Девочка онлайн. Игра без правил.

29 декабря, вечер.

Сумерки густели, превращая город в размытый окурок, тлеющий на краю горизонта. Рей брел по пустынной набережной, каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Руки, онемевшие от сырости, пришлось прятать в карманы потертой куртки. Под ногами хрустела не только галька, но и стекло, и раковины мидий – все перемешалось в единый мусорный покров. Взгляд скользил, цепляясь за окурки, воткнутые в песок с таким видом, будто их оставили здесь в момент последней, решающей мысли.

Ветер с моря резал щеки, неся с собой коктейль из запахов: соленые водоросли, освежающий бриз и едкая нота мазута.

Где-то за спиной, город продолжал свой вечный карнавал: гул машин, бас из клубов, шипение неоновых трубок. Но здесь, у воды, царила иная тишина. Ее нарушал только ленивый шлепок волн о бетон, звук, похожий на чье-то тяжелое, равнодушное дыхание.

Рей остановился. Механическим движением, не глядя, достал сигарету, зажал ее в губах, уже сжавшихся от холода. Пламя зажигалки вспыхнуло оранжевым, осветив на миг его лицо – кожа оранжево-желтого оттенка, тень бороды, и глаза усталые, но не лишенные странного, болезненного покоя. Дым, горький и едкий, смешался с туманом, и было неясно, что из них гуще.

Город – шумит, мерцает, но показывать уже нечего. Ты идешь вдоль воды, а она, блядь, даже не отражает тебя – слишком мутная. И где-то там, в этих волнах, плавают обломки всех моих «завтра». А я тут… курю, как будто дым может заменить кислород.

Раньше, до этого города, рисунок держал меня на плаву. Я мог сутками не спать: набросок за наброском, линия за линией – и внутри что-то гудело, как провод под напряжением. Я верил, что из этого что-то получится. Не шедевр, не признание – просто искренне. Что я смогу.

Сейчас я стоял над мутной водой и не чувствовал ничего, кроме холода. Не злости, не тоски – пустота. Вот она, самая страшная штука: когда тебе не больно и не страшно, а просто никак.

Мне нужно было найти способ снова захотеть держаться на плаву. И я еще не знал, что этот способ уже мчится в такси через весь город, разглядывая мое фото в телефоне. — Звучало у него в голове.

Он надел наушники. В них заиграла песня:

В холодный прохладный вечер

В молчание не стихая

Лу-лу, луна шепчет

О том, что я… Люблю

В холодный прохладный вечер

В молчание не затихая

О том, что я…люблю…

В наушниках было безопаснее. Он двинулся к автобусной остановке на улице Морской бульвар, мимо чахлой пальмы, замотанной на зиму мешковиной – и ненадолго задерживает взгляд, оставляя за собой след из размышлений.

Автобус маршрута №88 трясся, будто разваливался на ходу. За рулем сидел дед в выцветшей фуражке с козырьком. Его глаза бегали по дороге, туда-сюда, словно он вел не автобус, а танк по полю боя.

— Всех везееем… всех везееем… — Бормотал он, не глядя на пассажиров. — Прямиком в пиздец! А билетик? Билетик – это пропуск в ад! Там, глядишь, и рай найдется или хоть скамейка!

Рей оплатил проезд, кивнув водителю, и повалился на сиденье с ободранной обивкой, из которой торчала пружина.

— У вас в раю тоже автобусы гремят, как танки? — саркастично спросил какой-то мужик с сумкой.

Дед-водитель резко обернулся, ткнув пальцем в лобовое стекло:

— Видишь дорогу? Она как жизнь – в ямах! А я… я тут капитан! Везу вас сквозь дерьмо! И не спрашиваю, куда!

Автобус врезался в яму. Рей вцепился в поручень, сдерживая смех. Было абсурдно, но в этой абсурдности была какая-то честность.

— Капитан, значит, — не унимался пассажир. — А когда корабль тонет, крысы бегут первыми?

— Крысы? Да они уже здесь! — захохотал водитель, давя на газ. Он указал пальцем на пассажиров. — Вон, крыса в пиджаке! Вон, крыса! А ты… — Он прищурился, глядя на Рея, но не закончил.

Рей отвернулся к окну. В отражении в грязном стекле он видел свое лицо – с глазами, в которых поселилась привычная усталость.

— Крыса? Возможно. Но крыса, которая хотя бы знала, что она крыса, а не притворялась голубем. — Он смотрел на себя и прокручивал в мыслях.

Дед-водитель затянул хриплую песню: «Вези меня, мой автобус, вези меня во…»

Автобус скрылся за поворотом, оставив за собой облако выхлопных газов и эхо безумного смеха. Рей постоял минуту на остановке, глядя, как гаснут огни в окнах соседней пятиэтажки. Потом сунул руки в карманы и пошел к дому.

Глава 2: Два дня до Нового года или до конца.

Квартира на Корабельной пахла старым кофе и отсутствием надежды. Или, может, это надежда так пахла – прокисшим кофе и вчерашним пеплом.

Он стоял на кухне, наливая в стакан из-под виски густой, черный кофе. Дверь с треском распахнулась, и внутрь ввалились Стив и Джо.

Стив – в пиджаке, который явно был ему велик, с вечными синяками под глазами, словно он только что вышел из драки или не спал неделю. Он сразу достал из внутреннего кармана смятый косяк, вертя его в пальцах как волчок:

— Рей, брат, ты знаешь, что твоя жизнь – дерьмо, когда единственное, что у тебя получается, это крутить косых? — хрипло рассмеялся он, поджигая.

Джо, сосед, в толстовке с потускневшим принтом «Я не сплю, я загружаюсь», прислонился к холодильнику, уставившись на эскиз:

— О, снова твоя придуманная баба. Ты ей уже придумал концовку, или она, как всегда, оборвется на 20-й странице?

Рей сделал глоток кофе. Горькая гуща осела на языке. Он затянулся, прищурясь от дыма, и выпустил струю в сторону мольберта, на холсте которого застыл все тот же абстрактный женский силуэт:

— О нет. Она… Посмотрим, что получится. — Он сделал паузу, переводя взгляд на друзей. — Новый год скоро. Придете?

Стив передал косяк Джо, скривив лицо в гримасе:

— О, ебаный Дед Мороз. — Голос Стива был хриплым от утреннего кашля и вечного недосыпа. — Меня Лера уже записала в «подарки» к ее подругам. После Бали Лера как пиявка приросла. — Он вздохнул театрально. — Мы теперь как идеальная пара, буду сидеть в свитере с оленями на хую. Ты ж понимаешь – любовь, бла-бла. — Стив сделал жест рукой, как ножницы.

Рей поднял на него глаза. В них не было сарказма, только усталое раздражение:

— И так, Бали научил тебя медитировать вместо того, чтобы курить?

Из открытого окна донеслась очередная порция городского шума: визг тормозов, чей-то сдавленный смех, а затем навязчивый мотивчик уличного музыканта, тут же оборвавшийся окриком. Рей вздрогнул плечом, будто отгоняя муху.

— Научил врать себе, — затянулся Стив. — Теперь я говорю «ом», а думаю: «Черт, где мой диван, Рея?»

Джо закашлялся от дыма, возвращая косяк:

— Я, может, к Тане с ее бойз-бэндом. Они там, — он сделал вид, что яростно играет на воздушной гитаре, — обещают фейерверк из гребаного позитива.

В комнату ударил грохочущий бас из проезжающей машины. Казалось, от вибрации задрожали банки на столе. Рей резко, почти опрокинув стул, встал. Не глядя на друзей, он шагнул к мольберту. Не ткнул, а приложил ладонь к холсту, поверх того места, где у женщины должны были быть глаза:

— Позитив… это фигня. Вот она реальна. А вы все, — он машинально поправил свитер, — сливаетесь.

В комнате повисла неловкая тишина. Нарушало ее только монотонное «кап-кап» из раковины да нарастающий за окном вой сирены скорой, которая куда-то мчалась по мокрому асфальту.

Пятнадцать минут спустя:

Стив разливал дешевое шампанское по стаканам. Джо громко хрустел чипсами. Рей вернулся к мольберту, водя карандашом по бумаге, но не видя ее.

— Слушай, а твоя девочка на холсте… — Подмигнул Стив Джо. — Она тоже не настоящая? Или ты уже решил, что виртуальный секс – это новый черный?

Рей бросил карандаш. Он упал на пол с тихим стуком. Рей резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то опасное:

—Может, придет. В новогоднюю ночь. А может, и нет. Посмотрим. И тогда, — он хлопнул ладонью по эскизу, — она станет реальнее вас обоих.

Джо поднял бровь, отложив пачку чипсов:

— Реальность — это когда ты просыпаешься в три ночи и понимаешь, что твой лучший друг жрет твой йогурт. — Он кивнул на Стива. — А все остальное – хуйня.

Стив поставил стакан с шампанским прямо на рисунок, оставив мокрый круг:

— Ой, Бэнкси-хуянкси, хватит ныть. Если твоя богиня и правда придет… — Где-то за стеной взорвалась петарда, заставив всех вздрогнуть.

Рей не шелохнулся:

— Она придет, — сквозь зубы сказал он.

— Расслабься, Пикассо, — засмеялся Стив, доливая ему шампанского. — Мы же просто тренируемся перед тем, как мир взорвется.

Джо поднял стакан, разглядывая пузырьки, поднимающиеся со дна:

— Интересно, если я сейчас сбегу к Тане… Она даст мне шанс стать бэк-вокалом своей депрессии?

Рей отвернулся к окну. На улице, поверх крыш, мигала неоновая реклама: «С Новым Счастьем!». Каждая буква загоралась и гасла с треском, отбрасывая на его лицо розовые и синие тени.

Внизу, под фонарем, стояли две фигуры. Рей прищурился, пытаясь разглядеть лица, но фонарь моргнул, и фигуры исчезли. «Показалось», — задернул штору.

Счастье – это когда тебе не надо притворяться, что ты не одинок, — подумал он, но вслух не произнес.

Стив и Джо ушли под утро, оставив за собой пустые бутылки и запах дешевого шампанского. Рей прислонился к косяку. На мольберте все так же стояла она – без лица, без имени, без обещаний. Он взял карандаш, но не прикоснулся к бумаге. Через три часа ему нужно было на работу.

Кабинет был сплющенным, как аквариум. Свет люминесцентных ламп лизал стены, вытравливая тени.

Рей сидел, сгорбившись будто под невидимым грузом. Ворот черной рубашки был расстегнут на две пуговицы.

Его большой палец жил своей жизнью на потертом стекле телефона. Влево. Пауза. Вправо. Мозг отключился, остался только рефлекс охотника, ищущего хоть какую-то движущуюся цель в неподвижном пейзаже. Мелькали улыбки-маски с безупречными зубами, глаза, увеличенные фильтрами до размеров пуговиц, откровенные фото в зеркалах спортзалов, где главным объектом была не душа, а ее временная оболочка.

Калейдоскоп. Беззвучный карнавал, где каждый кричал: «Посмотри на меня!», но никого не было слышно. Он остановился на профиле. Девушка. Кью. Фото в аэропорту, размытый фон, лицо наполовину в тени. Казалось, ветер навсегда застыл в ее волосах, создавая живую бурю из медных колец и спиралей. Они порхали у висков и на шее, мягкой, пушистой волной смягчая контур лица.

В дверь, не стуча, ввалился Бэн. Шеф-повар ресторана «Последний ужин», он же основной заказчик Рея на тексты для меню. На Бэне был заляпанный пятнами непонятного происхождения фартук, в зубах сигара. На груди болтался значок: «Я готовлю ваши мечты»:

— Рей, друг мой, — Бэн швырнул на стол папку, задев чашку с канцелярией. — Твое описание к трюфельному ризотто звучит как некролог. «Нежный, с нотками осени»? Бля, это же не парфюм, а еда! Дай хоть немного драмы.

Рей не отрывался от телефона:

— Хочешь драмы? Напиши: «Это блюдо съест тебя первым, если замешкаешься».

Бэн хрипло рассмеялся, усевшись на край стола и придавив папку с эскизами Рея:

— Вот! Видишь, а говоришь не умеешь. — Он заметил телефон. — О, Тиндер? Ищешь ту, что спасет тебя от новогоднего позора?

Рей резко выключил экран:

— Я ищу вдохновение. Для романа.

— Ври дальше, — Бэн достал из кармана флешку, начал крутить ее между пальцами, словно ниндзя-звезду. — Ладно, помоги мне с другим «вдохновением». Скачай на эту флешку пару фильмов. Для вечернего исследования.

— Каких? — бровь Рея поползла вверх.

— «Повар-убийца» — про парня, который рубил лук и… людей. И «Кухня безумия» 1983 года. Там шеф режет стейки под Бетховена. — Бэн встал, поправляя фартук. — И да, не забудь торрент поставить на паузу, а то у нас тут интернет медленнее, чем моя карьера.

Рей вставил флешку в компьютер, язвительно процедив:

— Ты бы еще документалку про санитарные нормы скачал.

Бэн задержался в дверном проеме, его широкая спина на миг заслонила мерзлый свет из окна. Он обернулся. И его лицо, обычно размалеванное клоунской усмешкой, обнажилось. Стало простым, усталым, почти человеческим:

— Рей. — Он назвал его по имени без насмешки, и от этого стало не по себе. — Знаешь, в чем подвох всей этой охоты? — он кивнул на телефон, лежавший на столе, как черная приманка. — Идеальная женщина… Ее не бывает. А настоящая… Она, брат, оказывается зеркалом. Чистейшим. И ты в нее смотришься, а видишь только свое, голое одиночество. Во весь рост.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушел, тяжело ступая по коридору. Откуда-то донесся его свист – мелодия из «Крестного отца».

Тишина, которую он оставил после себя, была иной. Она не давила, а зияла.

И в эту зияющую тишину упал звук – нежный, как щелчок выключателя. Вибрация телефона по столу. Рей глядел на флешку Бэна, валявшуюся рядом с клавиатурой. Лоснилась, как черный жук. Потом его взгляд медленно, против воли, сполз на экран. Уведомление. Тиндер.

Кью (профиль: тень на фоне окна самолета, ветер в волосах, лица не разобрать): «Ты и правда рисуешь? Или это просто такая био-приманка?»

Рей выдохнул. Воздух вышел дрожью. Он потянулся к мышке, но рука не слушалась, повисла в воздухе. Глаза бегали от флешки к экрану и обратно:

— Зеркало… — прошептал он в пустоту. И после паузы, уже тише, будто делая признание самому себе: — …или окно.

И начал печатать. Сначала медленно, одним пальцем. Потом быстрее.

Ночь. Квартира Рея. 02:30.

Рей не спал. Он сидел на кухне, в темноте, и слушал, как за стеной храпит Джо. На столе перед ним лежал телефон. Экран погас, но в голове все еще горели слова: «Ты похож на того, кто рисует чужие жизни, потому что своей боится».

Он открыл банковское приложение. Остаток: 19500 рублей. До зарплаты – десять дней. До Нового года – два.

Он закрыл приложение, открыл чат с Кью. Написал: «Я и правда боюсь». Стер. Написал: «Ты угадала». Стер.

Потом встал, подошел к холодильнику. Внутри – полбанки томатной пасты, засохший лимон и три банки энергетика. Он достал одну, открыл. Шипение показалось оглушительным в тишине.

19500 рублей – подумал он. Столько стоит право ответить ей. Или промолчать.

Он вернулся к столу, взял телефон. Написал:

«На 1%. Остальное – алкоголь и самокопание. Говорят, это хит?»

Отправил. Поставил телефон на беззвучный и лег на диван, глядя в потолок.

Весь вечер он листал Тиндер. Экран мерцал, как неоновая ловушка. Матчи. Лайки. Пустые диалоги.

«Привет, что ищешь?»

«…»

«Ты реально художник? Нарисуй меня ню.»

Люди в сетях – как мотыльки думал Рей. Летят на свет, бьются об экран, а потом умирают в корзине «удаленных чатов». И ты сам – такой же мотылек, только с аватаркой философа.

Студия «Арт-Хаос». День 31 декабря.

Днем Рей заехал в студию. «Арт-Хаос» пах как всегда – краской, скипидаром и той особенной творческой безнадегой, которая казалась ему почти уютной. Но сегодня к этому примешивалось что-то новое. Сладковатое. Живое. Он толкнул дверь и замер.

В центре комнаты, прямо под его почти законченным холстом «Любовь 23», на продавленном диване сидела Сьюзи. Перед ней, на полу, громоздилась необъятная сумка, из которой торчали игрушки и край одеяла. На руках у Сьюзи, завернутый в это самое одеяло, мирно посапывал ее малыш:

— О, — только и сказал Рей.

Сьюзи подняла на него усталые, но все еще живые глаза. На ее свитере красовалось пятно, волосы торчали в разные стороны, будто она только что вышла из схватки с электрической розеткой:

— Рей, — выдохнула она, поправляя сползающее одеяло, — я на пятнадцать минут! Муж уже как зомби у елки – собирает конструктор вместо ребенка.

Она кивнула на малыша, который тут же, словно почувствовав, что речь о нем, дернул ножкой.

Рей положил руку на спинку стула, разглядывая эту картину – уставшую женщину, спящего ребенка и хаос из холстов и тюбиков:

— Твоя студия, — он обвел рукой пространство, — единственное место, где слово «хаос» в названии не метафора. — Он кивнул на холст. — Буду дорабатывать сегодня. С наступающим Новым годом, кстати.

Сьюзи фыркнула, но в ее взгляде мелькнула благодарность. Она сунула руку в сумку, чуть не разбудив ребенка, и извлекла бутылку вина:

— Держи. Это за фреску в прошлом месяце. Там… — она глянула на часы, висевшие на стене, и округлила глаза. — Боже, я опаздываю! Если захочешь присоединиться к нашему безумию – звони. Но предупреждаю: муж будет говорить про кризис среднего возраста и копать тебе могилу анекдотами.

Рей взял бутылку, повертел в руках и поставил на полку с красками, между охрой и ультрамарином:

— Лучше я тут с твоим хаосом останусь.

Сьюзи, уже подхватив сумку и перехватив ребенка поудобнее, двинулась к выходу. Ребенок, не просыпаясь, шлепнул губами.

— Смотри, чтобы к утру вдохновение не пропало, — бросила она уже из двери. — И да, тот эскиз… я повесила на кухне. Муж говорит, мазня. А я считаю – честно.

Дверь захлопнулась. Тишина в студии стала гуще, но теперь в ней не было пустоты. Рей подошел к холсту, провел пальцем по еще сырой краске, потом перевел взгляд на бутылку вина, стоявшую среди банок. Достал телефон. На экране все еще горел диалог с Кью.

Рей: «Ты похожа на ту, кто прилетела не в город, а в чужую жизнь. Ищешь обратный билет?»

Кью: «Обратный – скучно. А ты похож на того, кто рисует чужие жизни, потому что своей боится. Угадала?»

Рей: «На 1%. Остальное – алкоголь и самокопание. Говорят, это хит.»

Кью: «Хаха. Я сегодня в городе. После полуночи – прогулка до первых криков „ура“ от похмелья. Ты в игре, Гринч?»

Рей: «Гринч крал Рождество. Я же просто… забыл, куда спрятал свое. Встретимся у памятника безумному художнику?»

Кью: «Ты его сам придумал? Ладно. Но если окажешься скучным – солью тебя.»

Он не ответил. Не стал. Поставил телефон на мольберт. В темном стекле два лица наложились друг на друга – его живое, искаженное гримасой, и нарисованное, лишенное черт. Надежда? Да. Страх? Еще больше. И что-то третье – азарт подпольщика, идущего на явку.

За окном началась пальба. Хлопушки, один за другим рвались заряды, окрашивая потолок его комнаты в судорожные вспышки света. Город начинал свой ежегодный ритуал – жечь порох, чтобы заглушить тишину. Рей не шелохнулся. Он всматривался на наложенные лица и ждал. До полуночи оставалось три часа.

Пригород. Ночь. 23:30.

Рей несся. Скейт под ним был не доской, а отломанной льдиной, несущейся по черной реке асфальта. Воздух, холодный и густой, першил в горле. В наушниках играл Фрэнк Синатра. Улицы были наполнены праздником. Все живое сбилось в кучки у ярко освещенных окон, откуда доносился гул голосов и треск телевизора. Только он один несся сквозь этот антракт между днем и ночью. Фасадный неон моргал аритмично, как электросудорожная терапия, выхватывая из тьмы тени: листья банана, покосившийся забор, будто пьяный ряд зубов.

Взрывы. Хлопушки, петарды – короткие, судорожные оргазмы шума. Смех детей звучал слишком высоко и истерично. Запах жженой бумаги и пороха висел в воздухе, как после маленькой войны. Рей вдавил пяткой задний край доски, совершив резкий, некрасивый разворот у столба фонаря. Телефон выскочил из кармана, будто живой.

Уведомление. Селфи. Кью в лифте. Серое платье, блестки, которые даже на фото слепили глаза. И главное – один глаз подведен криво, линия поползла вверх, как трещина по стеклу. Сломанная кукла. Недоделанная принцесса. Текст: «Ты еще тут? Или уже испарился, как твое вдохновение?»

Рей, дыша густым паром, печатал голыми, закоченевшими пальцами:

— Если я растворюсь, ты будешь меня искать в стакане шампанского?

Ответ пришел через пять секунд – голосовое.

Голос Кью – низкий, с хрипотцой, смесь вызова и усталости:

— Шампанское – для тех, кто верит в тосты. Я лучше налью текилу и буду ждать, пока твоя тень появится в дверном проеме.

Он надел наушники, толкнулся от фонаря. Скейт взвизгнул, как раненый зверь, и понес его в темноту, навстречу новогоднему чуду.

Квартира Сеймы и Карла. Центр. 23:40.

Хрущевка с дизайном «псевдогламур»: стены, оклеенные «под кирпич», бархатный диван, на столе пустые бутылки и пачки с закусками «для беременных»: соленые огурцы соседствовали с банкой шпрот.

Сейма, на восьмом месяце беременности, в бесформенном платье-мешке, кричала на Карла, который пытался пристегнуть ей босоножки на высоченном каблуке:

— Ты вообще понимаешь, что эти туфли жмут, как твое кольцо на моем пальце? Я не могу дышать, черт возьми!

Карл, красный от натуги, метнул туфлю в стену:

— Может, тогда рожай в кроссовках? Или это недостаточно «благородно» для твоего идеального ребенка?

В углу, на подоконнике, сидела Кью. Она пила красное вино из бокала, переписываясь с Реем, полностью игнорируя спектакль:

— Ребята, вы как два клоуна в трагедии, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Надо было вам назвать ребенка «Сосиска в тесте», раз вы оба так любите цирк.

Сейма схватилась за живот, фальшиво рассмеявшись:

— О, Кью! Ты всегда знаешь, как подлить бензин. Надеюсь, твой тиндер-принц подавится этим своим. — Она уронила взгляд в ее телефон.

Карл внезапно рухнул на колени, целуя руку Сеймы:

— Прости. Я куплю тебе серьги с бриллиантами. И… и рождественскую свинью в подарок.

Сейма погладила его по щеке:

— Свинью оставь себе. Но серьги – да.

Кью улыбнулась в темноте подоконника. Она любила их. Любила эту абсурдную, нелепую, крикливую любовь, в которой никто никогда не был прав, но все были вместе. И все же, глядя на них, она чувствовала, как внутри разрастается пустота. Та самая, которую можно заполнить только чем-то настоящим. Или кем-то.

Телефон пискнул. Рей: «Жди. Но если я приду – ты не спросишь, зачем я здесь».

Она набрала ответ, чувствуя, как губы сами складываются в улыбку: «Не спрашиваю, но лучше будет, если я к тебе приеду».

— Такси внизу, — крикнул кто-то из прихожей.

Кью спрыгнула с подоконника, на ходу накидывая куртку. Сейма поймала ее за руку у двери.

Дверь захлопнулась. За ней остались крики, смех, запах мандаринов и эта странная, тягучая, почти осязаемая любовь, от которой Кью всегда хотелось бежать. Но сегодня она бежала не от любви. Сегодня она бежала к ней.

Ресторан «Пальмы в снегу». 23:50.

Ресторан «Пальмы в снегу» старался изо всех сил. Искусственная хвоя перебивала духи, пальмы в кадках тянулись к потолку, а светильники мигали так усердно, будто сдавали новогодний экзамен. Все здесь было куплено, все было фальшиво. Но, черт возьми, это было красиво. Белые скатерти, хрустальные бокалы и дешевый хлопковый серпантин – здесь смешалось все, что можно было купить за деньги, и ничего, что можно почувствовать.

Кью сидела в углу, за столиком, который выбрала сама – подальше от сцены, где ведущий в блестках разогревал публику анекдотами про олигархов. Она пила красное вино из бокала, который казался ей чужим, и глядела на телефон. На экране застыло сообщение от Рея: «Ты близко?»

— Твой онлайн-принц… — Сейма тяжело плюхнулась на соседний стул, ее живот едва помещался между столом и подлокотником. Она говорила громко, перекрикивая музыку, но глаза ее смотрели устало, почти обреченно. — У него вообще есть лицо? Или он как тот тип из твоих прошлых свиданий – фотки с Кавказа, а в жизни лысый бухгалтер из Мытищ?

Кью, не отрываясь от телефона, хмыкнула:

— У него есть что-то лучше лица. Он умеет молчать.