Кромлех

Глава

Спасибо Катерине, Капе и Илье

за то, что помогли дойти до Кромлеха.

Не события ломают людей. А то,

кем они в них становятся.

I. Спина

Гевелет обернулась и увидела его спину. Плечи были слегка наклонены вперед, будто он нес не огонь, а решение. Рука с факелом двигалась уверенно. Он шел, не замедляя шага и пламя тянулось за ним, словно знало, за кем ему следовать.

Гевелет его не окликнула. Еще не понимая, зачем. Шаги удалялись спокойно, будто за спиной оставляли не человека, а просто место в которое больше не собирались возвращаться.

Проем еще был — освещенный камень по обе стороны. И эта узкая полоска выглядела надежно. Затем свет дернулся. Пламя вытянулось и исчезло. Отвесная каменная дверь рухнула туда, где мгновение назад был проход. Она рухнула чистым, тяжелым ударом, от которого воздух вздрогнул и тут же застыл. Как будто пещера сомкнула челюсти.

Тьма пришла не как сумерки, а как одеяло, наброшенное на голову. Глухая и тяжелая. Она накрыла Гевелет целиком, лишив не только зрения, но и чувства пространства. Стены и пол пропали. Осталась только темень.

Несколько мгновений Гевелет просто стояла. Внутри было пусто. А затем пришла мысль:

Это случайность. Он сейчас вернется.

Гевелет сделала шаг к тому месту, где был проход. В памяти еще держалась узкая полоска света. Она почти чувствовала ее кожей, а в голове еще гремел тяжелый удар двери.

Гевелет протянула руку. Почувствовала, как та вытянулась в пустоту, но не увидела ее. Пальцы наткнулись на холодный гладкий камень. Гевелет медленно провела ладонью по нему — в сторону, вниз, вверх. Он был цельным. Ни швов, ни трещин. Ничего, за что можно было бы зацепиться. Дверь не просто закрылась. Она стала стеной.

Гевелет сделала еще шаг, ощупывая то ли стену, то ли дверь. Она уже не понимала что именно. Потом шагнула снова. Тьма сгустилась и замерла. Теперь мир состоял только из нее.

— Вернись, — сказала Гевелет.

Голос прозвучал требовательно, но хрипло и глухо. Будто это произнес кто-то другой, пользуясь ее ртом. Она замолчала, ожидая ответа. Хоть какого-то звука: голоса, кашля или шороха. Где-то глубоко, не слухом, а кожей пришло понимание, от которого стало холоднее, чем от камня:

Если дверь опустилась так легко, ее для этого и создали.

И если свет ушел вместе с ним, значит, света здесь быть не должно.

Гевелет убрала руку от стены. И впервые допустила эту мысль. Ту самую, от которой отводят глаза.

Дверь закрылась не случайно.

Тьма молчала. В этом молчании и в этой мысли было слишком много ужаса.

— Вернись! — сказала Гевелет громче, пытаясь заглушить собственные мысли. Но они, как назойливые мухи, снова возвращались.

— Вернись!

Сердце забилось чаще, толчками отдаваясь в груди. Воздуха стало мало.

И это был не первый раз когда ей не хватало воздуха, но это было впервые настолько удушающе. Грудь сжималась и каждый вдох давался с трудом. Будто сама тьма проникала в легкие.

Гевелет стала дышать глубоко и медленно, сдерживая панику. С каждым выдохом это удавалось.

Тьма коварна. А мысли в ней мрачные. Она пугает и только.

Гевелет повторяла это как заклинание.

Он ищет способ открыть дверь. А мне нужно ему помочь.

Она осторожно вела ладонь по камню, нащупывая неровности, стыки.

Нужно найти щель или рычаг. Хоть что-то. Дверь это всего лишь дверь. Она открывается.

Внутри возникло тепло. Тонкое, почти неуверенное.

Все еще можно исправить. Свет вернется. Нужно лишь подождать.

Но Гевелет не нашла ни щели, ни выступа, ни следа механизма. Камень отвечал ей одним и тем же — холодной, глухой не податливостью.

Она уперлась ладонями в стену и напрягла плечи, словно собираясь сдвинуть ее с места, как тяжелый сундук или опрокинутую телегу.

Но камень не шелохнулся. Она отступила на шаг и перевела дыхание. В груди неприятно кольнуло. Уже не страх, а раздражение, резкое и сухое.

Может, он ушел за подмогой?

Гевелет подняла ногу и пнула стену носком сапога. Не со злости, а скорее, как проверяют лед на прочность.

Удар отозвался глухо и пусто, будто камень проглотил его, даже не заметив.

Она нахмурилась и пнула снова чуть в стороне.

Здесь должно быть хоть что-то.

— Ну же… — прошептала она сквозь зубы, не понимая, кому говорит. Камню, двери или ему.

Гевелет снова уперлась в камень и напряглась всем телом. Под кожей собиралась злость, кровь шумела в ушах. Она ударила сапогом в третий раз. Уже не проверяя, а бросая вызов. Боль отдалась в пальцах. Она сжала кулаки. Внутри что-то треснуло. Мысль не ворвалась, а просочилась:

Эта дверь создана, чтобы закрываться…

Гевелет замерла. Не от страха, а от ясности.

Он меня не потерял. Он меня здесь оставил.

— Ты ошибаешься. Ты устала. Ты паникуешь, — шепнула она себе.

Но шепот становился тише. Дверь молчала. Тьма тоже. Камень под ладонями оставался холодным и равнодушным, словно все это его не касалось. И вдруг пальцы зацепились за что-то мягкое, рыхлое.

Мох.

Он поддавался и рвался под ногтями, оставляя на коже холодную влагу. Гевелет сдирала его яростно, без причины. Под мхом камень оказался шероховатым, неровным. Она провела по нему ладонью и снова ударила.

Дыхание ее сбилось. Воздух стал горячим и плотным, будто его приходилось проталкивать сквозь грудь. Камень не сопротивлялся и не уступал. Он просто был. А Гевелет била его, пока ладони не заныли.

Затем боль поднялась выше: в запястья, в локти, в плечи. Она не останавливалась. Тьма молчала. И в этом молчании каждый следующий удар становился сильнее.

Гевелет снова ударила камень. Боль вспыхнула узкой точкой как уколом. Будто металл врезался в кость. Она сжала пальцы, ударила еще раз. То же самое.

Гевелет отдернула руку и поднесла к груди. Пальцы дрожали. Теплая и влажная кожа была содрана. И только тогда она нащупала его. Перстень сидел плотно. Палец под ним распух и горел. Она попыталась провернуть его. Потом стянуть. Металл не сдвинулся ни на крупицу.

Наконец она замерла. Не потому, что стало легче, а просто кончились силы.

— Вернись, — сказала Гевелет тише.

Ладони жгло, словно от крапивы.

Она прижалась лбом к холодному камню. От него тянуло сыростью. Пальцы все еще цепляли влажные клочья мха.

— Нет здесь никакой травы! — хрипло крикнула она, не поднимая головы.

Слова вырвались сами. Она коротко и зло усмехнулась:

— Здесь только гребаный мох. Обычный мох.

Гевелет с силой сорвала еще пучок и швырнула его куда-то в темноту.

Она медленно опустилась на колени. Камень под ними был холоден.

Руки ее дрожали как после тяжелой работы, когда тело еще не понимает, что все кончено. Она обхватила колени и прижала их к груди. Горло свело, а воздух вошел неровно, со звуком. И вдруг Гевелет коротко рассмеялась. Смех вышел сухим и оборванным. Будто кто-то поперхнулся. Он тут же сорвался во всхлип. Гевелет уткнулась лбом в колени. Плечи дрогнули. Затем еще раз. Рыдания пришли не сразу. Сперва мелкая, злая дрожь.

— Ты поверил им… — сказала она тихо.

Слова застряли. Она повторила, громче:

— Ты поверил им, а не мне.

Воздух входил рывками. Она крепче сжала колени.

— Ты...все-таки...поверил им. А не мне...

Смеха не было. Только вывод. Слезы наконец пошли. Горячие, тяжелые.

Камень, тьма и молчание. Все осталось прежним. И именно это было невыносимо. Она попыталась выпрямиться и не смогла. Тело не держало себя. Тогда она опрокинулась на спину. Камень ударил под лопатками холодом и жесткостью.

Каждый вдох был как царапина.

Она раскрыла рот и вышел звук. Длинный, сорванный. Гевелет выгнулась, упираясь пятками в пол.

Слова ее рассыпались. Остался только звериный вой. Она ударила ладонью по камню. Рука скользнула по сырости, по мху.

— Ты…

Выдох оборвался.

— Ты…

Слова не пришли.

Она захохотала вдруг. Резко, с надрывом. И тут же захлебнулась этим смехом. Слезы текли без устали.

Гевелет повернула голову, прижалась щекой к камню. Дыхание сбивалось.

Тот, чью спину она знала.

Тот, за кем шла, не глядя под ноги.

Тот, от кого этого не ждут.

Она застонала и закрыла лицо руками.

— Ты повери...им… — вырвалось снова, уже обломком.

В ее истерике было все: пронзительные вопли, злобное рычание, бессмысленный смех, кашель.

Она лежала так, не зная, сколько времени. Камень под спиной перестал ощущаться. Остались только жжение внутри и пустота, в которой все важное оказалось по ту сторону двери.

Постепенно вой сошел на хрипы. Хрипы на всхлипы. Всхлипы на редкие, болезненные вздохи. Боль. Такая грязная, животная, без достоинства. Гевелет не двигалась, а слезы текли беззвучно. Когда вернулась тишина, в ней не было утешения. Только ясность. Холодная, как камень.

Постепенно дыхание выравнивалось. Медленно, с усилием. Воздух входил глубже, но грудь все еще ныла. А жжение сменилось тяжестью.

Гевелет лежала с открытыми глазами. Темнота не менялась. Мысли возвращались осторожно и больше не спорили друг с другом.

Если бы это было ошибкой, он бы звал. Стучал.

Но по ту сторону двери стояла ровная тишина. Гевелет повернула голову и прижалась виском к камню. Холод остался холодом.

Значит, он ушел, потому что так решил.

Мысль не ударила, а легла сверху. Тяжелая и неподвижная. Гевелет втянула воздух и задержала его на несколько ударов сердца.

Гевелет лежала, пока тупая тяжесть в спине и плечах не заставила ее шевельнуться. Она перевернулась на бок, подтянула колени и оперлась ладонью о камень. Поднималась медленно: сначала на колени, затем на ноги, держась за стену. Камень был на месте.

Она зашагала. Двигалась вдоль стены, не отрывая ладони и считая дыхание.

Пол под ногами был неровным, но устойчивым. Он не пытался ее уронить.

Гевелет остановилась. Постучала костяшками по камню. Звук был коротким и глухим. Она повторила сильнее. Затем ударила ладонью.

И медленно пошла дальше. Не в поисках выхода, а просто вдоль стены.

Вдруг она без радости усмехнулась.

— Псина… — сказала негромко, словно плюнула.

Пока тело шло, разум оставался без дела. И тогда слова выходили сами.

Не крик, не обвинение. Обесценивание.

Слова повисали в темноте. Гевелет сделала еще несколько шагов.

— Образина собачья, — добавила тише, почти устало.

В этих словах не было злости. Только сухость и отстраненность. Как будто она говорила не о человеке, а о сломанной вещи.

Гевелет встала и прислонилась лбом к камню, закрыв глаза. Потом пошла дальше, не отрывая ладоней от стены. В движениях не было злости или спешки. Лишь необходимость идти и понимать, где она находится.

Камень под рукой менялся едва заметно: то гладкий, то крошащийся, то цепляющий кожу. Вскоре стена повернула. Гевелет уперлась в угол ладонью, провела по стыку, надавила, ощупала — ничего. Она повернула и пошла дальше. Пол оставался ровным, без уклона и ступеней. Гевелет остановилась и постучала по стене костяшками. Прислушалась. Постучала по другой стене. Звук был одинаково глухим. Ни пустот, ни отголосков.

Она шла дальше, пока снова не наткнулась на угол. А потом еще один и круг замкнулся.

Гевелет остановилась примерно в центре и медленно повернулась вокруг себя, скользя ладонью по воздуху, словно могла нащупать что-то невидимое. Пещера была небольшой. Или она не знала, как назвать это место.

Не тесной, но и не просторной. Достаточной, чтобы стоять и лежать. Недостаточной, чтобы забыть о стенах.

Мысль оказалась сухой.

Это тюрьма.

У тюрем есть причина. И срок. Даже если его не называют.

Этого было достаточно: пространство замкнуто, выхода нет, тьма не случайность.

Заточение.

Гевелет облизнула губы. Ей хотелось пить так же сильно, как дышать. Желудок тихо сжался.

Не оставил даже воды.

Мысль перекосила Гевелет изнутри. Не вспышкой, а вязкой обидой.

Подло. Я что, не человек?

Холод пробирался сквозь одежду. Воздух пах землей и затхлостью.

Сколько прошло времени?

Мысли больше не выстраивались. Они наслаивались: холод, жажда, голод, тишина, предательство.

Ее заперли не только здесь, но и в собственном теле. Гевелет обняла себя за плечи, проверяя, где заканчивается она. Сидела, не меняя позы, а мысли ходили по кругу.

Одни и те же шаги, одни и те же повороты. Как они шли сюда. Как он спокойно и ровно двигался. Она не заметила ни в походке, ни глазах того, что обычно выдает решение от которого уже не отступают.

Она возвращалась к этому снова. И снова. И каждый раз приходила туда же — к закрытой двери которая стала стеной.

Как просто. Как незатейливо.

От этой простоты внутри у Гевелет что-то затвердело. Не вскипело, а осело.

Злость больше не металась. Она ложилась слоями.

Гевелет вспоминала его лицо. Уже неподвижное, удобное для памяти.

Его слова пустые. Без веса и без оправданий. Он перестал быть человеком. Остался только поступок.

И вместе с этим решение.

Я тебя не прощу.

Мысль потянула за собой место.

То, откуда он.

То, откуда она сама.

Гевелет закрыла глаза и увидела это место — четко, без тумана.

Заборы, избы, деревья, тропинки.

То, что было знакомым, стало чужим.

И она позволила себе то, чего раньше не позволяла. И перестала себя сдерживать.

В воображении Гевелет поджигала избы и деревья. Валила заборы.

Мутила воду, делая ее горькой.

Земля трескалась под ее руками, как пересохшее тесто, а скот валился в пыль от хворей, которых она не жалела.

У этих сукиных сынов и дочерей не должно чего-то остаться.

Она берегла только одного — слишком маленького и слишком любимого.

Гевелет не кричала. Она воздавала.

Медленно, методично. Не одному, а всем.

За молчание. За соучастие. За то, что из этого места мог выйти человек, способный закрыть за ней дверь.

Ненависть грела ее. Не спасала, но держала как последний слой между ней и пустотой.

Гевелет не заметила, когда бодрствование сдалось. Не было ни границы, ни падения. Мысли приходили все реже, а тело тише напоминало о себе. Время рассыпалось.

Она лежала неподвижно.Спала или просто существовала между вдохами.

Сознание обмякло, как ткань в воде.

Без усилия и намерения.

Она чувствовала себя согнутой, сжатой вовнутрь. Лишенной не только выхода, но и направления.

Не хозяйка шагов.

Не хозяйка дыхания.

Не хозяйка следующей мысли.

Эмоции ушли как раньше ушел свет. Разом. Ни злости, ни страха, ни боли.

Даже ненависть истончилась и отступила. Осталась только ровная глухая пустота.

Время перестало измеряться. Ни смены света, ни усталости. День мог длиться год, а год — один затянувшийся выдох. Гевелет просто была. Ни здесь, ни там.

Удар пришел внезапно. Глухой, тяжелый. Не звук, а толчок. Он прошел сквозь нее. Гевелет вздрогнула всем телом, как вздрагивают во сне от падения. Сознание ее дернулось, собираясь. Она приподняла голову, раскрыла по привычке глаза. И поняла: проснулась в том же кошмаре. Тьма не изменилась.

А удар повторился. После вязкой тишины удар оказался оглушительным и слишком близким. Он отозвался болью не в ушах, а глубже. В голове. В костях. Гевелет зажала уши ладонями.

Сердце споткнулось и сорвалось в бег.

Она лежала, не двигаясь. Ждала. И удар пришел снова.

Звук стал единственным событием.

Был страх, но вместе с ним и острое любопытство. Гевелет убрала руки от ушей и поползла, шаря ладонью по камню.

Она ориентировалась телом и слухом.

Что-то тяжелое ударило в ладонь и разбилось. Она резко отдернула руку.

Будто ударило молотом. Но вес, форма были не тем, чем казались на самом деле. Только потом она поняла что ладонь стала мокрой.

Она поднесла ее ко рту, сперва понюхав, а затем осторожно облизнула. Вкус был слабым и едва различимым, но настоящим. Гевелет всосала его жадно, почти судорожно, как будто боялась, что если замедлится, то он исчезнет. Язык скользил по коже, не оставляя ни капли. Дыхание сбилось. Теперь она уже не вздрагивала. Она ловила. Ставила ладонь, другую и обе сразу. Капля падала редко, с мучительным ожиданием, но каждая из них была как обещание. Гевелет не пила, а втягивала влагу в себя. Затем она догадалась сложить ладони чашей и копить. Капли собирались медленно, по одной. Она прижимала их к губам, не разжимая рук, будто держала не воду, а нечто, что могут отнять. Впервые за все это время тьма вокруг перестала быть абсолютно немой и безжизненной.

Когда жажда притихла, Гевелет замерла, но капли продолжали падать.

И тогда она заметила перемену. Не вспышку, а сбой. Впереди, чуть выше уровня глаз появилась слабая белесая точка.

Она ничего не освещала, а просто была.

Гевелет смотрела на нее, не моргая. Точка не двигалась, но медленно становилась плотнее. В ней крепла белизна.

Гевелет не тянулась к точке. Слишком хорошо зная, как исчезает то, что похоже на спасение. Она просто смотрела. И в этой слабой белизне было не обещание, а нарушение.

Точка менялась медленно. Не вспыхивала, а уплотнялась. Свет в ней не разливался, а накапливался.

Гевелет решила, что это усталость глаз.

Она заморгала и зажмурилась до темных пятен. Затем открыла глаза.

Точка не дрогнула, не распалась. Она осталась. И висела там же. Гевелет смотрела, не делая выводов.

Без радости и без надежды. Как смотрят на огонь не зная, греет он или жжет.

Вокруг точки начали проступать формы.

Сперва общие, а затем и неровности.

Камень обрел края, трещины, изломы.

Гевелет опустила взгляд на свои руки.

Они были грязные, в порезах и с подсохшей кровью. А пальцы дрожали.

Рукава кафтана потемнели от сырости.

Сапоги были в крошке и земле. Гевелет увидела себя. Это было не страшно и не утешительно. Просто данность: она здесь. Света хватило, чтобы вернуть очертания.

Сразу после этого пришло другое ощущение. Не звук, не движение, а сдвиг. Будто пространство перестало быть пустым. Камни оставались камнями, а свет слабым. Но воздух утратил безразличие. Гевелет чувствовала это кожей. Не взгляд, не прикосновение, а присутствие. Она всмотрелась в полумрак. Ничего.

Ни тени. Ни силуэта. Камень был нем. Пространство неподвижно. И все же оно смотрело.

Гевелет медленно выдохнула. Она ничего не видела. Но тьма перестала быть безличной. И тогда раздался голос. Глубокий и мощный.

— Иди на свет, Гевелет. Он не ранит твоих глаз.

Она резко огляделась. Никого не было.

Только камень, свет и пустота. А камни смотрели. Безмолвно. Будто ждали, что она останется.

Наваждение, подумала она.

Голос не исчез:

— Иди же.

Он был рядом, но и не здесь. Гевелет попыталась подняться, но тело не слушалось. Оно было чужим и слабым. Но она все-таки встала. Не болью, а усилием. Колени дрожали.

Кто-то наблюдал за ней из глубин этой тьмы. Гевелет чувствовала это. Собрав остатки сил, она выпрямилась и пошла, касаясь плечом стены.

— Это не заточение, — сказал голос. — Это погребение заживо.

Слова ударили в грудь как молот.

— Кто ты? — прошептала она.

Ответ пришел не сразу.

— Важно лишь кто теперь ты.

В тот же миг ее лица коснулся ветер.

Легкий и настоящий. Гевелет вздрогнула. Но уже не от страха.

II. Яблоки

Солнце стояло высоко и грело лицо. Не жгло, а грело. Ровно и спокойно. Бэо Тункилс остановился посреди деревенской дороги и просто постоял в этом тепле. Он чуть повернул голову, подставляя другую щеку, и закрыл глаза.

Мир был прост: пыль под ногами, дерево под ладонью, теплый воздух, полный запахов жилья и скота. Бэо шел неторопливо. Ему некуда было спешить. Яблоко лежало в руке тяжелое, налитое, еще хранившее прохладу тени, из которой его сорвали.

Он с хрустом откусил. Выступил густой, сладковато-кислый сок. Бэо жевал медленно, с вниманием человека, знающего цену сытости, позволяя вкусу растекаться по языку. Потом откусил еще. Яблоко было спелым. Таким, каким и должно быть, плодом доброго года.

Он подошел к дому Велебора. Крыльцо заслонило солнце.

Привычным движением Бэо развернул яблоко другой стороной и на миг замер. Та половина, что была скрыта от его глаз, оказалась потемневшей. Мякоть осела, почернела, словно обожженная изнутри. Впадина гнили расползлась к сердцевине. Мягкая, влажная, уже источающая сладковато-тяжелый запах.

Бэо Тункилс нахмурился. Он поднес яблоко ближе, осмотрел, будто надеялся, что взгляд обманул его. Но нет. Гниль была настоящей и слишком неожиданной для такого ясного дня.

— Вот ведь… — выдохнул он негромко.

Он сжал плод сильнее, и под пальцами мякоть поддалась, оставив липкий след. Бэо скривился, вытер ладонь о штаны и задержал взгляд на дороге впереди. Он был уверен, что сорвал с ветки здоровое яблоко.

Солнце светило по-прежнему. Трава колыхалась от легкого ветра. Ничто вокруг не изменилось. Но есть яблоко он больше не стал. Бэо отбросил его в сторону. Туда, где трава все спрячет и примет без разбора.

Бэо Тункилс был мужчиной лет сорока. С телом, привыкшим к работе и к бою, но не рвущимся к нему. В мирное время он жил так, как и следует жить: сначала напоить лошадей, потом поесть самому, переодеться в чистое и лишь после заняться делами.

Дом стоял основательно, без украшений, будто его строили не напоказ, а надолго. Бэо знал его давно. Знал Велебора еще до того, как того стали называть бывшим старейшиной. В те годы, когда вокруг него только начинало что-то складываться. Бэо был его хранителем. Не по приказу, а по выбору, сделанному много лет назад и с тех пор не отмененному.

Бэо поднялся на крыльцо и на мгновение задержался, чувствуя, как тепло солнца все еще держится на коже. Затем неспешно прошел по потертым ступеням. Доски под сапогами тихо, устало скрипнули. Не жалобно, а по-стариковски, смирившись со своим возрастом.

Он остановился у двери. Она была чуть приоткрыта. Старая привычка никуда не делась. Бэо постучал костяшкой пальца. Легко, почти вежливо. За дверью стояла тишина. Не пустая, а живая, с дыханием дома, запахом сухих трав и старого дерева.

Он постучал снова. Настойчивее, но без грубости. Так стучат те, кого обычно впускают.

— Кто? — донеслось изнутри. Голос был хрипловатый и сонный, будто его вытащили из густого полуденного забытья.

— Владыка подземный, — ответил Бэо Тункилс без улыбки, но с усмешкой, живущей в глазах. Так в деревне говорили, когда приходили не ко времени, будто тебя и впрямь вынесло снизу, из-под земли.

Он помолчал мгновение и добавил уже ровно, по делу:

— Пора возвращаться в поле.

Где-то рядом родился звук: тонкий, осторожный, словно кто-то сперва прислушался к себе и лишь потом коснулся струн.

Гусли заговорили негромко, а в лад теплому полудню, пыли, медленно оседающей между домами. Звук поплыл над крышами, цеплялся за плетни, задерживался у колодцев и расползался дальше. Мягкий, тягучий, как свет сквозь листву. В нем не было ни веселья, ни печали, а только ровное, убаюкивающее течение, от которого шаги замедлялись, а мысли становились ленивее.

За дверью что-то тихо зашуршало. То ли шаги, то ли Велебор просто перевернулся на лавке.