— Милая княжна, я только прошу дать ему покой. Сейчас не время спорить о бумагах.

— Тогда отпустите их.

Анна Михайловна не отпустила.

Князь Василий поднял голову.

— Довольно, — сказал он устало. — Катиш, оставь. Анна Михайловна, и вы оставьте.

Ни одна не послушалась.

Даня остановился рядом, совершенно не понимая, кого здесь полагается спасать и от кого. Про портфель он помнил только три вещи: важен, связан с завещанием, вокруг него будет скандал. Кто сейчас прав, память не подсказывала.