- -
- 100%
- +
И ведь не заступится никто, все-таки животина бессловестная, а не человек.
Тут уж Несмеяна заслушалась. И голосом медовым и речами странными. По всему выходит, что солдат Алексей не простой царев рубака, а со своей волею, да со разумом, хоть и с мыслями путанными точно нитки без клубка. Вон и в зоозащитники подался, как простой человек, не сказочный. Царевна то про таких только из новостных сводок в утренних вестниках ведала, а что в сказках они объявились и слыхом не слыхивала, а тут вон оно как: живой, настоящий, сказочный. И красивый, чего уж там. Но принц здешний куда красивее быть должен, ему то по статусу полагается. А этот... Этот, знать, для того на пути встретился, чтоб ее к суженному доставить и честь по чести представить. А как же он ее ко двору представит, когда сам о ней ничего не знает? Эх, по всему видать, пришло время знакомиться.
Собралась с духом царевна, лицо царское для беседы правильной подготовила, да только уста разомкнула, как кругом гром загрохотал, небеса вдалеке молния надвое расколола, где-то недалече дождь забарабанил, а добрый молодец факел разжёг да на стену каменную закрепил.
– Что, образина морская, небось такого представления отродясь не видывала?
Тут Несмеянушка рот и захлопнула. От возмущения.
– Погодь, тать хвостатая, покуда до царя доберемся еще не то узреешь! И поля зеленые, и луга цветущие, коих на морском дне отродясь не водилось, и леса вековые зверем да птицей переполненные, а уж как они поют!
- Кто?
В горле у царевны пересохло, не иначе от волнения, (ведь так как она любила слушать птичьи трели, никто не любил), оттого голос слаб стал, скрипуч да слышен едва-едва.
– Дрозды, скворцы, соловьи, кукушки. Это тебе не рыбы безмолвные, это самой природы вестники, самого солнца сказители. Пением своим сердца топят да души лечат. Глядишь и твое мокрое сердце высушат да теплом солнечным наполнят. Апосля новым человеком проснешься. Ну или воблой вяленой, там уж как жизнь сложится.
Рассмеялся добрый молодец, да тут на царевну взор свой и обратил. Иначе глянул, как на душу живую человеческую, как на девицу красную. А ведь и было на что поглядеть! Волос богат да долог, цветом с самой зарей соперничает, очи бездонные зелены что омут, уста коралловые, что жемчужные зубки скрывают, так и манят точно магнитом, и фигуркой ладненькая: все при ней. Эх, кабы не хвост!
Хорошо факел разгорелся, супротив него Алексей еще один пристроил, да принялся по полу тонкие хворостинки собирать, в кострище старое складывать, глаз при том от царевны не отрываючи. Осветило пламя желтое пещеру глубокую, замерцал рыбий хвост закатным золотом да тут же в наряд диковинный оборотился. Не в платье царское женское, не в сарафан девичий, а в штаны мужицкие узкие, в каких принцы заморские щеголяют.
– Тьфу, срамота какая! – сплюнул добрый молодец, да спину разогнул.
- Я думал баба, а ты вона что, неведома зверушка. Раз так, то и нече разлёживаться, подымай зад с лежанки да дрова таскай, коли околеть не хочешь!
Тут уж царевна едва не разревелась белугою. Это ж надо, ее, царевну Несмеяну, едва ль не самую завидную невесту средь сказочных государств, неведомой зверушкой окрестить!? Дак как он вообще до такого додумался? Ирод!
Ну да не время сырость разводить, и без того ее много. Эвон как буря разыгралась, как гроза раздухарилась, а уж как дождь поливает! Ну точно потоп былинный! В такую погоду, да при такой компании, плакать последнее дело. Потому встала царевна с лежанки, размяла затекшие ручки да ножки, потянулась сладко, да за дело принялась.
Попервой она камни у кострища теснее друг к дружке приставила да вокруг золу прибрала, после дровишки колотые с дальнего угла доставила, уложила шалашиком, как батюшка в детстве учил, затем в тот шалашик пук соломы запихала да тонкого хворосту.
– Вот теперь и поджигать можно. Принимай, добрый молодец, работу!
Подивился Алеша, на труды "русалочьи", почесал темечко, сплюнул через плечо да солому поджог.
– Хороша твоя работа, образина морская, видать не простой ты лазутчик, обученный. Еще и под бабу замаскированный. Ходить и то по-бабьи научился! Такое и цареву шуту не по силам, а ты, чудище хвостатое, гляди-кась, токмо на ноги встал и вот оно!
– Что оно?
– Походка, говорю, как у девицы.
– А как же иначе, когда я и есть девица? Да не простая, а будущая царица.
Несмеяна сызнова лицо царское сделала, плечи расправила да позу портретную приняла. Только больно уж срамной портрет получился по сказочным меркам: портки яркие на ногах почитай ничего не скрывают, груди девичьи одними только ракушками прикрыты, плечи да спину волосы прячут. Ох и высек ее батюшка за такой наряд.
- Эка ты сказочник какой! С чего бы это морской царь дочерь свою на землю послал? Ясен день брешешь! Хотя, на девку ты и впрямь похож.
- Царя морского я и видом не видывала, и как кличут его слыхом не слыхивала, нет в нашей царской библиотеке о нем сведений.
- А о нашем, значит, есть?
- А то как же! Меня, как любую царевну, грамоте обучали, да как завидной невесте о всех царевичах сказывали, портреты показывали.
Тут уж Алексей не выдержал, поднялся во весь рост, взглянул на царевну сверху вниз, обошел кругом. Хороша! И жабер нет, как в чудных книжках, и чешуя не лице не поблескивает. А то что хвост был, так то и померещиться могло на солнце ярком. Опоили его чем что ли? Так иль нет, после разберемся, сейчас бы мотивы понять.
- Хороша невеста, ничего не скажешь. В срамных портках по чужим царствам-государствам шляетси!
– Да не мои это!
А добрый молодец будто и не слышал, свое продолжал:
– Решила таким манером нашего Алёшку на себе обжанить, с первой встречи весь срам показать?
– Я, знаешь ли, и без сраму лучшая, а он, видишь ли, и без того на мне женится, ибо самою судьбой мне одной предназначен!
- И за что ж тебе судьбина такая? – прошептал В рукав добрый молодец, а уж громче другое выспросил: - Ты с чего то взяла, неразумная?
– А с того, что мне о том сама Ведьма морская поведала, и сама меня к суженному отправила, по путям морским, к его царству прямёхонько.
Напряг как мог память добрый молодец, все о ведьме морской вспоминаючи, и вот что вспомнил: никогда та Ведьма не ошибается, никогда не промахивается, зла никому не делает, обо всех на свете все ведает, и уж коли что ею скажется, непременно то так и сбудется.
Почесал добрый молодец темечко, из сумы рубашонку выудил да царевне подал с почтением.
– Как же звать тебя, образинушка?
– Несмеяна свет Емельяновна.
– Вот же брешешь, Трепанга Осетровна! Несмеяну в каждом царстве-государстве знают, как родную любят, ее слез в каждой избе, в каждом тереме по ведру стоит на настойки да отвары целебные!
– Может и портрет в каждом дому висит?
– Про портреты в домах не ведаю.
– А коли так то не спорь с царевною, мужик лапотник!
Задрала нос Несмеянушка, едва о своды пещерные не оцарапала. Ишь, какой выискался! Самой царевне Несмеяне не верует!
Алексей же на то только глаз сощурил. Ничего, дескать, рано ли, поздно ли, а сама себя покажешь.
– Полно те, побранилась да будет. Нече нам с тобою собачиться. Уж хочешь-не хочешь, а до замка нам с тобою бок о бок топать, из одной миски лопать, другая-то у меня не припасённая. Рубаха и та чудом в суме оказалась. Думал было на гулянья с другами пойти, опосля рыбалки, да видно уж не получится. Надевай давай, срамная царевна, отвернусь.
Ну и отвернулся, знамо дело! Хотя и на стороже был, а ну как всё ж вражина морская? Не верить же на слово?
Глава 5
Тепло в пещере было, да светло от факелов с костерком. В огне полешки потрескивали, над ними котелок кипел с постной кашею, у огня двое сидели, друг со друга глаз не сводили, ни об чем не говорили. За пещерою дождь лил, гром голосил, молнии серебряные тучи черные нет-нет да вспарывали, а свету не добавляли. Хоть то и день был, а темно будто ночью! Нехорошая то темнота, недобрая.
Несмеяна то в такую погоду завсегда во светелке сидела, на пяльцах вышивала, да о дурном не ведала, а Алеша не царских кровей, жил в домишке без дверей, спал чутко, что волшебная утка, от каждого шороху просыпался да чуть что сразу дрался, без разговоров. Вот и сейчас царевна не ждала подвоха, на интерес в гляделки играла, а Алеша весь в слух оборотился, ждал беды, что должна приключиться. И беда долго ждать не дозволила, раз! И объявиться изволила.
Только что во пещере их было двое, а тут уж и трое стало: Несмеяна, Алеша, да какой-то малый. Сам неказистый, плешивый, плечистый, ножоночки кривенькие да коротенькие, ручоночки толстенькие, волосистые, точно шерстью покрытые, нос картошкой, шея бычья гармошкой, один глаз платком перевязан, а другой будто кровью измазан. Ухмыльнулся царевне незваный гость, сплюнул в сторону добра молодца, да скрипучим противным голосом молвил:
– Здрав будь, Алешка, поповий сын.
– И тебе не хворать, Соловушка. Снова рыл подкоп из неволи-то?
Растянул незваный гость губы в усмешке презрительной, выставил на обозрение зубы гнилые, ногой топнул да в грудь себя хлопнул.
– Я, Алешка, из любой неволи выберусь, коли сам того захочу, а сам в неволю не прыгну!
Молвил так, да единственным глазом на царевну зыркнул. Испугалась царевна, но виду не подала, не пристало царской дочке пред разбойничьей нечистью духом падать да труса праздновать, хоть и боязно, а лицо держать надобно. А уж если защитник имеется, так тут уж и говорить не о чем, не то чтоб бояться.
– От чего ж ты тогда ко мне явился, ежели обратно в неволю не хочется.
– От того, дурья твоя башка, что план у меня имеется, как тебя заместо меня в темницу засадить, а самому при царских палатах припеваючи жить поживать, горя не знать да девок портить.
Рассмеялся Алеша от души, да так что и за живот от смеха ухватился и в поясе пополам сложился. Слезы по щекам от смеха катятся, от него же пещера сотрясается, очи синие сильно щурятся, а все видят, все подмечают. Вот стоит Соловей разбойничек, ноги широко растопыривши, он руками в бока упирается, гнилозубым ртом улыбается, и глядит в аккурат в ту сторону, где порода у сводов треснула. Знать решил, пёс паршивый, схоронить его заживо, ну а тело камнями истерзанное за свое выдать. Вот только как его, богатыря царского, место занять удумал? Неужто думает что други его про то не узнают, Соловья не признают?
Ну да с тем и после разобраться можно, а сейчас задача прямая: самому выжить, да образину морскую, царевну само наречённую, из беды неминуемой вызволить. Только вот позиция у него дюже уж невыгодная, загнала в тупик непогодушка, не иначе придется боем прорываться, да поторапливаться, пока ирод поганый языком чешет.
– Значит план, говоришь? И неужто уж ты его сам своим умищем состряпал?
– А то как же! Я ведь, мужик умный, второго такого и за тыщу верст в любую сторону искать не сыскать, про то каждый знает.
- Это кто ж тот каждый? Из твоих ли, из наших? А может, у тебя дружина имеется, в коей такие каждые числятся?
- Имеется, разумеется! Моей дружине и царская позавидует! Таких молодцов и во всей сказке не сыскать, по сравнению с ними Горыныч и тот не змей, а червь земляной, с отрубленной головой.
Эвон как понесло разбойничка. Еще малость и все карты раскроет, все планы расскажет, только время потянуть надобно.
– Пол пенька да белки вороватые, вот и вся твоя дружина.
Сплюнул Алешка в сторону, распрямил спину, да с ленцой спрятал руки за голову, дескать, вот он я, пред тобою стою без оружия, без защиты, а сам на царевну поглядывает, не испугается ли, не спутает ли его все, Алешкины, планы. А попутно на те планы намекает, за спиною ладошкой машет, дескать отойди девица в сторонку, не мешай бою смертному.
Не глупа была Несмеянушка, быстро поняла что за птица к ним на огонек пожаловала, а как заприметила Алешины знаки, так в миг сообразила что делать надобно да от себя немного сказочной дипломатии добавила.
Поднялась царевна во весь рост, косу через плечо перекинула, так чтоб волос богатый пламя золотое отражал да вражине неуемной цветом глаза застил, поклонилась в пояс, рубаху мужскую к грудям прижимаючи, да молвила:
– Здрав будь, путник. Небось устал ты, болезный, умаялся. А ты, Алеша, чего на гостя шипишь? Али не видишь, что с дороги человек? Ты бы его напоил, накормил, спать уложил, по традициям нашим сказочным, а по утру уж хоть бейтесь хоть смейтесь. Главное ж ведь оно что? Традиции соблюсти да гостю свое уважение выказать. А ну как сегодня в последний раз видитесь, а промеж вас такие страсти, что после ни о чем хорошем и не вспомнится. Где тут у нас, соколик, рушник да хлеб с солью?
Алеша сперва аж опешил, рот раскрыл, глаза выпучил, да после все как было вернул и на суму рукой махнул.
- Эвон, в суме горбушка имеется да узелок с солью, а рушники, уж прости великодушно, я за собою никогда не нашивал, нужды не было.
Соловей и вовсе на время будто дар речи растерял. Одно только на Несмеянушку глядел, да на Алешку поглядывал, и ухмылялся глупо: он то, значит, думал, что девица никто иная, как заморская царица в богатырском сопровождении, а то зазноба его? Вона как подле сумы вертится, угодить пытается. Видать, ложным донос оказался, хоть источник вернее верного. Али и впрямь царица морская, да актриса отменная? Тут уж самому разузнать придётся, коли времечко найдется, ну да с этим она сама подмагнула, когда за хлеб да за соль загнула.
– А я, краса девица, не из гордых, угощенье нехитрое и из рук твоих приму, коли самого Соловья разбойника не испужаешьси.
- А чего мне тебя пужаться? Я ж ведь про тебя все знаю, а ты и про то, кто я не ведаешь. Так что, это уж ты, гость дорогой, не пужайся, вот, горбушкой угощайся, а после умывайся, да к трапезе присоединяйся. Что на двоих варили, то на троих и разделим. Хлеб да соль тебе, гость дорогой.
Молвила такие слова Несмеянушка, косой огненной тряхнула, угощенье с поклоном Соловью протянула, да только из своего схрона навстречу и не ступила. Как была, так и стояла подле сумы, у дальней стены, что в закуте. Тут вроде и ей бежать уж некуда, ежели вражина наступать станет, а вроде и защита рядом, ведь коли Соловей к ней потянется, богатырь позади него останется, а кто ж станет ко врагу спиной поворачиваться?
Усмехнулся тут Алеша Попович, ведь и впрямь хитро девица поступила, теперь у разбойника два пути: принять хлеб-соль, да под одной крышей с ними ночь переночевать, а после уйти с миром коли уж трапезу разделили, иль попрать устои сказочные, хлеба не отломить, тогда его и сама сказка вычеркнуть может, в небытие отправить.
А Соловей и того шире рот растянул, играла и ему царевна на руку.
– Благодарствую, красна девица, по традиции, так по традиции.
Ступил Соловей разбойничек раз, ступил другой, а на третий уж подле царевны стоял. Надломил хлеб, окунул в соль, да с причмоком в рот и закинул. А Несмеяна уж чарку с водою протягивает.
– Запей, братец.
После трапеза за одним столом, из щита богатырского да двух пар колен, с одного конца Алешиных, с другого разбойничьих. И никто не смел коленом шевельнуть, дабы каша не опрокинулась и традиции не попралися.
Радым рада тому Несмеянушка, не по сердцу бои красной девице, радым рад тому и Соловушка, лишь один не рад Алексеюшка, сын поповий да богатырь царский, за одним столом со вражиною сидючи.
Почивать полегли все разом. Несмеяна на соломе разместилася, подле огня, а Алеша с Соловушкой друг поперед другом у входа в пещеру спинами к стенам привалились, да пока од
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.