Мистресс из трущоб

1.

Наконец-то праздник! С рассвета слышны звуки строительства – мужчины наспех сколачивают столы. Отовсюду доносятся запахи нехитрой снеди – угощения собираем всем миром, кто сколько может. Таково устройство общины. В каждом отсталом квартале свои правила, но именно наш славится дружественностью и взаимовыручкой. А как иначе? В Империи у бедноты не так много радостей в жизни. В основном тяжелый труд и думы о пропитании. А хорошие отношения с соседями порой дают больше, чем стоят. У меня сегодня и вовсе особенный день. С пробуждения будто на иголках. Стащила у тети косметику, стоило ей выйти за дверь. Хотя не такое уж это событие по трущобным меркам – еще одна девушка повзрослела и решила отдать невинность соседскому парню. Ничего выдающегося. Но у меня все рвется внутри от предчувствия – расскажу Тому о своих чувствах. Точнее просто приглашу к себе – на второй этаж деревянного пристроя к ветхому каменному дому времен Объединения. Никого я еще не звала в собственный угол, а теперь решилась. Том просто замечательный, мы знакомы с детства. Думаю, станем отличной парой, будем вдвоем выживать среди тягот бедняцкого квартала. Главное, с детьми не торопиться. Малыш в нашем случае – это настоящая роскошь. У тети нет своих детей, хотя она уже немолода. Наверное, дело во мне – ей пришлось воспитывать племянницу после того, как брат с женой бесследно сгинули на рудниках.

Подкрасила губы, огладила платье, которое из повседневного превратилось в нарядное благодаря пришитым разноцветным лентам. Уж не знаю, где тетя их взяла. Вероятно, выменяла на что-то. А когда протягивала мне вчера, подмигнула. Тоже считает, что выросла. Да и мои вздохи по Тому наверняка не раз видела. Распахнула дверь и поторопилась к празднующим. Времени на веселье совсем мало – с наступлением темноты мы обязаны разойтись по домам. Конечно, продолжим веселиться потихоньку. В такие дни министерские гончие закрывают глаза на нарушение комендантского часа. Наказания начнутся завтра, если кто-то на завод или службу проспит.

Аккуратно пробираюсь между соседями, обмениваюсь со всеми приветливыми улыбками, а сама выискиваю в толпе Тома. Его что-то нигде не видно. Чтобы занять себя чем-то, набираю на тарелку разнообразной еды, хотя есть совсем не хочется. Я так взволнована, что кусок в горло не лезет. Наконец, вижу его вихрастую макушку и бросаюсь в ту сторону, позабыв о праздничных блюдах.

– Том! – хватаю за руку. – Пошли скорей танцевать!

Музыка уже звучит, музыканты стараются, а парочки занимают свободное пространство между столами. Том как-то нехотя, но идет за мной. Не сильно он радостный, но сейчас мы это исправим. Какое-то время танцуем молча, изо всех сил улыбаюсь ему. Хочу чтобы заметил – и помаду, и яркие ленты, и приспущенный лиф платья. Кровь стучит в висках, хочу кричать о том, как я счастлива. Постепенно музыка затихает, Том наклоняется и упирается в мой лоб своим.

– Ты сегодня очень красивая, Майра.

Сердце замирает, а потом моментально пускается вскачь. Хочется поцеловать его сейчас же, немедленно! Но останавливаю себя – стоит сохранить все втайне от соседей, хотя бы ненадолго. Беру Тома за руку и настойчиво тяну в сторону нашей с тетей хибарки. Он не сопротивляется, хватает по пути со столов, что под руку подвернется, и сует за пазуху. Отлично! Еще и поедим после. От этих мыслей бросает в жар, щеки начинают гореть, и я еще сильнее стискиваю ладонь Тома. Медленно пробираемся через толпу, некоторые бросают на нас многозначительные взгляды – как бы сплетни не опередили само событие. Наконец, затягиваю Тома в приоткрытые, покосившиеся двери. Он начинает спешно выкладывать все на стол, примостившийся в дальнем углу, а я поднимаюсь наверх. Хочу еще раз проверить, что все идеально. Спустя пару минут, выдохнув и посмотревшись в осколок зеркала, свешиваюсь через перила. Кажется, Том только сейчас понял, зачем я его сюда привела. Он мнется посреди комнаты и периодически косится в сторону выхода. Неужели не нравлюсь ему? Или просто смутился, догадавшись?

– Том, – зову пересохшими губами. – Иди сюда. Хочу показать тебе свою комнату.

Конечно, никакой комнаты у меня нет. Так, небольшой закуток под скатом крыши. Узкая лавка с тощим тюфяком, да стул, на котором ютится вся моя одежда. А под стулом – вторая, запасная пара обуви. Из мебели больше ничего нет, как нет и необходимости в чем-то еще. Я уже вошла в возраст работы наравне со взрослыми. Подъем по гудку фабрики, кусок черствого хлеба по пути, и смена на покраске ткани. Ничего серьезного пока не доверяют, девочка на подхвате, но к концу дня ноги и руки гудят, а от запахов красителей и растворителей слезятся глаза.

Том, кажется, что-то решает про себя и уверенно идет к лестнице. Радостно подскакиваю на месте и возвращаюсь в комнатку. Сажусь на лежак и жду. Жду своего возлюбленного, первой близости и неизбежного взросления, которое последует за этим. Поднявшись, Том обходит меня по широкой дуге и усаживается на подоконник. Что он хочет там увидеть? Заводские трубы да разнообразные хибары?

– Майра, – тихо говорит друг, и я впервые замечаю, какой он необычно грустный. – Неверное, это не очень по-мужски, говорить о таком, но мы же дружим с детства. Прости, я вряд ли смогу сегодня веселиться с тобой и остальными.

– Что случилось?

От ужаса волосы начинают шевелиться на затылке. На самом деле, в нашем квартале может случиться что угодно и когда угодно. Печальные события тут обычно встречают с отупелой покорностью. Что же могло произойти, что Том так расстроился?

– Кажется, у меня разбито сердце, – я бы засмеялась, если бы не заблестевшие на глазах друга слезы. – Не говорил тебе, но я давно влюблен в одну девушку. Долго готовился к сегодняшнему празднику, копил на подарок. А она посмеялась и прогнала. Сказала, чтобы ноги моей у их дома больше не было.

Если речь о доме, значит, подарки Том дарит Кэйрин, дочери квартального старосты. Да, друг, не по себе ты девушку захотел…

– Мне жаль, – пискнула тихо, понимая, что и сама вот-вот расплачусь.

Наверное, смешны ему мои ленты и теткина помада. Кэйрин – известная красавица, и семья живет лучше всех здесь. У нее и косметика своя, и из женихов очередь. Она даже в школу ходит вместо работы на фабрике.

– Не бери в голову, Майра. Ты же не виновата, -Том невесело усмехнулся.

– Пойдем тогда к остальным, – силилась не заплакать изо всех сил. – Что здесь киснуть? До темноты не так много времени.

На улице я влилась в ряды танцующих и быстро потеряла Тома из виду. Прости, друг, но мое сердце теперь, кажется, тоже разбито. Я плясала, будто последний раз в жизни. Меняла партнеров, флиртовала без устали и хохотала как заведенная. Лишь бы выжечь эту тяжесть в груди, высушить слезы на щеках, выстудить огонь внизу живота. Не поняла, в какой момент вокруг повисла непроницаемая тишина. Просто вдруг музыканты перестали играть, а танцующие парочки остановились. Резко развернулась в ту сторону, куда все смотрят, и замерла. Буквально в нескольких шагах от меня стоит высокий, жилистый мужчина в мундире цвета графита. Пуговицы и нашивки золотятся в заходящем солнце, а взгляд леденит душу. Это же сам Министр! Первая гончая Императора, да продлят все боги его дни. Опускаю ресницы и чуть склоняю голову. Перед Министром падать на колени не принято, но отчего-то очень хочется. А сбежать на край света еще сильнее.

Мужчина, тяжело ступая, медленно подходит. Сильными пальцами в грубой кожаной перчатке чувствительно стискивает мой подбородок и приподнимает его. Глядит долго, внимательно изучает каждый миллиметр заплаканного лица. Потом взгляд сползает по шее в вырез платья. Ужасно хочется зажмуриться и сжаться до размера пшеничного зерна. Уж лучше в мельницу, чем к Министру в покои.

– Как зовут? – низкий голос с хрипотцой летит над замершей, безмолвной толпой.

– Майра, Министр.

– Проводите Майру в экипаж, – бросает он своей охране и, наконец, отпускает меня.

Гончие моментально хватают под руки и ведут к стоящим на обочине маго-техногенным лошадям. Боюсь этих тварей до одури, поэтому сама изо всех сил вцепляюсь в мужчин рядом. Они неверно истолковывают мои действия и начинают тихонько гоготать. Конечно, подумали, что еще одна замарашка готова вот-вот упасть в обморок, потому что ее Министр выбрал. Очутившись в тишине и прохладе личной повозки Министра, перевожу дух. Ничего плохого пока не случилось, но случится и очень скоро. Меня не на ужин позвали и не о судьбах трущоб побеседовать. А может, к лучшему? Злые слезы снова катятся по щекам. Ведь хотела сегодня распрощаться с девственностью. И если любимый отверг, пусть хоть кто будет. К чему беречь себя и дальше? Кэйрин мне не обскакать, а состоятельный любовник еще никому не помешал. Любовник… Раскатала губу. Утром выкинут вон из дворца, хорошо, если пирожок с собой завернут.

Министр пришел скоро, развалился напротив на мягком бархатном сидении. Куснул от принесенного яблока пару раз и вышвырнул остатки в окошко. Сжала зубы от негодования. В трущобах так с едой не поступают. Уж если взял с праздничного стола, хоть съел бы. От возмущения не сразу поняла, что меня снова пристально осматривают самым сальным взглядом.

– С мужчиной была когда-нибудь? – Министр кладет руку на свой пах и что-то там поправляет, нисколько не стесняясь меня.

– Нет, – опускаю глаза в пол, не хочу и дальше видеть, как смотрит и что делает при этом.

Не смотрю зря, потому что через секунду мужчина оказывается рядом. Без предисловий стискивает шею пальцами и впивается в губы поцелуем. Его язык моментально оказывается во рту. До этого момента я не целовалась с парнями, поэтому сразу же начинаю паниковать и уворачиваться, не отдавая отчета в собственных действиях. За что тут же получаю наказание – хлесткую пощечину. Хватаюсь за щеку, пытаюсь отдышаться и одновременно взять себя в руки.

– Простите, Министр. Я не намеренно, – жалостливо пищу, глядя в потемневшие от злости глаза второго человека Империи. – Больше не повторится, обещаю.

Уж лучше стать его развлечением на одну ночь, чем подопытным животным в катакомбах дворца. Или и вовсе расстаться с девственность и жизнью прямо на обочине.

2.

Во дворце Министр сразу же ушел по каким-то делам, а его охрана передала меня подоспевшей женщине средних лет. Та придирчиво осмотрела новоявленную проблему, прицокнула языком и велела идти за ней. Понуро поплелась следом. А нельзя уже поскорее покончить со всем этим? Говорят, делов на десять минут… Очень скоро поняла, что нет, нельзя. Сначала меня дочиста отмыли в купальнях, потом осмотрел врач, затем накрасили и разодели. Отовсюду со стен смотрели мои отражения. Кажется, весь дворец в зеркалах. Не узнавала эту юную, прекрасную девушку в огромных, дорого украшенных кусках стекла. Она удивительно хороша собой и очень естественно вписывается в окружающее роскошное убранство. Раньше мне не доводилось бывать и у дворцовых ворот, и сейчас я прямо-таки впитываю все, что вижу. Все вокруг кажется сказочным, блестящим, эфемерным. Неужели кто-то так живет? Выливает литры воды, чтобы помыться. Использует десятки баночек и скляночек, содержимым которых можно умазаться с головы до ног. Имеет возможность сам не пошевелить и пальцем, чтобы из усталой замарашки превратиться в принцессу.

Уже порядком утомленную приготовлениями меня привели в пустые покои. И оставили совсем одну. Огромная кровать, над ней зеркальный потолок, богато накрытый стол перед окном в полстены. Потихоньку смеркается, праздник в моем квартале совсем скоро закончится. А во дворце, наверное, только начнется. Зачем я Министру? Разве он не должен присутствовать на каком-нибудь важном мероприятии? Есть хочется невероятно, но я не посмею притронуться к чему-то, что может принадлежать главной имперской гончей. Впрочем, ждать пришлось не так уж долго. Вскоре Министр быстрым шагом вошел в комнату. Окинул меня не слишком-то заинтересованным взглядом, но при этом одобрительно кивнул.

– Подойди, Майра, – скомандовал, разливая что-то по бокалам из большой пузатой бутылки.

Догадываюсь, что это, и идти страшно. Алкоголь в трущобах не пьют. Он не запрещен, но слишком дорог для нас. Пьяницы, конечно, встречаются, но самогон подпольного производства часто бывает настоящей отравой. А прогулы из-за похмелья очень жестко караются на фабрике. Молодежи пить совсем не позволяется. Считается, что это привилегия полноценно работающих – взрослые скидываются раз в квартал и покупают в городе перед праздниками. Все равно подчиняюсь и медленно топаю к столу.

– Пробовала когда-нибудь? Или ты хорошая девочка? – по-змеиному ухмыляется, правильно истолковав мое замешательство.

– Не пробовала, – ни к чему отпираться.

– У тебя сегодня настоящий праздник, – громко и хрипло смеется.

Внутри все сжимается от отвращения. Как же мерзко – неужели думает, что должна радоваться? На самом деле, не хочу пробовать то, что протягивает мне. И его не хочу. Вот бы оказаться сейчас в нашей с тетей хижине… Беру бокал и медленно отпиваю. Горечь обжигает язык и гортань, я закашливаюсь, вызывая у Министра очередной приступ веселья.

– Какая же ты неопытная. Мне нравится.

Сам в один присест опрокидывает хмельной напиток в себя. И даже не морщится при этом. Только продолжает пристально следить за мной. Шарит взглядом по слишком нескромной одежде – местами открытой, местами прозрачной и такой непривычной для меня.

– Допивай, – командует. – Надеюсь, не отключишься. Хотя, в принципе, не важно.

Слова Министра сильно смущают, но я послушно пью небольшими глотками, стараясь понять, чем же алкоголь так нравится богатым обитателям города. Когда в бокале остается совсем немного, голова начинает заметно кружиться, а руки – подрагивать. Мысли о том, что же дальше, не отпускают. Мне все страшнее рядом с этим жутким мужчиной, который держит в ужасе всю Империю и фактически правит вместо выжившего из ума старика. Любопытство топчется рядом со страхом – почему Министр со мной в праздник? Слухи о его запретных развлечениях упорно не желают рассеиваться в дурманящих парах крепкой настойки.

– Ты действительно красивая, – подходит совсем близко и чувствительно проводит большим пальцем по нижней губе. – Неужели трущобные крысы совсем перестали видеть красоту?

Замираю словно зазевавшийся кролик перед огромной змеей. Кожа горит от его прикосновений, хочется зажмуриться и не видеть этих глаз, прожигающих, словно угли. До самого сердца. О чем он вообще? Трущобные крысы? Это о нас? О тех, кто работает на благо Империи и не видит за всю жизнь ничего хорошего? Мысли очень путаются, в голове постепенно становится пусто. Блаженство – ни страха, ни сомнений, ни гадливости от предстоящего. Глупо хихикаю – щекотно от стремительных попыток Министра справиться с тугим корсажем платья. Мужчина явно злится, что приходится тратить на это время – на моей груди остаются красные полосы от ногтей. Но я ничем не могу помочь – понятия не имею, как надевать и снимать этот ворох тряпок. Наконец, Министр просто рвет шнуровку и, ругаясь, стаскивает лиф. Под ним ничего, только исцарапанная грудь. Небольшая и не особо привлекательная по меркам моего квартала. Ничего выдающегося. Но главная гончая набрасывается с рычанием. Я же просто стою на месте, будто это и не я вовсе.

Мужчина грубо шарит руками по моему телу – сжимая, царапая, сминая. Зубами прикусывает соски. Вскрикиваю, но он не прекращает ни на секунду. Затем, все также поспешно, тянет вверх лоскуты, которые заменяют наряду юбку. Блестящие, прозрачные, разноцветные. Чувствительно прихватывает за попу, потом ведет пальцами туда, где все неконтролируемо сжимается, не желая вторжения. Министр хрипло смеется и кусает за шею. Но сразу же разжимает зубы и проходится по этому месту языком. Фу, зачем столько слюней? Туман в голове медленно рассеивается, ужас и отторжение укладываются тошнотой где-то в желудке. Мне мерзко и страшно одновременно. Боюсь даже пикнуть, просто попросить не кусаться. Кто я, чтобы запрещать что-то самому Министру?

Мужчина, наконец, оставляет меня в покое, но только для того, чтобы раздеть окончательно всего парой движений. Осматривает внимательно каждый сантиметр обнаженной кожи, отвратительно облизываясь при этом. Улыбается с чрезвычайно довольным видом. Неужели во дворце не нашлось желающих участвовать в подобном? Министр снова хватает за подбородок и засовывает язык мне в рот. Помня о пощечине, стою, не двигаясь, и даже стараюсь не дышать. Хотя очень хочется откусить этот назойливый отросток. Так противно, тошнота лишь усиливается. Прекратив пожирать мои губы, он тянется к собственным брюкам и расстегивает замок.

– На колени, – резко командует и кивает на пол перед собой.

Не совсем понимаю, чего он хочет, но послушно опускаюсь.

– Ну? Давай же! – рычит сверху, но я лишь смотрю на него во все глаза, задрав голову. – Что?! И этого никогда не делала?!

Мужчина явно не очень верит в мою растерянность. Энергично мотаю головой из стороны в сторону, чтобы развеять его сомнения. Тетушка как-то подсовывала книжку с картинками об ЭТОМ, но я лишь покраснела и отодвинула ее от себя, словно ядовитую жабу. К тому моменту я давно была влюблена в Тома, и процесс сам по себе меня не интересовал. Заставать никого за подобными занятиями тоже не приходилось. Тетя не приводит мужчин в дом, да и вообще в квартале принято всячески скрывать сексуальную жизнь. Как и нежелательные беременности. Министр неопределенно хмыкает и снова тянется руками к штанам. Расстегивает их полностью, спускает белье и вытаскивает… Нет, такие картинки я, конечно, видела. Иногда и на заборах рисуют. Но зачем прямо перед моим лицом?

– Возьми в руку.

Приказывает, тяжело дыша. Орган тем временем начинает чуть шевелиться и становится еще больше. Неосознанно отшатываюсь назад. Министр хватает за волосы и возвращает на место.

– Может связать тебя? Бегать за тобой не собираюсь.

– Не надо, – шепчу чуть слышно и смотрю на мучителя умоляющими глазами. – Я сама. Извините.

– Давай! – прикрикивает снова, а глаза столь дьявольски горят, что смотреть невыносимо.

Возвращаю взгляд к паху. Тянусь пальцами к стоящему колом члену. Медленно глажу, размазывая влагу, осторожно провожу по набухшим венам. Стараюсь не думать, что скоро эта штуковина окажется во мне. Разве это возможно?

– Теперь то же самое губами и языком.

Сказанное с трудом добирается до моего сознания из-за сбивающегося дыхания мужчины и собственного пульса, барабанящего в висках. Запрокидываю голову, продолжая ласкать член рукой. Министр не смотрит – прикрыл глаза, выражение лица отсутствующее, губы яркие, будто он только что кусал их. Хочу сказать, что не понимаю, чего он хочет, но предчувствую новую вспышку гнева. Собрав в кулак всю оставшуюся смелость, медленно тянусь к той части тела Министра, что назойливо маячит перед самым носом. Осторожно целую сжатыми губами, зажмурившись и стараясь не дышать. Слишком резкой кажется смесь запахов, добрую половину из которых не могу определить – это и дорогое мыло, и хороший парфюм, и кожаная одежда. Так редко контактирую с кем-то мужского пола, что все это кажется чуждым, противным, противоестественным. Министр же не замечает моего замешательства. Хриплое дыхание переходит в чуть слышные стоны, а я всего лишь целую его, куда сказано. Едва успеваю немного привыкнуть к происходящему, как Министр снова хватает за волосы и велит открыть рот. Быстро выполняю, не желая злить. И почти давлюсь от неожиданности, ведь Министр в ту же секунду запихивает орган почти на всю длину. Всесильные боги и великая дева…

В детстве мы с приятелями играли на заброшенных заводских прудах. Рядом бил чистейший подземный источник. Набирали эту холодную прозрачную воду в рот и замирали, глазея друг на друга. Выигрывал тот, кто вытерпит дольше. Обратно в квартал победитель шел налегке, а его ведра тащили остальные. Сейчас я постаралась сделать то же, что и в далеком детстве. Распахнула глаза, чтобы понимать, что происходит, сомкнула губы вокруг горячей плоти и стараюсь размеренно дышать через нос. Снова ощутимо мутит – сказывается голод и мерзейшее ощущение от действий Министра.

– Хорошая девочка, – шепчет мужчина чуть слышно и гладит второй рукой по голове. – Маааайрааа.

Зачем-то тянет мое имя, будто пробуя на вкус, как я его кожу. Потом еще крепче вцепляется в волосы и начинает двигать бедрами. Уже через пару секунд лежу на полу, задыхаясь от рвотных позывов. Министр что-то недовольно бурчит про неудобных девственниц – не очень поняла, о чем он. Хочется и провалиться сквозь землю и взмолиться со слезами, чтобы отпустил. Ужасно хочу очутиться дома, на своем тюфяке. Спрятаться от всего света под тонким дырявым шерстяным пледом и забыть обо всем, что по какой-то нелепости случилось именно со мной.

3.

В себя пришлось прийти быстро. Министр сунул мне в руку бокал все с тем же содержимым, а сам ушел вглубь комнаты. Туда, где одиноко стоит огромная кровать. По пути мужчина стал снимать одежду – части униформы имперских гончих поочередно оставались на полу. Меня начало нешуточно колотить – увидеть главную гончую вот так запросто, без одежды, будто обычного человека из кожи и костей. А не закончится ли эта ночь улыбкой от уха до уха? Ведь для быстрого секса вовсе необязательно раздеваться. Жители квартала всегда и во всем торопятся. И в этом по слухам тоже. Обнажение – роскошь и выражение доверия к партнеру. Возможно, во дворце все иначе.

В два глотка осушила бокал, прокашлялась в очередной раз, изо всех сил сдерживая тошноту. Как же есть хочется. И чтобы все это поскорее закончилось. Слышу свое имя, поднимаюсь и иду к кровати. Министр уже там, развалился абсолютно голый и рассматривает себя в зеркалах на потолке. Не особо довольное у него выражение лица. Может, с ним что-то не так? Я, конечно, не пойму. А если пойму, то эту тайну придется хранить до самой смерти.

– Майра, ну где ты там? – недовольно шипит. – Или думаешь, стояк вечный? Упустишь время, придется снова рот открывать. И на этот раз мне будет наплевать, захлебнешься ты собственной рвотой или нет.

Озвученные перспективы подхлестнули не хуже кнута, с которым Министр, если верить народной молве, почти не расстается. Моментально перешла на бег и рухнула на колени рядом с кроватью. Не знаю, зачем. Просто мы на этом остановились.

– Иди ко мне, – прошептал чуть слышно, накручивая на палец локон моих волос.

Забралась на высокую кровать и села на самый край. На Министра стараюсь не смотреть. Это первый голый мужчина в моей жизни, и мне еще более не по себе, чем десять минут назад. Алкоголь снова кружит голову, тошнота отступила. Хочется отыграть свою роль до конца и уйти. Мужчина тянет за плечо и укладывает спиной на себя. Одной рукой продолжает гладить по волосам, а другой снова тянется к низу живота. Теребит светлую поросль, трет и гладит. И явно чего-то ждет. Не пойму чего. Жутко стыдно, стараюсь не двигаться и ничем не мешать ему. Свои желания Министр никак не озвучивает, лишь недовольно выдыхает.

– Иди поближе, – оставляет мое лоно в покое, а сам садится.

Переворачиваюсь и залезаю на кровать. Простыни подо мной скользят, не понимаю, что знать находит хорошего в этой чудовищно дорогой, но такой неудобной ткани. Мужчина нависает, тянется губами к лицу, периодически целует щеки, лоб, губы. Да везде, где может достать. Хочу лечь на спину, но Министр останавливает жестом, и велит развернуться. Послушно укладываюсь на живот, чувствуя, как мурашки ползут по спине. Я ведь так совсем ничего не увижу. Не буду знать, что делает и что собирается делать. Мужчина раздвигает мои ноги и устраивается между ними. По шее скатывается капелька пота, он водит членом по моим ягодицам. Какой же большой и твердый… Внезапно внизу становится горячо, мокро и очень больно. Вцепляюсь в простыни пальцами и зубами, чтобы не закричать. Почему так больно? Всем ведь нравится секс. Еще подростками в квартале начинают говорить об этом, загадочно закатывая глаза. И все ждут начала взрослой жизни, чтобы приобщиться к такому нехитрому удовольствию. Одному из тех, что нам доступны.

Мужчина переводит дыхание, а я чувствую себя так, будто вот-вот распадусь на несколько частей. Потом Министр начинает двигаться – быстро, выходя почти на всю длину и снова возвращаясь в меня. Практически теряю разум от раздирающей боли. В полузабытьи, прикусив нижнюю губу, пытаюсь вывернуться, двигая бедрами. Министр моментально приводит в чувства, отвесив болезненный и обидный шлепок по заднице. А потом и вовсе хватает за плечи обеими руками и удерживает таким образом до конца. Хотя вскоре это уже и не требуется. Я просто лежу, уткнувшись в постельное белье и тихо подвываю, глотая слезы и молясь всем богам. Внезапно боль разрастается до белой пелены перед глазами, а темп мужчины становится нестерпимым. Министр хрипло стонет в голос и уже без всякого ритма дергается во мне. Внутренности заливает чем-то горячим, отчего становится только хуже. Неожиданно все прекращается. Мужчина скатывается с меня и, полежав немного рядом, куда-то уходит. Горько плачу, не смея не то что встать, но даже двинуться без разрешения. Чувствую, как что-то струится из меня на постель. Конечно же, я все здесь запачкаю. Как же стыдно… В трущобах женщины никому не показывают первую кровь. Это считается грязным и некультурным.