Заря черная

© Виталий Лучковский, 2026

ISBN 978-5-0071-0072-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Заря черная

Глава 1

Ночь плавно снизошла на землю, обострив звуки и прихватив с собой поздне-весеннию прохладу.

В кустах застрекотали жучки, им в унисон квакают лягушки, а на деревьях, с обеих сторон небольшой реки, поют ночные птицы.

Старый, железобетонный мост, перила которого изувечены временем и вандализмом, а в опорах торчат арматуры, уже с трудом несет долгую службу.

На нем четко выделяются следы шин. Фура, что недавно резко затормозила. Брошена. Водитель исчез.

Звонивший на днях старый лесник упоминал несколько пропаж. Люди просто исчезали, оставляя машины и вещи. Без следов.

На обочине стоит черный спортбайк. Рядом, на обильно поросшем травой асфальте лежит черная сумка.

Хозяйка всего этого добра сполоснула руки в холодной воде, обдала лицо. Справа от нее, в воде от берега отплыл темный, плотный круг. Он слегка пульсирует и если всмотреться, то в нем начинает проступать лицо. Не человеческое. Собранное из водорослей, рыбьей чешуи и утонувшей листвы.

— Я не за тобой, — девушка встала, махнула тонкой рукой. Одета она в черный мотокостюм, облегающий, подчеркивающий каждую ее форму, — Плыви прочь.

Она спокойно направилась к мотоциклу, зная, что то, ради чего она здесь, вскоре появится. А это пятно, сутемь, безобидно.

Оно рождается из колеса старой мельницы, которое оторвало во время паводка и унесло в глубокий омут. Колесо перестает вращаться, но вода вокруг него продолжает помнить движения. Годы сплели эту память с остатками сетей и снами утонувших рыбаков. Сутемь — место, где река забыла, что она течет и начала кружить вокруг собственной тоски.

Ветряные мельницы давно канули в прошлое, но, видно, монстрик живет достаточно долго, не нарвавшись на сети.

Сейчас встретить сутемь большая редкость. Поэтому Кара решила не трогать безобидное существо.

Из лежащей на земле сумки девушка достала детский, гидрогелевый автомат, проверила наличие в обойме шариков. На всякий случай пару заполненных обойм положила в карманы.

Кара, девушка высокая. Не просто высокая — вся состоящая из линий, которые модельеры рисуют в эскизах, а потом ищут таких девушек годами. Плечи расправлены, но без напряжения, а как у человека, который привык не прогибаться, даже когда устал. Тонкая талия, переходящая в крутые бёдра. Такой разрез, от которого пересыхает во рту. Длинные ноги, подстать модели. Имя Кара, она получила от наставницы. Кара как наказание

Ее лицо овальное, с чёткими скулами, которые могли бы резать стекло, и подбородком, чуть приподнятым — не надменно, а скорее настороженно. Глаза большие, чуть раскосые, с длинными ресницами, отбрасывающими тени на щёки. Цвет — изменчивый, как болотная гладь: то золотисто-карий, то тёмно-зелёный, в зависимости от того, падал ли на них свет или тень. В них всегда усмешка. И всегда — сталь.

Губы полные, чётко очерченные, с чуть приподнятым уголком — вечная полуулыбка, которая могла означать что угодно: от «я тебя слушаю» до «я тебя уже похоронила». Она почти не красится, но губы её выглядят так, будто их только что поцеловали. Или она только что укусила кого-то и осталась довольна.

Волосы. Длинные, густые, ниже лопаток, тёмно-русые, с рыжеватым отливом, который проявлялся только на солнце. Она их почти не укладывает — просто закручивает в узел на затылке, и несколько выбившихся прядей падают на виски, на шею, на ключицы. Когда она распускала их, они ложились тяжёлой волной, и в этот момент Кара переставала быть «боевой единицей» и становилась просто девушкой, которую хотелось обнять.

Шея длинная, изящная, с выступающей ключицей, где иногда блестит капелька пота или дождевой воды.

Луна скрылась за ночным облаком и кусты на противоположном берегу зашелестели. Словно маленький зверек проскочил сквозь них.

Резко присев на колено, Кара вскинула автомат. Глядя на кусты через механический прицел, девушка сверилась с часами.

Исчезновения происходили между полуночью и тремя часами. Сейчас полночь. Не самый пик буйства нечисти, как считают, но и не безопасный. А есть ли вообще эта безопасность?

Кусты снова зашевелились и послышался тихий всплеск воды, словно что-то вошло в реку. Может, зверек? Которому не до сна?

Кара встала и не опуская автомат, сделала пару шагов к воде. Ее глаза быстро двигаются из стороны в сторону, пальцы на курке.

За мотоциклом раздался скрежет гравия и резко повернувшись, Кара направилась к спортбайку. Слегка наклонившись вперед, она по небольшой дуге обогнула свой транспорт и заметив движение со стороны реки, развернулась, падая на спину и нажав на курок. Орбизы, словно пули, вылетали из игрушечного автомата, очередью пройдясь мимо стремительно исчезнувшего в воде бежевого женского силуэта.

Прекратив стрельбу, Кара медленно подошла к воде. Снова на противоположном берегу зашуршали кусты. Девушка пустила по ним очередь и орбизы шустро скосили кусты.

Отпустив курок, Кара присела на колено. Сидя тихо, неподвижно, она прислушалась к каждому шороху, присматривалась к каждому движению.

Ветки на верхушках деревьев колышутся чуть быстрее, чем на текучей воде двигаются бесконечные маленькие, всего пару миллиметров, волны. Они словно слушают медленную романтическую мелодию. И происходящее вокруг для них не существует.

Стоило Каре подойти к воде, как из нее на девушку налетела женщина.

Очередь из орбизов, словно смертоносный свинец, изрешетила ее, оставляя завихрения дыма, быстро рассеиваемые в ночи.

— Какая-то злая мокля попалась, — сложив оружие, Кара стала шуршать по траве, заметила у подошвы правого ботинка блеск, приподняла тонкую золотую цепочку. — Вот и оплата.

Украшение — все, что осталось от женщины в мокром льняном платье, никогда не высыхающим.

Насколько Кара помнит, у них нет лица, лишь гладкая, тугая поверхность речной глади, на которой плавают отражения некогда утонувших бедолаг. Ее волосы — длинные нити зеленой тины, что шевелятся даже в полном ветренном молчанье. Ее руки до локтей прозрачны, а ниже и вовсе уходят в туман.

Мокли рождаются из девичьего венка, что бросили в воду на Купалу, да вот только он не уплыл, застряв под корягой. Если венок не тонет и не прибивается к берегу три дня, вода начинает помнить руки, что его плели. Мокля — память о невыполненном желании, о том, что так и не сбылось. И, если судить по исчезновениям, желания эти были слишком жестоки. Видимо, сплевшая венок девушка желала кому-то смерти.

Сев на спортбайк, Кара доставила телефон, отправив нанявшему ее леснику сообщение: «Можешь отдыхать. Но к мосту не ходи до утра, пусть вода смоет остатки». Затем одев шлем, умчалась прочь.

Несколько десятков километров вели девушку по ночной дороге к родному Часозерску, на окраине которого располагался ее неприметный, сельский домик.

Первый раз Кара, семнадцатилетняя девушка, вместо того, чтобы по вечером гулять в компании, бродила в обтягивающих джинсах, сапогах и кофте по заросшему камышами берегу реки. В руке у нее всего лишь пластиковый игрушечный нож.

Кара тогда была не одна. Ее наставница, необычайной красоты, описать которую даже трудно, была где-то рядом. Девушка чувствовала ее. Хоть на вид наставнице было лет восемнадцать, эта иллюзия быстро разрушалась, стоило ей лишь заговорить. Элариэль, так ее звали, произносила слова с нотами восточного тысячелетнего мудреца, каждая фраза которого вызывала лишь новые вопросы.

Кара тогда охотилась на шепшика, маленького, сгорбленного, серого валуна. Его вред состоял в помутнении разума рыбаков и принуждению к алкоголизму.

Страх вызывал у девушки дрожь, озноб. Как бы она не сжимала деревянный нож, ей казалось, держит она его недостаточно хорошо.

Кара только обрела эту способность, что наградила ее наставница, и не сильно верила в эффективность.

Вскоре из воды на нее вылез шепшик, жаба, немного не доходящая ей до колен. Его спина покрыта круглыми, тихо перекатывающимися друг об друга камнями. Вместо глаз глубокие выемки, в которых всегда находится вода. Рот широкий, беззубый, никогда не закрывающиеся. И поэтому из него постоянно сочится тонкая струйка мутной воды с четким ароматом спирта. Словно испорченный самогон.

Шепшик прыгнул на Кару. Девушка только и успела раскрыть рот, набирая воздух от изумления, как эта тяжелая туша навалилась на нее. Под тяжестью твари она стала задыхаться, шире открывая рот и струящаяся из пасти шепшика жидкость попала ей в горло.

Кара тогда убила монстра игрушечным ножом, резавшим существо похлеще кухонных.

Ну, а потом девушка пару дней страдала похмельем.

Уставшая, мокрая, вся в запахе тины, Кара вошла в дом, бросив ключи от спортбайка в стеклянную салатницу в виде ракушки.

Девушка прошла на кухню, на мгновенье остановившись. Ее тянущаяся к выключателю рука так и застыла на полпути.

На стуле сидит молодая красавица. Вокруг темнота и мебели видны лишь очертания, но она будто изнутри еле различимо светится тусклым, холодным голубым.

— Устала? — вопрос Элариэль звучал скорее всего как утверждение. Голос немного высоковат, слащав. Каждое слово соблазняет, подчиняет, располагает к себе.

— Не то слово! — Кара подошла к плите, взяла с него чайник и почти на ощупь подойдя к раковине, стала набирать воду.

— Ты хорошо все сделала, но немного не так, — прямые волосы цвета звукового серебра ровными прядями падают ниже плеч, сзади собраны в хвост. Овальное лицо Элариэль с большими, раскосыми карими глазами с интересом наблюдают за ученицей.

— Что? — Кара обернулась. Ей казалось, она убила монстра, проблема решена.

— Ты стреляла в страх, не в тварь, — Элариэль наклонила голову на бок.

— Ну, как получилось, — перелив чайник, Кара, цыкнув, включила свет. Она повернулась к наставнице, но ее уже не было, — Снова…

На столе, рядом с которым сидела Элариэль, лежит сухой цветок, отливающий эвклазом.

Взяв его словно хрупкую драгоценность, Кара отнесла в зал, положив в сервант рядом с несколькими другими, совершенно разными между собой цветками.

Вернувшись на кухню, вскоре Кара, сидя у окна и попивая крепкий кофе, встретила рассвет.

Ей вспомнилась фраза, которую она при знакомстве с Элариэль услышала:

«Иногда самое страшное не желающий убить тебя монстр, а твой страх. Он же главный враг».

Утро. Время, когда мозг твердит, что пора вставать, ждут дела, но тело категорически с ним не согласно. Иногда бывает так, что и мозг не согласен сам с собой.

Отвернувшись от окна, за которым солнце пытается прорваться через листву яблони, Кара натянула на голову одеяло.

Вытянув руки и ноги, она с легкой улыбкой блаженства расслабилась, позволяя сну унести сознание в неизвестность, как завибрировал телефон.

Без какой либо охоты девушка раскрыла лицо, в надежде, что если ей не показалось, то хотя бы звонок не продлится долго. Но нет, кто-то настойчиво ждал ответа.

Приоткрыв глаза лишь для того, чтобы найти и взять телефон, Кара поднесла его к уху и вновь закрыв их, ответила на звонок.

Голос женский, плачет.

«Это Кара? Мне сказали, вы одна… Я…Я не знаю, к кому идти… У мменя сын пропал. Перед исчезновением он говорил, что ночью к нему приходила какая-то женщина. Ему всего двенадцать… Бред какой-то, прошу, если можете помочь…»

Приподнявшись, Кара взяла лежащий на тумбочке у кровати блокнот, записала адрес и отключившись, раскинулась на кровати. Ее мечты пролежать весь день разбились, словно зеркало об бетон. Оставив после себя лишь осколки разочарования.

И через час Кара на любимом и единственным своем транспорте мчалась по трассе в сторону агрогородка Клетное.

Север горизонта окрасился в серые тона с бледно-голубым отливом, неся с собой дождь.

Девушка прибавила скорость, проносясь мимо поворотов, полей, населенных пунктов. Навигатор за полтора часа привел ее к дому на окраине агрогородка. Одноэтажный дом из белого кирпича с треугольной крышей встретил девушку мрачностью. Трава скошена, но под стать небу и окнам, обесцвечена. Калитка приоткрыта, мол, входи, если посмеешь.

Во дворе, сбоку, на песке разбросаны детские игрушки, чуть дальше пустая будка и прикованный к ней цепью ошейник, лежащий на маленькой траве. У самого входа в будку пустая алюминиевая миска.

Обитая чем-то мягким, верь в дом приоткрыта.

Кара подошла к ней, открыв шире.

— Эй, есть кто нибудь? — постучав, девушка сделала шаг внутрь.

Достав из-за пояса пластиковый керамбит, она вошла в коридор, заполненный старым маленьким шкафчиком с обувью, вешалка с одеждой и вековой стул. Далее приоткрытая дверь привела в прихожую, где за столом сидит женщина лет пятидесяти, тихо плачет, утирая лицо платком.

— Простите, — Кара позвала ее, убрав нож, — Вы слышите?

— А… Что? — поняв, что не одна, женщина поспешно вытерла слезы, — Вы кто?

— Кара, вы мне утром звонили, — девушка подошла ближе, поискав стул, не нашла. Вернувшись в коридор, она прихватила его оттуда, сев рядом с женщиной.

— В.. Вы Кара? — хозяйка дома посмотрела на нее, — Слишком молоды.

— Это не важно. Когда пропал Ваш сын? — Кара положила свою руку на нее.

— Вчера… Эта женщина… — дрожащими руками хозяйка вытерла глаза, — Я не слышала ее. Сын говорил… Она… Она…

— У Вас есть свежее фото сына? Дадите мне? — Кара отстранилась, дав той возможность встать.

— Д.. Да. Конечно, — она встала, направилась в дом. И меньше чем через минуту вернулась с телефоном. Затем пару минут искала нужное фото. — Вот, нашла. Это у школы. Он тогда впервые получил десятку по математике. Представляете. Я посчитала это большим событием, ведь он выше шестерки никогда не получал…

— Да уж, это событие, — согласилась Кара, вспомнив свои тройки. Сфотографировав изображение, она встала, — Можете меня провести в его комнату?

— Да, конечно, — женщина отправилась в глубь дома. Там большая комната разделена шторой, висящей на натянутой нитке, — Я сплю слева, а он справа.

— Вы огорожены только шторой и ничего не видели? — Кара пожала плечами, подойдя к кровати сына, — А когда он пропал именно?

— Я проснулась, его уже не было… Ничего не слышала, наверное, крепко спала, — последнее горюющая мать сказала на вопрос Кары о звуках.

Заметив на полу около кровати черные следы, будто голых ног, Кара присела.

— Какой размер носит Ваш сын? — вопрос должен был прозвучать, хоть и след женский.

Отодвинув одеяло, Кара увидела пятна сажи. Затем снова вернулась к следам на полу.

— Неужели вы этого не заметили? — указав на следы, сажу, девушка получила отрицательный ответ.

Выйдя из дома, Кара стала обходить дом, согнувшись чуть ли не на коленях. Через минуту спина начала болеть и девушка пообещала себе всерьез заняться гимнастикой. Хоть ее тело и так, по ее мнению, более менее пригодно для работы, но эти боли удручают.

Выгнувшись, девушка сделала зарядку, затем небольшой перерыв, и продолжила поиски.

Вскоре следы вновь появились за домом. Они стали различимы благодаря траве. Женские ноги, почти одинакового с Карой размера, до земли выжгли молодую зеленую траву, начавшую во всю прорастать на останках старой.

Следы ведут за дом, на поле. Деревянный забор сломан. Трудно определить, когда. Доски почернели от времени, края обломаны.

Перешагнув через доски, Кара стала смотреть дальше. Трава доходила до колен и девушка минут через пять еле разглядела выжженные женские следы. Девушка присела и шов штанов назойливо, раздражительно въелась внутрь и она поспешила встать. Мотокостюм хоть и выглядит стильно и как-то «по-шпионски», но вот некоторые движения вызывают дискомфорт.

Кара глубоко вдохнула наполненный запахом травы воздух и побрела вперед, отдаляясь от забора.

И чем дальше шла в поле, тем гуще трава.

Вдали Кара заметила некое строение. Небольшое, вроде красное, или черное, не рассмотреть. Она ускорила шаг.

И с каждым пройденным метром становилась все отчетливее видна одинокая печь, словно после войны. Красный кирпич почти почернел, отсюда и проблема с цветом.

Вокруг печи, в траве разбросаны кирпичи, некоторые соединенные между собой. Некоторые образуют подобие плит.

Обойдя развалины, Кара заглянула внутрь печи — чернота скрывала все, что могло бы там находиться, а слой сажи не давал рассмотреть стены даже с краю.

Девушка достала смартфон, включила фонарик и посветила внутрь. У края стены слегка осветлились, отражая свет фонарика, но дальше все та же кромешная тьма.

— Так ты тут прячешься, подруга! — тихо воскликнув, Кара стала обходить печь, внимательно разглядывая ее стены. — Как же тебя мне достать?

Девушка провела пальцами по грубому шершавому кирпичу, не переживая о грязных пальцах: вымаются!

Эта женщина, призрак она, нечисть или что-то еще, внутри. Скорее всего, там, Кара не уверена. Но, как и все, эта мадам будет защищать свою берлогу, особенно, если привязана к ней.

— Что ж, — Кара стала ощупывать свои карманы, — Ага, нашла!

Достав зажигалку, девушка повертела головой вокруг.

— Ты, наверное, здесь и сгорела. Что ж, сочувствую. Но ребенка нельзя было трогать. Живое для живых, — девушка отошла от печи, склонилась над сухой травой. Снова встала, матерясь на неудобство одежды, ногой соскребла в маленькую кучку немного травы.

— Я здесь погреюсь, ладно? — Кара начала зажигать огонь, но раз за разом, кроме раздражающего звука и пары быстро гаснущих искр та не выдала ничего. — Да чтоб тебя!

Постучав об подошву обуви, снова попыталась запалить ее. Сжав сильнее в руке и стиснув зубы, девушка, уже изрядно злясь, все чиркала и чиркала. До тех пор, пока не возникло маленькое пламя.

Кара поспешила подпалить траву. Легкий язычок пламени скользнул по сушью, не спеша набирая силы.

Девушка немного отошла в сторону, намереваясь создать еще очаг горения, но огонь над зажигалкой старательно потушил ветер.

Со стороны печи донесся скрежет, словно когти скребут по кирпичу, слышно, как откалываются маленькие кусочки и песчинки.

— А, все таки решила вылезти, познакомиться, — Кара достала игрушечный керамбит. — Ну, подруга, вылезай!

Из печи высунулась тонкая, женская рука с двух сантиметровыми ногтями. Кожа покрыта тонким слоем сажи — бархатистой, сухой, излучающей запах горелого дерева и старой глины.

Затем появилась ее голова. Длинные, черные волосы мерцают матовым, цвета угольного пепла. Красива, лет двадцати пяти. Глаза светлые, почти белые, с еле различимыми зрачками смотрят на живую одногодку пристально и тепло. Одета в тонкую, истлевшую рубаху, нижняя часть отсутствует. Ткань держится лишь на плечах, обнажая выпуклости и не скрывая ничего ниже живота. Ноги длинные, тоньше, чем у Кары, босые. И каждый след остается на траве черным, черным, выжженным отпечатком с яркими контурами пальцев.

— Так ты чадница, — прошептала Кара, сделав шах навстречу, — Или как тебя там рифмоплеты называли? Печная тоска?

Кара вспомнила происхождение этих дев.

Рождаются чадницы в печи, которую топили берёзовыми дровами ровно сто лет. Без перерыва — день за днём, зиму за зимой. Когда старую печь наконец разбирают, внутри находят не сажу, а нечто тёплое, женское, дышащее. Чадница — это не душа умершей. Это душа самого огня, уставшего греть чужие спины и захотевшего однажды согреть только одного. Они выбирают детей лет двенадцати — четырнадцати. Словно мать, у которой никогда не было дитя.

Они уводят их с собой, в печь, грея до тех пор, пока тело ребенка не иссохнет. Согревая, превращая в пепел. Ведь чадница не видит боли и страданий. Согревая, она так заботится, не осознавая, к чему это приводит.

Но эта дама, что в полусогнутой позе стоит перед охотницей, немного иного рода. Как бы не совсем созревшая. Видимо, дом сгорел до того, как печь разобрали. И ее обиталище осталось одно. Без уюта. Без дров. Словно лишенный веток и ствола птенец, вместе с гнездом брошенный в поле.

— Ты бы прикрылась, — Кара направилась к чаднице.

Печная тоска не шелохнулась, не сопротивлялась. Она просто стояла и смотрела в глаза. Печально и, казалось, понимающе. Этот взгляд показался Каре живым. Настолько наполненным чувствами, насколько может себе позволить тварь, что никогда и не была живой.

— Прости, подруга, — охотница полоснула керамбитом по оголевшему горлу, не отойдя от девушки даже в тот момент, когда она рассыпалась, покрыв Кару пеплом.

Присев, девушка подобрала с земли спёкшийся кусок печной глины с сохранившимся отпечатком женской ладони, размером с ладонь взрослого человека. В ломбарде за него не много дадут. Гончары используют такие куски как шамотную добавку для дорогой керамики. Ценят за особую структуру обжига.

Убрав игрушечный нож, Кара подбежала к печи. Тьма, что скрывавшее все внутри, исчезла и теперь отчетливо виден силуэт мальчика, дремлющего в черноте.

Кара засунула руки внутрь и когда начала вытаскивать ребенка, он стал просыпаться. Глаза приоткрылись и он с испугом и непониманием прищурил глаза, спасаясь от ударившего в них дневного света.

— Мама? — вяло спросил он, когда девушка, взяв его на руки, под его тяжестью присевшая, с трудом поволокла в сторону дома, — Где мама?

Мать встретила ребенка со слезами на глазах, криком. Дрожащими руками она приняла свое дитя, обнимая и целуя, мигом испачкалась сама.

— Вы… Спасибо тебе, — прижав голову все еще не полностью пришедшего в себя ребенка к груди, мать посмотрела на спасительницу снизу вверх, — Как я могу? Как Вас отблагодарить?

Кара промолчала, давая возможность ей самой выбрать награду.

Женщина повела ребенка в дом, заботливо уложила на кровать. Затем полезла в сервант, достав оттуда сверток денег.

— Возьмите, это все, что могу дать, — она всучила деньги и отвернувшись, полностью занявшись сыном.

Постояв немного, Кара сунула сверток в карман и удалилась. Ей самой не помешали бы душ и отдых. Все тело пропахло гарью.

Стоя дома под душем, Кара вспомнила одно из своих первых дел.

Старая баня. Помещение не большое. В руке деревянный нож и фонарик. Она одета была в кроссовки, леггинсы и легкая майка, под которой виднелся черный, как и она бюстгалтер.

Тогда была дождливая ночь, темнее ночи, наверное, уже не бывают. И вокруг не видно ничего. В бане был пар и та тварь, невидимая, призрачная, всего лишь сгусток, играла с ней. Она обжигала и леггинсы первыми начали плавиться. Майка покрылась дырками, шлейка бюстгальтера оборвалась, на теле ожоги.

«Пошел прочь!» — всего два слова, произнесенные спокойным тоном, и тварь исчезла. Навсегда.

Элариэль тогда не сделала ничего, но одна лишь фраза, и пар исчез. А вместе с ним и дождь.

Став под теплой струей душа, Кара смыла с себя шампунь.

— Я уже больше пяти лет охочусь, — произнесла она, позволяя телу расслабиться, — Но я до сих пор не знаю, кто они. Откуда. Почему?

И тут же вспомнила слова наставницы:

«Ты узнаешь, когда будешь готова. Сейчас — нет».

***

По ночам звуки в доме и за окном приобретают свои, наполненные таинственности, звуки. Где-то шуршит мышь, скрипит половица, дверца шкафа. Дом живет своей жизнью и здесь никогда не бывает тихо. За окном же немного иные звуки. То что-то стукнет в окно, то прожужжит. То скрипнет калитка.

К утру слышимость слегка затихает. Ее перекрывают гул машин, двигателей. Кто-то начинает косить молодняк, кто-то пилить или еще что нибудь. И обязательно хоть в одном двору, на каждой улице громко играет музыка.

Солнце вновь своими первыми лучами заявило о себе, и Кара поспешно отвернулась.

Сон, словно карусель, стал уносить сознание девушки в таинственные миры сновидений… и мотивированный стуком в дверь, тут же стремительно вернул обратно.