Старик и Зверь

Глава 1. Кормление

Старик исконно одинок и серьезно болен. Как бы совестясь чего-то и сторонясь людей, он давно отшельничает на задворках поселка в своем неухоженном с виду доме. Но никто не пеняет ему на неказистость жилья, потому что огорожено оно возбраняющим посторонние взгляды трехметровым, каменной кладки, забором. Только продавщица маленького магазинчика, где Старик приобретает необходимое, видится с ним регулярно. В сегодняшний его визит она-то и примечает, как сильно сдал Старик за последний месяц: охлял, еще больше ссутулился и с усилием переставляет ноги.

– Захворал, что ли? – любопытствует женщина.

– Мне бы отдохнуть, – сообщает ей покупатель.

– Надо же, – с возмущением удивляется продавщица, уперев руки в откормленные бока, – что тебе, старому, надо? Ложись и отдыхай! За час или за два твоя живность не подохнет, будь уверен!

В ответ Старик лишь отмахивается похожей на сухую ветку, закопченной грязным трудом рукой и шаркает к выходу, волоча за собой тележку с комбикормом.

В приусадебном хозяйстве у Старика вдоволь кроликов и кур. Но никогда и никому он не продал ни единого живого тела или тушки. Тушками он кормит Зверя, кормит два раза в неделю. Хотя еще недавно ограничивал его еженедельной кормежкой. А когда-то Зверь требовал еды – правда, живой – всего-навсего раз в месяц.

Давно ли возник у Старика Зверь?

Да, очень давно. Обычно пожилые люди подробно помнят свои ранние годы (или сочиняют их). Старик же детство помнит неважно, выделяя сугубо Зверя в нем.

Каким был Зверь тогда? Точные черты заилились в стариковской памяти. Но наверняка – уже отвратительным, потому что его приходилось прятать от окружающих. Весьма приблизительно представляется Старику вертлявый шерстяной ком, часто кусавший хозяина за пальцы до крови и с хрустящим удовольствием уплетавший живых воробьев и жаб.

Чем больше и опаснее вырастал Зверь, тем затратней обходилось таить его от людей. В начале истории Старик держал Зверя в большом каменном сарае. Там с помощью сварочного аппарата он соорудил из толстых стальных прутов и уголков вольер, куда через специальные заглушки можно было подавать пищу и воду. К тому времени Зверь вымахал столь сильным и свирепым, что, окажись надсмотрщик рядом без основательной защиты, шансов выжить у него не имелось бы никаких.

Все составляющие существа Зверя идеально подогнаны друг к другу с целью убийства и пожирания без остатка посторонних живых объектов. Голову Зверя образовывает преимущественно лицевая часть с глубоко утопленными в череп мелкокалиберными глазками, влажным беспокойным рылом и огромным безгубым ртом, где нестерпимые зубы теснятся акульими рядами. Массивные, вооруженные острыми и длинными когтями его передние руки-лапы свисают до земли и на вид кажутся обманчиво непроворными. На самом деле, управляясь исключительно ими, Зверь при нужде и возможности может забраться на любую высоту по любой поверхности. Желудок чудовища без натуги перетравливает в равномерный кал не только мясо и кровь, но и поглощенные его топкой твердые и малоусваиваемые элементы животного организма: кости, зубы, перья, шерсть… Половой орган Зверя, унизанный крючьями и остриями, предназначается не для размножения – подобных Зверю нет, – а для изнасилования и раскраивания жертвы изнутри. Тело чудища укрыто густой косматой шерстью. В ней с удовольствием себя чувствуют какие-то иждивенцы: вероятно, блохи – Старик не раз слышал, как подопечный клацает зубами, выедая их оттуда…

Доковыляв до жилища, Старик гремит тяжелым засовом калитки и оказывается за высоким массивным забором, что возводил и укреплял многие годы. Внутренняя поверхность забора щерится тонкими и острыми металлическими шипами. Примерно раз в месяц Старик умащивает их парализующим ядом собственного изготовления. Для этого ему приходится надевать респиратор и брать полутораметровую палку с напитанной ядом губкой на конце, чтобы дотянуться до самых верхних шипов. «Но если, несмотря на мои беспрестанные труды, что-то случится, вряд ли забор надолго удержит его здесь», – всякий раз оглядывая стену, напоминает себе стражник.

Пересилив утомление и одышку, Старик складывает доставленную порцию комбикорма в приспособленном отделении сарая, где когда-то держал Зверя, и присаживается отдохнуть на скамеечке во дворе. Куры в курятнике дежурно поквохтывают, периодически прислушиваясь к громогласным заявлениям молодого, ретивого кочетка. Кролики, завидев хозяина, взбудораженно снуют в клетках. «Сейчас насыплю», – бурчит он, а сам, как назло, вместо этого вспоминает последнее кормление Зверя живой пищей. Немало лет-близнецов, зачерненных тяжкой работой тюремщика в сплошное, неразборчивое прошлое, минуло с того дня. Хотя нет, с той ночи…

Проведя всю жизнь один на один с чудовищем, Старик установил, что не меньше, чем плоть и кровь растерзываемых существ, Зверю полезны их муки и страдания. Именно поэтому он поедал своих жертв не сразу, а после предварительных пыток. Старик избегал выступать свидетелем кошмарного действа – в самом его начале старался побыстрее скрыться в доме, наглухо затворив дверь сарая. Но в тот раз процедура почему-то пошла неординарно. Старик тогда взял особый короб с ручкой и отправился в курятник. Он решил, что сегодня даст Зверю двух кур, а не курицу и кроля, как всегда. Приносить в жертву кроликов ему было особенно жаль, так как в сравнении с курами они стояли на более высокой, позволяющей острее чувствовать ужас смерти ступени развития – млекопитающие как-никак. И вот Старик эту свою жалость воплощал на практике. Впервые.

Вечер, зайдя далеко, почти стал ночью. Куры в птичнике разобрали места на насестах и уже дремали. Оставив короб снаружи, Старик проник к ним мягко и бесшумно – хорошо смазанная дверь никогда не выдавала его. Раньше он неизменно брал только одну птицу – аккуратно, ласково, не слишком пугая, снимал с жердочки и выходил, не думая о возможном переполохе в курятнике. Сейчас нужно сделать все ловчее – быстрее и тише, чтобы не всполошить куриный коллектив и не гоняться потом за второй курицей со своей негожей поясницей.

В анемичном освещении, источаемом скудной лампочкой во дворе, Старик заметил на насесте, у входа, беленькую курицу (он про себя так ее и прозвал – Беленькая) – хорошую несушку. Активных несушек Старик в первую голову сплавлял Зверю, дабы не затовариваться яйцами. Близость общения с людьми он намеренно сузил до минимума, и девать яйца в образующихся количествах ему было некуда.

Применяя новую хитрость, Старик одной рукой сцапал спящую курицу за голову и моментально зажал в кулаке клюв. Другой – одновременно сгрёб ее в охапку, обездвиживая крылья и лапы. Затем выбрался из курятника, прикрыв за собой дверь. Курица беззвучно подергивалась в его объятиях. Оценив вес ощутимо горячего даже сквозь перьевой покров тела, Старик заключил: «Тяжела, плодоносна». Куском бечевы он завязал птице клюв, а саму плотно запеленал в широкую тряпку и сунул в один из отсеков короба. За дверью курятника продолжалась тишина – вторжение Старика не нарушило сонное царство. Поэтому он, уже не стесняясь нашуметь, воротился туда и добыл вторую курицу обычным способом. Курица оказалась рыжей с черным. Прежде, в отличие от Беленькой, она оставалась безымянной среди массы себе подобных. Нынче, перед смертью, получила имя – Старик окрестил ее Пеструхой.

Некими тонко натянутыми чувствилищами в себе Зверь улавливал приближение Врага к сараю за несколько метров и встречал его яростным рыком и бросками на решетку вольера. Однако рык не был восторгом предвкушения скорой пищи, а лишь всплеском непреходящей страстной ненависти к своему пленителю. Так Зверь отвечал на любое явление Старика. Отношение же того к заточенному монстру – безусловно, зеркальное – дополнительно вмещало отвращение и страх. Клейкий, знобящий, то и дело хлопающий по плечу и заглядывающий в лицо страх, со временем растущий, как растет чертова опухоль, пока ее рост не прекратит смерть владельца.

Непременно, когда смотритель входил в сарай, – на самом деле просторное помещение, где в глубине находился вольер со Зверем, – чудовище с такой силой кидалось к нему и ударялось о металл клетки, что вызванное возмущение среды докатывалось до вошедшего и колебало его подобно волне от промчавшегося рядом поезда. При этом Старик леденел от ужаса и недоумевал, как он столько лет противостоит кристаллизованному, наичистейшему злу.

Обычно стражник выполнял работу по кормлению и прочему уходу за Зверем достаточно механически, отдаляя суждения и эмоции на выселки ума. Но с годами где-то под спудом он накапливал в душе вызов, грядущую перемену в их отношениях, не допускаемую еще до четкого осознания-проговаривания. Для окончательного созревания поступка Старику требовался чувственный взрыв, шок. И он решился взяться за этот провод высокого напряжения.

Невзирая на беснование Зверя, кормилец, обдаваемый потоками зловонной злобы, подошел к той части заграждения, где имелось небольшое окошко для подачи пищи. Оно задраивалось толстой металлической пластиной, открываемой снаружи сдвигом вниз. В оконце был вмонтирован выступающий вовне ящик наподобие почтового. Ящик запирался такой же пластиной и служил тамбуром между пространством вольера и остальной свободой, откуда бралась пища. Открыв створку ящика, Старик развязал кур и впихнул их туда, бьющихся и истошно кудахчущих.

Отвлекшись от ненависти к Врагу, Зверь затих и наблюдал за приближением еды. Делал это он сверху, вскарабкавшись под потолок по стене вольера. Удерживающие монстра когти торчали сквозь прутья ограждения сантиметров на десять. Закрывая кур в железный «предсмертник», Старик обращенной к Зверю лысиной головы осязал липкий ненасытный жар его тела, слышал шумное нетерпение его дыхания и старался придерживать свое, чтобы не отравляться тошнотворным смрадом чудища. Справившись, страж отряхнул с рук несколько налипших куриных перьев и взглянул вверх, на Зверя. У того из пасти обильно исходила слюна, капая и сочась по прутьям решетки, а уродливый хер начал вставать. Надзиратель отчетливо слышал побрякивание и поскрипывание друг о дружку унизывающих его костяных наростов.

– Ну что же, давай! – воскликнул Старик и дернул вниз стальную заслонку окошка. Давящие друг друга в темной тесноте ящика куры немедленно воспользовались расширением обитания и вылетели в клетку к Зверю.

Украдкой щадя себя, Старик выдумывал, что как раз сегодня все может совершиться попроще и побыстрее, что чудовище тотчас ринется растерзать добычу. Но, конечно же, не сбылось. Затаившийся Зверь с хищным интересом следил за обреченными на него жертвами. Куры тем временем, чувствуя неладное, тревожно подкудахтывали, но продолжали осваивать неизвестное местоположение. Пеструха даже обнаружила в углу вольера остатки испражнений Зверя и расклевывала их, радуясь питанию.

Вакханалия закрутилась, когда Зверь с нарочито улюлюкающим, восторженным воем рухнул вниз. От непредвиденности Старик прянул назад и едва удержался стоя. Потрясенные куры, вскричав и забыв, что курица – не птица, взлетели до потолка. Зверь при этом неудобно для глаз извернулся, сделал стремительный выпад обеими передними лапами в совершенно разные стороны и одновременно выдрал у Беленькой и у Пеструхи по огромному пуку перьев. Их разноцветное кружение в воздухе было бы художественно красивым, если вынести за скобки прочие детали.

Куры вопили, как человечьи дети, и Старику хотелось оглохнуть. А Зверь двигался в ограниченном вместилище своей тюрьмы с трудом поддающимся зрению темпом. Было видно, что он увлечен азартом игры, в которой куры носились по клетке в попытках избежать калечащих лап, а Зверь неизбежно настигал их и выдергивал новую порцию перьев. Да, в вольере бушевала перьевая вьюга: перья пытались устлать пол, но вздымались при каждом рывке участников игрища, клубились вокруг, льнули к решету стены, проникали через ее ячейки и летали в спертой атмосфере сарая. Самого Зверя, словно крупными свежими снежинками, запорошило куриным пухом, хорошо берущимся за его косматый покров. Забавляясь, монстр уже начал перекусывать крупные перья, вырванные с кровью, он выхватывал их из падения жадным, ловким ртом и мигом поедал. Так за несколько минут куры превратились в полуголых, охрипших от крика оборвышей.

Вскоре Зверю поднадоело устроенное развлечение, и он захотел усложнить для жертв условия спасения от него. Без труда поймав вначале темную курицу – Пеструху, Зверь поднес ее к морде и стал рычать и клацать зубастой пастью, не причиняя до поры телесного вреда и, вероятно, стремясь запечатлеть в слабом птичьем мозгу свою ужасность. Всякий раз, когда пасть приближалась к Пеструхе совсем вплотную, курица заходилась в отчаянном стоне. Удостоверившись, что живое существо навсегда, то есть на отведенные ему полчаса, запомнит, где оно и с кем, Зверь с ювелирной точностью и быстротой острием одного из когтей вылущил из Пеструхиной головы один за другим оба глаза. Стон в курином горле сменился мокрым шипением, после чего могла следовать только тишина.

Вкусную виноградину первого глаза мучитель мгновенно проглотил, вознаграждая себя за текущие труды. Кроме того, длинным, черным, как бульдожье нёбо, языком, представление о касании коего к беззащитной коже вызвало в Старике болезненный кишечный спазм, монстр вылизал курице оставшиеся вместо глаз кровоточащие пустоты. Наблюдателя замутило, но он приказывал себе: «Смотри! Смотри!» – и не отворачивался от зрелища. Второй глаз Пеструхи Зверь держал перед собой наколотым на кончик когтя. В другой его лапе ослепленная курица уже не трепыхалась и не хрипела, а едва сипела, казалось, изнемогшая вконец. Как ненужную, изверг отбросил ее в сторону. Оказавшись на полу вне лап чудовища, птица немного ожила. Она проползла пару метров, добралась до решетки и стала тыкаться в нее в надежде на освобождение, но в расстояние между прутами пролезала лишь слепая голова на ободранной шее. Курица же упорствовала и продолжала вжиматься в препятствие, пробуя одну ячейку за другой. А Зверь все разглядывал куриный глаз на когте; потом кончиком языка принялся щупать лакомство, наслаждаясь его склизкой окровавленностью. Наконец, когда слюна бахромой сладострастия повисла из пасти, он сожрал и второй глаз.

«Сколько живых в муках погибнет, если я не удержу его здесь?» – риторически подумал Старик, и ему стало жутко, будто он вот-вот узнает будущее. Но дурнота отпустила.

Пока Зверь расправлялся с Пеструхой, Беленькая восстанавливала силы, затихарившись в дальнем углу. Когда настал ее черед ослепления, хищник, к удивлению Старика, не смог поймать Беленькую с первого желания. Каким-то невообразимым способом несушке пару раз подряд удалось ускользнуть от живодера, упредив его броски. «Удивительно! – восхитился птицей Старик. – Она научилась! За такое короткое время подметила охотничьи ухватки изверга!»

Второй раз промахнувшись, Зверь издал бешеный рык, ускорился и предсказуемо схватил курицу. Она истошно голосила, вырываясь из ужасных лап, и выродок для усмирения стиснул куриную шею так, что Беленькая сразу онемела и обвисла, задыхаясь. Одобряя достигнутую покорность выразительным нутряным ворчанием, монстр сосредоточенно склонился над мученицей, быстренько выколупал ее глаза и съел. В отличие от Пеструхи, Беленькой больше повезло в этом деле – она, полузадушенная, почти ничего не ощутила.

А потом Зверь начал второй раунд своей игры. Схватив слепых кур, он стукнул их друг о друга, чтобы взбодрить, и подкинул вверх. Осипло раскудахтавшись, птицы разметались в стороны, размахивая тем, что сохранилось от их недавних крыльев. Зверь грозно зарычал и погнал кур по вольеру. Лишенные ориентиров, те в панике шарахались в непредсказуемые стороны, бились о стены клетки, о Зверя, друг о друга, и с рыданьями вновь разлетались кто куда. Попеременно, наряду с тычками и улюлюканьем, Зверь подбавлял к куриному ужасу боли – слегка, чтоб не до смерти, чиркал то одну, то другую птицу бритвой своего когтя. Вскоре птицы уже имели с десяток кровоточащих порезов каждая, обильно оросив красным себя и окружающее. Зверь же то и дело прекращал подстегивающие кур прыжки по вольеру, чтобы слизать с пола или стены наиболее жирные кровавые брызги.

Вот так в первый раз Старик воочию знакомился с особенностями потехи Зверя. Обнаруживал в его рычании взвизгивающие ноты экстаза, высокие ноты торжества и скачущие, взбрыкивающие ноты смеющегося веселья. Несчастный сторож вдруг выяснил, насколько естественно это «зверство» Зверя. Естественно, как игра ребенка или взгляд мужчины вслед женщине, беспрекословно – как бросок змеи, необоримо – как порыв ветра. Он поразился, насколько непримиримы и безмерно далеки друг от друга их со Зверем сущности; понял, что до последнего сердечного толчка будет держать чудовище в клетке, и если умрет – то вместе с ним…

Зверь в очередной раз подбросил обессилевших кур к потолку вольера, заставляя их резвее метаться и стенать. В результате Беленькая, теперь не походившая на присвоенное хозяином прозвище, колошматя по воздуху полуободранными крыльями, кое-как приземлилась довольно далеко от Зверя, умудрившись на сей раз не удариться о стену. Пеструха же безвольным камнем шлепнулась на пол. Она не издала ни звука, не произвела ни движения, что нарушило бы идеальную вертикаль падения. «Замордовал до смерти, – догадался Старик. – Издохла». Однако палач оказался не готов к такому уклонению хода событий. Впервые в движениях и позе Зверя созерцатель прочел изумление.

Чудовище на секунду застыло, уставившись на изнуренную до конца курицу. Затем наклонилось к неправильно поступающему объекту пыток, поставив передние лапы на землю по обе стороны от него. Старик услышал, как Зверь громко втягивает воздух над мертвой птицей. Далее он несколько раз пнул отказывающуюся бояться еду, покатал ее по полу. Пеструха оставалась безразличной. Тогда Зверь схватил курицу передними лапами, приблизил к морде и стал вертеть обезображенное тельце, всесторонне внюхиваясь в него мокрым, проницательным рылом. «Не может поверить, что она самостоятельно умерла не тем способом, каким задумано», – усмехался свидетель завершившегося истязания и радовался за Пеструху, как за отмучившуюся.

По мере постижения сути произошедшего движения Зверя делались более резкими – он уже не крутил и обнюхивал птицу, а ненавистно трепал и мял ее. Но, увы, жизнь – самое вкусное, что может быть, – испарилась отсюда вместе с возможностью страдания, оставив взамен лишь никчемный кусок убоины. Есть стало нечего. Замещая удивление, гнев понимания забурлил в твари нарастающим утробным рычанием. Старику показалось, что еще немного, и монстр раздерет трупик Пеструхи в клочья. Когда гнев вскипел через край, Зверь изрыгнул вопль, пронявший тюремщика до самых глухих доселе закоулков души. Вопль обделенного разочарования и обиды. От этого звука Старика охватила ледяная печаль одиночества и обреченности. Он осознал себя тщетной, несоразмерной букашкой, пытающейся запретить океану буйствовать. Одновременно с воплем Зверь развернулся и что было сил швырнул тушку Пеструхи. Она шмякнулась о решетку, как мокрая тряпка, и Старика с ног до головы обдало кровавым киселем и ошметками куриного мяса. Тем не менее зритель оставался безмятежным: стер загрязнение с лица и смотрел на застрявшее в прутьях ограды месиво бывшей курицы.

Зверь неистовствовал: кидался на стену так, что она, сваренная из двух рядов стальных уголков, гудела, словно бадминтонная ракетка при ударе по волану; рявкал на Врага, извергая слюну на несколько метров за пределы клетки; неоднократно ударом когтей по прутьям высекал снопы искр. «Черт подери, подпалит мне сарай», – озаботился Старик. Но вот, увидав, что его вторая жертва еще жива, Зверь разом утешился. Беленькая лежала на полу вольера, распластав огрызки крыльев, и судорожно, из остатков сил, дышала. Старика болезненно передернуло от ожидания скорого возобновления кошмара. Знать бы, какого…

Зверь поднял курицу за лапу и хозяйски осматривал. Она даже не пыталась противиться неудобному положению и просто тихо рыпела. А Старик с омерзением увидел, что член Зверя активно торчит во всей убийственной готовности, щетинясь ороговелыми наростами шипов. Все шипы загибались внутрь, как рыболовные крючки. Из члена выступала крупными каплями и сбегала вниз влага начального возбуждения. «Страшный яд!» – интуитивно сверкнуло в голове у Старика. Вначале он не понял, что готовит Зверь, а сообразив, невольно выкрикнул ему:

– Эй! Ты чего?!

Зверь ненавидел звуки человеческой речи, тем более обращенной к нему, но сейчас только нетипично коротко огрызнулся в ответ. Держа курицу двумя передними лапами, он развернул ее ноги, как внимательный читатель – половинки книги, и деловито стал всовывать влажный конец в куриную клоаку. Вероятно, звериные выделения ожгли тело наподобие кислоты, так как при первом же прикосновении полумертвая Беленькая задергалась, возвращаясь. Оживился и Зверь – шерсть у него на загривке вздыбилась, а вибрирующее урчание наполнило пространство вокруг. Он неумолимо продвигал начатое, но делал это медленно, давая жертве проникнуться своей смертью.

Чуя, что ее окончательно убивают, Беленькая заверещала и что есть мочи забилась в лапах Зверя. Старик же, не вынеся творящегося, утерял власть над собой.

– Что ты делаешь, гад?! Прекрати! Немедленно прекрати! – разрывался он и как угорелый бегал вдоль защитного барьера.

Стремясь отвлечь Зверя от совершения пытки, Старик хватал любые подвертывающиеся предметы и швырял ими в решетку. Грохот ведер, прочего инвентаря смешался со звуками кричащих в единую какофонию, но Зверь не поддавался на окружающий шум. Старик не верил себе, видя, как огромный отросток, покрытый кривыми иглами, будто кактус, постепенно исчезает в теле Беленькой. В ней наверняка распарывались какие-то внутренности, потому что по члену Зверя обильно струилась кровь, а сама курица уже не кричала, а как бы булькала, обмякая на глазах. Было ясно, что скоро сегодняшняя трапеза завершится, и Старик, смолкнув и понурившись, ждал этого. А в голове, как муха в банке, билась несуразная мысль. Он видел, что крючковатые шипы прижимались к поверхности страшного вертела по мере насаживания на него курицы. «Но как же Зверь будет вытаскивать елду обратно? – думал Старик. – Ведь крючья встопорщатся, и она застрянет, как гарпун». Точно отвечая на это и видя, что жертва агонирует, Зверь победно взревел и без промедления сдернул ее со своего «гарпуна».

Вопрос Старика оказался уместным, но догадаться, что все так придумано для звериного наслаждения, он не сумел. Уд Зверя выдрал из курицы всю начинку, оставшуюся свисать с него красной рванью. Но вначале Старик увидел взметнувшуюся и сразу упавшую струю куриной крови, а вслед за ней – фонтан серо-зеленой жидкости, ударивший из обмотанного кровавой массой члена монстра. Пока фонтан пульсировал, изливаясь на землю и угасая с каждым толчком, Зверь по-смешному шкворчал слюной во рту, то выпуская, то снова втягивая ее сквозь частокол зубов. Вскорости чудище с тяжким облегчением ухнуло, уселось на пол и, треща костями, принялось жрать выпотрошенную необычным способом курицу.

Старик ощупал волглое лицо, подозревая, что оно влажно от не вытертой Пеструхиной крови. Но то были слезы. Необыкновенная легкость наполняла Старика. Теперь он бесповоротно знал, что никогда больше не будет кормить Зверя живой, чувствующей пищей. Он хотел объявить Зверю об этом, но выяснилось, что порвал голос криками протеста и временно онемел. «Ладно, скажу в другой раз», – закончил на сегодня думать о своей работе Старик, запер сарай и, понукаемый нахлынувшей сонливостью, направился в дом отсыпаться после расстройства.

С утра, обновив силы, Старик вернулся в сарай исполнить вчерашнюю идею в отношении Зверя и прибраться. Тот привычно встречал стражника злобным рыком, но был намного спокойнее после пиршества. Старик отметил характерную чистоту в вольере: ни капли крови, ни перышка, ни чего-то другого питательного. Все тщательно вылизано и съедено. На самой твари тоже не осталось ни следа вчерашних упражнений. Понятно, что никуда не делись перья и кровавые брызги, вылетевшие сквозь ограду и оказавшиеся на полу сарая. Повсюду валялись, создавая недопустимый хаос, раскиданные вчера в припадке жалости хозяйственные принадлежности. Старик собрал их и разложил по местам. Следом набрал воды и, взяв тряпку, стал отмывать пол.

Закончив наведение порядка, Старик приблизился к клетке. Он отчего-то полагал, что Зверь, не понимая конкретных слов, усекает некую, наиболее важную для него часть их смысла.

– Ну, так вот, – приступил Старик, волнуясь и путаясь. При этом Зверь прыгнул к оратору, вцепился в ограждение когтями и застыл, распространяя вокруг вибрации придерживаемого на холостом ходу рычания. – Я больше не позволю тебе истязать безвинных существ. Кормить буду исключительно мертвыми трупами животных, убитых легкой и незаметной смертью… то есть не тобой. Короче, будешь есть одно бездушное мясо…