Пламя Лангедока. Книга Первая. Песнь Лангедока

АЛЬБИГОЙСКАЯ САГА. ПЛАМЯ ЛАНГЕДОКА.

«Война за души, завоевание ради короны, любовь вопреки огню».

Книга 1. Песнь Лангедока

Пролог

Март 1244 года

Ветер дул с Пиренеев, холодный и сухой, словно сам Господь отвернулся от этой горы.

Высоко над долиной, на узком известняковом утесе, возвышался Монсегюр — последний оплот тех, кого называли еретиками. Почти год его окружали тысячи воинов французского короля и Церкви. Их лагеря, костры и осадные машины покрывали склоны, будто железный пояс, стягивавший крепость все туже.

Внизу ожидала победа.

Наверху — смерть.

За крепостной стеной стоял человек с поседевшими волосами и длинным шрамом, пересекавшим левую щеку. На его лице не осталось юношеской красоты, но в серых глазах еще жил тот холодный, внимательный взгляд, который когда-то пугал врагов.

Его звали Раймон де Мирпуа. Когда-то люди называли его Соколом Окситании. Теперь никто не произносил этого имени.

Он смотрел вниз, туда, где на ветру развевались знамена с золотыми лилиями французского короля и красные кресты крестоносцев.

Тридцать пять лет назад он видел такие же знамена под Безье. Тогда ему было двадцать два года. Он верил, что война закончится через несколько недель. Он ошибался. Война длилась всю его жизнь.

За его спиной тихо открылась дверь.

— Они готовы, — произнес старик.

Раймон не обернулся.

— Сколько?

— Двести пять.

Он медленно закрыл глаза. Двести пять человек. Мужчины. Женщины. Старики. Совершенные.

Никто из них не согласился отказаться от своей веры.

Через несколько часов они сами выйдут за ворота и войдут в пламя. Не связанные. Не толкаемые копьями. Своими ногами. Такого Раймон не видел даже за все годы войны. Он открыл глаза.

Над восточными склонами поднималось солнце.

Его лучи золотили снег на вершинах Пиренеев, освещали зеленые долины и виноградники, которые уже начинали просыпаться после зимы. Мир казался слишком прекрасным для того, что должно было случиться.

— Ты жалеешь? — спросил старик.

Раймон долго молчал.

— О многом.

— О войне?

— Нет.

— Тогда о чем?

Раймон положил ладонь на холодный камень стены.

— О том, что мы слишком поздно поняли, против чего на самом деле сражались.

Внизу раздался протяжный звук рога. Осаждавшие требовали ответа. Сдаться. Или умереть. Старик исчез в темноте прохода. Раймон остался один. Он смотрел на долину, но видел совсем другое.

Зеленые холмы Тулузы. Летние турниры. Песни трубадуров. Лицо своего наставника Арно де Кабаре. Первый настоящий меч. Первую любовь. Первую кровь.

Он вдруг ясно понял, что память — единственное, чего враги никогда не смогут отнять. Замки можно разрушить. Книги — сжечь. Людей — казнить. Но пока хотя бы один человек способен рассказать правду, погибшая земля продолжает жить.

Раймон медленно вынул из-за пояса небольшой кожаный свиток. Потемневшая кожа была перевязана простой льняной нитью. Внутри находились не сокровища, которых так жаждали победители. Не золото. Не драгоценности. Несколько десятков исписанных листов. Письма. Хроники. Песни. Имена тех, кого уже почти некому было помнить.

Он осторожно передал свиток молодому воину, бесшумно появившемуся рядом.

Юноше было не больше семнадцати лет.

— Если сегодня я погибну, — тихо сказал Раймон, — поклянись, что это переживет нас.

Юноша прижал сверток к груди.

— Клянусь.

Раймон впервые за долгое время улыбнулся.

— Тогда, возможно, мы еще не проиграли.

Внизу вновь затрубили рога.

Над лагерем крестоносцев поднималось солнце нового дня. Для победителей он должен был стать днем торжества. Для защитников Монсегюра — днем бессмертия.

А история, которая привела их к этому утру, началась задолго до первых осадных башен, задолго до костров и крестовых знамен, в те годы, когда Лангедок был самой богатой и самой счастливой землей Европы, а молодой рыцарь Раймон де Мирпуа еще верил, что честь сильнее ненависти, а справедливость всегда торжествует над силой.

Он еще не знал, что совсем скоро одна смерть изменит судьбу целого народа и положит начало войне, которая будет длиться два десятилетия и навсегда изменит Францию.

Глава I

Земля трубадуров

«Ни один народ не знает дня, когда счастье становится воспоминанием.»

Из «Хроники Бернара», записанной спустя сорок лет после начала войны.

Весна 1204 года.

Если бы путник въезжал в Лангедок с севера, он прежде всего удивился бы не крепостям и не богатым городам.

Его поразил бы запах.

Воздух здесь пах не дымом кузниц и сырой землей, как в Нормандии или Иль-де-Франсе, а цветущим миндалем, молодыми виноградными лозами, розмарином, нагретым солнцем камнем и морской солью, которую ветер приносил с далекого Средиземного моря.

Старики говорили, что Господь создал эту землю последней. Когда устал творить мир. Поэтому сделал ее самой красивой. И люди верили.

Лангедок жил иначе, чем север Франции. Здесь реже спрашивали человека, кто его отец, и чаще — умеет ли он держать слово.

Здесь рядом с католическими соборами стояли дома катаров. Еврейские купцы свободно торговали на городских площадях. Арабские лекари принимали больных, и никто не считал это странным. В трактирах можно было услышать окситанскую речь, французскую, каталонскую, латинскую и даже арабскую.

По вечерам на площадях звучали песни трубадуров. И казалось, так будет всегда.

...

На рассвете солнце едва коснулось вершин Пиренеев, когда по узкой дороге к замку Мирпуа несся всадник.

Конь летел во весь опор. Капли росы разлетались из-под копыт. Ветер трепал темные волосы молодого рыцаря.

— Быстрее, Бельфор! — рассмеялся всадник.

Конь словно понял хозяина и прибавил ход. Дорога резко уходила вниз, к каменному мосту через реку Эрс. У самого моста неожиданно появился крестьянский воз. Испуганные волы шарахнулись в сторону.

Возница закричал:

— Осторожно!

Но было поздно. Любой другой всадник натянул бы поводья. Молодой рыцарь сделал иначе. Одним движением он поднялся в стременах, направил коня к самому краю моста, почти коснувшись каменного парапета, и, проскочив между повозкой и стеной, уже через мгновение оказался на другом берегу.

Старик-возница долго смотрел ему вслед. Потом покачал головой.

— Этот мальчишка однажды или станет великим рыцарем... или сломает себе шею.

— Скорее первое, — сказал кто-то за его спиной.

Возница обернулся.

На дороге стоял высокий мужчина в выцветшем плаще. Волосы его давно стали серебряными, но широкие плечи еще не согнулись под возрастом. На боку висел старый меч без украшений, а на лице застыло спокойствие человека, который слишком многое видел.

Арно де Кабаре. Имя, известное далеко за пределами Лангедока. Когда-то он сражался в Святой земле рядом с лучшими рыцарями Европы. Теперь обучал единственного ученика.

Старик смотрел вслед удалявшемуся всаднику.

— Он опять решил обогнать ветер.

Возница усмехнулся.

— Ваш воспитанник?

— Моя самая большая надежда... и самая большая беда.

Арно тоже сел в седло.

— Если не догоню его сейчас, к полудню он успеет ввязаться хотя бы в одну драку.

Он тронул коня легкой рысью.

...

Раймон де Мирпуа остановился лишь на вершине холма. Перед ним открывалась вся долина. Внизу серебрилась река. За ней лежали виноградники. Еще дальше белели стены небольшого города. Над крышами уже поднимался дым первых очагов. Раймон снял перчатку и вдохнул полной грудью. Он любил эти минуты. Когда весь мир словно принадлежал только ему. Когда впереди был целый день. Когда меч еще не покидал ножен. Когда никто не просил проливать кровь.

За спиной раздался спокойный голос:

— Красиво.

Раймон даже не вздрогнул. Лишь улыбнулся.

— Вы снова подкрались незаметно.

Арно остановил коня рядом.

— А ты снова позволил это сделать.

— Я знал, что это вы.

— Нет.

Старик покачал головой.

— Ты надеялся. Это разные вещи.

Несколько мгновений оба молчали. Наконец Арно спросил:

— Что ты видел?

Раймон удивленно посмотрел на него.

— Холмы. Реку. Замок.

— Только?

Молодой рыцарь пожал плечами.

— А что еще можно увидеть?

Арно поднял руку.

— Посмотри внимательнее.

Раймон снова перевел взгляд на долину. Минуту спустя покачал головой.

— Не понимаю.

— Тогда слушай.

Старик говорил спокойно, словно рассказывал древнюю сказку.

— Видишь виноградники? Через них может пройти войско. Видишь мост? Его достаточно разрушить одним ударом требюше. Вон тот лес укроет сотню лучников. На холме удобно поставить сигнальный костер. А за рекой слишком мало воды летом. Там любой отряд перейдет вброд.

Раймон нахмурился. Теперь он видел совсем другую долину. Не мирную. Военную.

— Настоящий рыцарь, — продолжал Арно, — сначала ищет, где может начаться бой. И только потом любуется красотой.

— Вы всегда думаете о войне?

Старик долго молчал. Потом тихо ответил:

— Нет. Я слишком хорошо знаю войну, чтобы думать о ней без необходимости.

Он повернулся к ученику.

— Поэтому и учу тебя. Чтобы однажды ты сумел ее остановить.

Раймон улыбнулся.

— Одному человеку не остановить войну.

Арно посмотрел куда-то далеко на север, где за сотнями лье скрывались земли французского короля. В его взгляде мелькнула тень.

— Иногда, мальчик... одна война начинается именно потому, что один человек вовремя не сделал того, что должен был.

Раймон хотел спросить, что наставник имеет в виду, но тот уже пришпорил коня.

— Поехали. Сегодня ты наконец попробуешь победить меня.

— На мечах?

Арно усмехнулся.

— Нет. В жизни. На мечах у тебя пока нет ни единого шанса.

Раймон рассмеялся и пустил Бельфора следом.

Ни он, ни его наставник еще не знали, что совсем недалеко от них, в богатой Тулузе, уже сходятся интересы людей, для которых Лангедок был не цветущей землей, а добычей. В Риме папский престол занимал человек необыкновенной воли, мечтавший о единстве христианского мира. На севере Франции росло влияние короны. Пока все эти силы существовали словно порознь, но незримые нити уже начинали стягиваться в узел.

А пока солнце поднималось все выше над холмами, молодой Раймон де Мирпуа скакал рядом со своим наставником, уверенный, что впереди его ждут турниры, любовь, песни трубадуров и подвиги, достойные рыцарских баллад.

Ему было двадцать два года. И весь его мир еще не знал слова «крестовый поход».

Глава II

Урок старого крестоносца

«Кто первым обнажает меч, чаще всего уже проиграл спор. Но если меч покинул ножны — не позволяй ему вернуться, не исполнив своего долга.»

Из наставлений Арно де Кабаре.

Весеннее солнце уже поднялось над холмами, когда Раймон и Арно достигли старой дубовой рощи в нескольких милях от Мирпуа.

Место это знали немногие.

Когда-то здесь стояла римская сторожевая башня. Теперь от нее остался лишь круглый фундамент из огромных камней, густо поросших мхом. Рядом журчал родник, а под сенью вековых дубов земля оставалась мягкой даже в самое жаркое лето.

Арно остановил коня.

— Слезай.

Раймон легко спрыгнул на землю.

— Сегодня наконец научите меня вашему приему?

Старик сделал вид, что не услышал. Он спокойно снял седельные сумки, достал два деревянных меча, потемневших от времени, и бросил один ученику. Раймон поймал его на лету.

— Благодарю.

— Не благодари. Лучше постарайся сегодня не опозориться.

Юноша усмехнулся.

— В прошлый раз я продержался почти минуту.

— Сорок семь ударов сердца.

— Вы считали?

— Всегда.

Арно медленно вынул из ножен свой деревянный меч. Несколько мгновений они стояли неподвижно. В роще пели птицы. Шумела листва. Ничто не предвещало схватки.

— Начинай, — сказал Арно.

Раймон не заставил себя ждать. Он шагнул вперед стремительно, почти без замаха нанося рубящий удар сверху. Дерево встретилось с деревом. Глухой стук прокатился под кронами дубов.

Арно даже не сдвинулся.

Следующий удар. Еще один. Поворот. Выпад...

Раймон атаковал быстро, меняя направление почти после каждого движения. Старик отражал удары так спокойно, словно отмахивался от назойливых мух. Через несколько мгновений молодой рыцарь уже тяжело дышал. Арно — нет.

— Быстрее.

Раймон ускорился.

— Еще. Удар. Еще. Еще. И вдруг...

Деревянный меч вылетел из рук Раймона и, описав дугу, упал в траву. Юноша даже не понял, что произошло. Арно уже стоял у него за спиной. Конец деревянного клинка легко коснулся затылка ученика.

— Умер.

Раймон тяжело вздохнул.

— Как?

— Ты снова смотрел на меч.

— А куда нужно смотреть?

— В глаза.

— Но почему?

Арно опустил оружие.

— Потому что меч умеет лгать.

Человек — почти никогда.

Он поднял лежавший в траве меч и протянул ученику.

— Еще раз.

На этот раз схватка длилась дольше. Раймон двигался осторожнее. Он действительно старался смотреть наставнику в лицо. И неожиданно заметил странную вещь. Перед каждым движением Арно едва заметно менял положение плеч. Совсем чуть-чуть. Этого хватало.

Раймон успел отбить три особенно опасных удара. Потом все равно проиграл. Но уже иначе. Старик довольно кивнул.

— Видишь?

— Плечи...

— Не только. Бедра. Колени. Дыхание. Даже взгляд. Тело всегда предупреждает раньше меча. Оружие лишь заканчивает то, что человек уже решил сделать.

Они снова начали. Час. Потом еще один. Когда солнце поднялось почти к зениту, Раймон уже едва держал меч. Руки дрожали. Рубаха прилипла к спине.

Арно выглядел почти так же спокойно, как утром.

— Хватит.

Раймон опустился прямо на траву.

— Кажется... сегодня... я умер меньше раз.

— Всего двенадцать.

— Уже лучше.

— Вдвое лучше.

Юноша рассмеялся.

Арно тоже позволил себе легкую улыбку. Это случалось редко. Очень редко. Некоторое время они молчали. Издали донеслось пение жаворонка.

Раймон лежал на спине, глядя в чистое небо.

— Арно...

— Что?

— Вы действительно сражались с сарацинами?

Старик долго не отвечал.

— Да.

— Они были такими страшными, как рассказывают?

Арно сорвал травинку. Повертел ее в пальцах.

— Страшнее всего были не сарацины.

— А кто?

— Мы сами.

Раймон приподнялся на локте.

— Не понимаю.

— В Святой земле я видел, как христиане убивали христиан из-за золота. Видел, как мусульманин делился водой с раненым рыцарем. Видел священников, благословлявших грабеж. И видел воинов, которые не умели ни читать, ни писать, но были благороднее многих князей.

Он посмотрел на ученика.

— После этого начинаешь осторожнее судить людей.

— Значит, вы перестали верить?

Вопрос прозвучал неожиданно. Даже для самого Раймона. Арно поднял голову. В его глазах не было ни гнева, ни удивления. Только усталость.

— Нет. Я перестал верить тем, кто слишком легко говорит от имени Господа.

Эти слова повисли в тишине. Раймон запомнил их. Хотя тогда еще не понял их настоящего смысла.

Вскоре они оседлали лошадей и двинулись обратно к Мирпуа.

Дорога петляла среди виноградников и небольших деревень. Крестьяне приветствовали Арно уважительными поклонами, а Раймону улыбались девушки, прятавшие лица за корзинами с цветами.

Юноша отвечал каждой одинаково доброжелательной улыбкой.

— Не зазнавайся, — негромко сказал Арно.

— Я просто был вежлив.

— Именно так начинаются все неприятности.

Раймон рассмеялся. Но почти сразу смех оборвался. Навстречу им быстро ехал всадник. Лошадь была покрыта пеной. На плаще гонца виднелся герб замка Мирпуа.

Еще издали он закричал:

— Мессир Арно!

Старик мгновенно насторожился.

— Что случилось?

Гонец едва перевел дыхание.

— Прибыли люди графа Тулузского. Они требуют вас обоих немедленно явиться в замок.

— Почему?

— Не знаю...

Он сглотнул.

— Но с ними приехал человек из самого Тулузы. И, говорят... новости касаются не только нашего сеньора.

Арно и Раймон переглянулись. Старый воин ничего не сказал. Но впервые за весь день его лицо стало по-настоящему серьезным.

Незаметно для них обоих колесо истории уже начало свой медленный поворот.

Глава III

Письмо с печатью графа

«Иногда не меч начинает войну. Иногда достаточно письма, доставленного вовремя.»

Из «Хроники Бернара».

Дорога к замку Мирпуа занимала меньше часа.

Но в тот день она показалась Раймону необычайно длинной.

Арно ехал впереди, не подгоняя коня. За годы, проведенные рядом с наставником, Раймон научился понимать его молчание. Сейчас старик думал. Очень напряженно. Это настораживало больше любых слов.

Замок Мирпуа стоял на невысоком холме, окруженный молодой зеленью. Его стены были не столь величественны, как у крупных крепостей Тулузы или Каркассона, но выглядели надежно. За ними жили люди, которых Раймон знал с детства: кузнец Жиль, капеллан отец Эмери, старый оружейник Гуго, повариха Марта, называвшая его «мальчиком», хотя ему давно исполнилось двадцать два года.

Сегодня во дворе было непривычно тихо. Даже собаки не лаяли.

У коновязи стояли четыре незнакомых коня — рослые, дорогие, хорошо откормленные. На их попонах красовался герб графа Тулузского: золотой окситанский крест на алом поле.

— Значит, гонец не ошибся, — тихо сказал Арно.

Навстречу им уже спешил управляющий замка Пьер.

Невысокий, плотный человек с редеющими волосами всегда сохранял спокойствие. Но сейчас он заметно нервничал.

— Слава Богу, вы приехали.

— Где гости? — спросил Арно.

— В большом зале. Ждут только вас.

— Хозяин?

— Уже там.

Арно коротко кивнул.

— Раймон, идешь со мной.

— И я тоже? — удивился молодой рыцарь.

— Если тебя вызывают вместе со мной, значит, причина есть.

Они вошли в главный зал.

В камине потрескивали поленья, хотя день был теплым. На длинном дубовом столе лежали свитки, дорожные карты и кубки с недопитым вином.

Во главе стола сидел сеньор Мирпуа — Эмерик де Мирпуа, двоюродный дядя Раймона. Мужчина лет пятидесяти, с густой седой бородой и тяжелым взглядом человека, привыкшего отвечать за других. Напротив него расположились двое незнакомцев.

Один был рыцарем. Высокий, широкоплечий, в кольчуге, которую даже не снял с дороги. Второй носил длинное темное одеяние писца или нотариуса. Именно он первым поднялся.

— Мессир Арно де Кабаре?

— Да.

— И мессир Раймон де Мирпуа?

— Да.

Писец поклонился.

— Я Гильом де Фуа, секретарь графской канцелярии.

Он достал из кожаного футляра свернутый пергамент. Большая красная восковая печать с окситанским крестом оставалась нетронутой.

— Это письмо предназначено лично вам, мессир Арно.

Старик взял свиток. Печать хрустнула под его пальцами. Он молча прочитал несколько строк. Потом прочитал еще раз. Лицо его не изменилось. Лишь глаза стали холоднее.

— От кого письмо? — спросил Эмерик.

Арно поднял взгляд.

— От самого графа Раймунда.

В зале стало совсем тихо. Даже огонь словно перестал потрескивать. Раймон внимательно наблюдал за наставником. За двадцать лет знакомства он почти никогда не видел, чтобы Арно удивлялся. Сейчас удивление было. Совсем небольшое. Но было.

— Что случилось? — спросил Эмерик.

Арно передал ему письмо. Сеньор Мирпуа читал медленно, шевеля губами. Потом нахмурился.

— Любопытно...

Он положил пергамент на стол.

— Граф просит тебя прибыть в Тулузу. Как можно скорее. И взять с собой Раймона. Юноша не выдержал.

— Меня? Но зачем?

Никто не ответил.

Писец Гильом заговорил осторожно:

— Причину знает только граф. Мне велено было лишь доставить письмо и сопровождать вас.

— Когда мы должны выехать?

— Желательно завтра на рассвете.

Арно подошел к узкому окну. Некоторое время смотрел на двор. Потом спросил:

— Кто еще получил такие письма?

Писец едва заметно улыбнулся.

— Значит, вы тоже обратили внимание.

— Ответьте.

— Несколько человек.

— Кто именно?

— Мне запрещено называть имена.

Арно кивнул.

— Этого достаточно.

После короткой паузы он неожиданно произнес:

— Значит, граф собирает не войско. Он собирает людей.

Писец промолчал. Но его молчание оказалось красноречивее любых слов.

...

После ухода гостей Арно долго стоял во дворе. Раймон подошел ближе.

— Вы что-то поняли?

— Пока нет.

— Тогда почему так обеспокоены?

Старик поднял с земли небольшую веточку и переломил ее.

— Запомни одну вещь. Если правитель вызывает сразу нескольких людей, не объясняя причины, значит, произошло нечто такое, о чем пока нельзя говорить вслух.

— Война?

— Не обязательно.

— Заговор?

Арно пожал плечами.

— Может быть.

— Тогда почему брать меня?

Старик посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что кто-то уже обратил на тебя внимание.

Раймон невольно рассмеялся.

— На меня?

— Ты слишком хороший фехтовальщик для своего возраста. Слишком образован.

Слишком любознателен. И слишком часто задаешь вопросы.

— Разве это плохо?

— Иногда опаснее всего именно те люди, которые задают правильные вопросы.

...

Вечером, когда солнце уже касалось дальних холмов, Раймон отправился в конюшню проведать Бельфора.

Конь тихо фыркнул, узнав хозяина. Юноша погладил его по шее.

— Похоже, друг мой, завтра нас ждет Тулуза.

Он не заметил человека, стоявшего в тени соседнего стойла. Лишь когда раздался негромкий голос, Раймон резко обернулся.

— Хороший конь.

Перед ним стоял тот самый рыцарь, сопровождавший графского секретаря. Высокий.

Лет сорока. Лицо пересекал старый шрам.

— Благодарю, мессир.

— Ты Раймон?

— Да.

Незнакомец подошел ближе. Внимательно посмотрел на молодого рыцаря. Так внимательно, словно пытался запомнить каждую черту лица.

— Арно многому тебя научил?

— Я надеюсь.

Рыцарь неожиданно спросил:

— Сколько раз ты побеждал своего наставника?

Раймон улыбнулся.

— Ни разу.

— Хороший ответ.

Мужчина тоже улыбнулся.

— Значит, Арно еще жив.

Несколько мгновений они молчали. Потом незнакомец сказал совсем тихо:

— Береги его. Такие люди рождаются редко.

Он развернулся и ушел. Раймон смотрел ему вслед, пока тот не растворился в вечерних сумерках. Он еще не знал имени этого человека. Но судьба сведет их вновь.

И однажды им предстоит стоять друг против друга — с обнаженными мечами, по разные стороны великой войны.

Глава IV

Дорога в Тулузу

«Есть дороги, с которых путник возвращается домой. Есть дороги, после которых дом уже никогда не будет прежним.»

Из «Песен Бернара о погибшем Лангедоке».

Ночь прошла беспокойно.

Раймон долго не мог уснуть. За узким окном его комнаты шумел весенний ветер, где-то во дворе лениво переговаривались дозорные, из конюшни доносилось негромкое ржание лошадей.

О н лежал, глядя в потолочные балки. Почему граф вызвал именно его? Почему вместе с Арно? И кто был тот молчаливый рыцарь со шрамом?

Вопросы кружились в голове, не давая покоя. Наконец сон все же пришел. Но ненадолго.

...

Еще до рассвета кто-то трижды постучал в дверь.

— Вставай.

Арно.

— Уже?

— Солнце не станет ждать, пока ты выспишься.

Через четверть часа они уже были во дворе. Слуги крепили последние ремни на вьючных лошадях. Кузнец Жиль проверял подковы. Повариха Марта, как всегда, ворчала:

— Нельзя отправляться в путь натощак.

Она сунула Раймону в руки теплую лепешку, кусок овечьего сыра и завернутую в ткань копченую ветчину.

— Спасибо, Марта.

— Не спасибо говори. Вернись живым.

Она произнесла это буднично. Но почему-то именно эти слова надолго остались в памяти Раймона.

...

Отряд был небольшим. Арно. Раймон. Графский секретарь Гильом. Рыцарь со шрамом. Шестеро вооруженных сержантов. И двое оруженосцев. Всего двенадцать человек.

Небольшая компания для неспокойных дорог. Но достаточно опытная, чтобы не бояться разбойников.

Они покинули Мирпуа, когда над горизонтом только начинала разливаться розовая полоска рассвета. Некоторое время ехали молча. Дорога вилась между виноградниками. Потом уходила в густые дубовые леса. Наконец впереди показались первые фермы. Крестьяне уже работали в полях. Кто-то махал всадникам рукой. Кто-то снимал шапку перед Арно. Старика здесь знали почти все.