Пламя Лангедока. Книга II. Когда горит Безье

Пламя Лангедока.

Книга II

Когда горит Безье

«Ибо придет время, когда брат восстанет на брата, и каждый будет уверен, что служит Господу.»

Пролог

1209 год

Зима в Пикардии всегда казалась бесконечной.

Снег лежал на крышах Бове, на стенах старого собора, на голых виноградниках, укрывая землю белым покрывалом, словно Господь хотел скрыть от людей все следы прежних грехов. Только колокольный звон легко проникал сквозь холодный воздух, собирая жителей на утреннюю мессу.

Готье де Бове долго стоял на коленях.

Пальцы сжимали деревянный крест так сильно, что костяшки побелели.

Перед глазами вновь возникал тот же сон. Горящий дом. Крики женщины.

Мальчик, выбежавший из огня. И его собственный удар мечом.

Он никогда не рассказывал никому, что произошло тогда на самом деле.

Священник сказал лишь одно:

— Господь прощает каждого, кто искренне раскаивается.

Но годы проходили. А лица погибших не исчезали.

Когда после мессы архидиакон зачитал буллу папы Иннокентия III, в храме наступила тишина.

Святой отец объявлял крестовый поход против еретиков Лангедока.

Каждому, кто примет крест и отправится освобождать земли, обещалось полное отпущение грехов.

Эти слова ударили сильнее любого колокола. Полное отпущение.

Готье медленно поднял голову. Неужели Господь наконец открыл ему дорогу?

После службы площадь перед собором быстро заполнилась людьми.

Проповедники говорили громко, почти выкрикивая каждое слово.

Они рассказывали о земле, где отвергли истинную Церковь. О людях, поклоняющихся дьяволу. О священниках, которых еретики якобы сжигали заживо.

Толпа слушала, не перебивая.

Каждый рассказ становился страшнее предыдущего.

— Господь зовет вас! — гремел голос монаха. — Кто наденет крест, тот очистит свою душу!

Люди плакали. Некоторые падали на колени. Другие уже нашивали красные кресты на плащи.

Готье стоял неподвижно. Он не слышал последних слов проповеди.

Перед ним снова стоял мальчик из его сна.

Если Господь действительно дает человеку второй шанс…

…может ли рыцарь отказаться?

К вечеру решение было принято.

В оружейной отец молча наблюдал, как сын проверяет кольчугу. Старик давно понял.

— Значит, ты уходишь.

— Да.

— Ради славы?

— Нет.

— Ради земель?

— Нет.

— Тогда ради чего?

Готье долго молчал. Потом тихо ответил:

— Чтобы Господь однажды перестал показывать мне лица мертвых.

Отец подошел ближе. Он застегнул на сыне старый ремень с мечом, тем самым, который когда-то носил сам.

— Помни только одно.

Готье поднял глаза.

— Никогда не позволяй человеку убедить тебя, что Господь радуется чужой смерти.

Эти слова показались странными. Ведь все вокруг говорили совсем другое.

Через несколько дней Готье покидал Бове вместе с десятками других рыцарей.

На его белом плаще уже был вышит алый крест.

У городских ворот он обернулся.

Башни собора медленно исчезали в зимней дымке.

Он не знал, что видит родной город таким спокойным в последний раз.

Впереди лежала дорога длиной почти тысячу километров. Дорога, которая приведет его к стенам Безье. И к человеку, которого он однажды уже встретил на рыцарском турнире.

Раймон тоже запомнил тот поединок. Но тогда они сражались ради чести.

Теперь им предстояло встретиться там, где честь уже почти ничего не значила.

Глава I

Под знаком креста

«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною».

— Евангелие от Матфея, 16:24

Колокола собора Святого Петра звонили с самого рассвета.

Их тяжелый гул плыл над крышами Бове, заглядывал в узкие улицы, ударялся о городские стены и уходил далеко в холодные поля Пикардии. Звон был не праздничным и не погребальным. Он звучал настойчиво, почти тревожно, словно город призывали не к молитве, а к оружию.

Готье де Бове услышал его еще во дворе родового дома.

Конюх водил под уздцы молодого жеребца, показывая его шаг. На влажных камнях звенели подковы. Из открытых дверей конюшни тянуло сеном, навозом и теплым лошадиным дыханием.

— Припадает на правую переднюю, — сказал Готье.

Конюх остановил коня.

— После зимы застоялся, мессир. Через неделю пройдет.

— Если пройдет само, значит, ты не нужен.

Старик поклонился, скрывая недовольство.

Готье присел и провел ладонью по сухожилию жеребца. Припухлости не было. Животное лишь нервничало, чувствуя непривычный звон и толпу, стекавшуюся к собору.

На Готье была темно-синяя шерстяная котта, стянутая кожаным поясом. Меч он оставил в доме: на проповедь шли как на богослужение, хотя почти каждый рыцарь считал неприличным появляться без оружия даже перед алтарем.

— Господин, — позвал Мартен.

Оруженосец стоял у ворот, держа плащ. Ему едва исполнилось шестнадцать. Худой, длиннорукий, он быстро вырос за зиму, и рукава старой одежды теперь не доходили до запястий.

— Люди уже идут на площадь. Говорят, проповедник прибыл от самого папы.

— В Бове все говорят от чьего-нибудь имени.

— Но этот привез грамоты с печатью.

Готье поднялся.

— Печать еще не делает человека праведником.

Мартен замялся.

— Вы не пойдете?

— Пойду.

В доме их ожидал отец.

Рауль де Бове сидел у очага в высоком кресле. Огонь почти погас, хотя утро было прохладным. Старик не любил тратить дрова после окончания зимы. На коленях лежал меховой плащ, а ноги были укрыты шерстяным покрывалом.

Когда-то Рауль считался одним из лучших копейщиков графства. Теперь левая рука плохо слушалась его после удара, а лицо казалось неподвижным, словно старость медленно превращала его в каменное изображение на гробнице.

— Собрался слушать, как монахи учат рыцарей воевать? — спросил он.

— Я собрался услышать, что произошло.

— Произошло убийство папского легата. Теперь из него сделают повод отправить на юг всех, кому тесно дома.

Готье взял со стола перчатки.

— Пьер де Кастельно был человеком Церкви.

— Именно поэтому его убийство стало не преступлением, а знаменем.

— Вы считаете, Рим должен промолчать?

— Рим никогда не молчит. Особенно когда может говорить чужими мечами.

Мартен опустил глаза, будто присутствовал при семейной ссоре.

Готье застегнул плащ.

— Я еще не принял решения.

— Решение уже приняли за тебя. Колокола звонят именно для этого.

Рауль посмотрел на сына.

— Сходи. Послушай. Только не путай громкий голос с истиной.

Улицы Бове были переполнены.

Ремесленники закрывали мастерские, торговцы покидали лавки. К собору шли люди из предместий: крестьяне в грубых капюшонах, женщины с детьми, монахи, нищие, купцы. Над головами покачивались копья городской стражи.

Возле хлебных рядов пахло свежеиспеченными лепешками. Торговка продавала горячий горох, разливая его деревянным черпаком. Рядом паломникам предлагали маленькие свинцовые кресты, хотя проповедь еще не началась.

— Быстро они приготовились, — заметил Готье.

— Кто? — спросил Мартен.

— Те, кто уже знает, на чем будет зарабатывать война.

Перед собором возвели деревянный помост.

Каменный храм возвышался над площадью незавершенной громадой. Строители продолжали расширять старую церковь, и рядом с резными порталами лежали блоки известняка, бревна и веревки. На лесах замерли каменщики. Даже они оставили работу ради проповеди.

На помосте стоял цистерцианский монах.

Белая ряса была подпоясана простой веревкой. Ни золота, ни драгоценных камней, ни знаков высокого сана. Только папская грамота в руках и красный крест, пришитый к плечу.

Рядом находились епископ, городской прево и несколько знатных сеньоров. Готье узнал графского наместника, двух баронов из окрестных земель и молодого Этьена де Монтрея, с которым не раз встречался на турнирах.

Этьен заметил его в толпе и протиснулся ближе.

— Я уже думал, ты испугался отпущения грехов.

— Оно тебе особенно необходимо?

— Чем больше грехов, тем выгоднее предложение.

Он улыбнулся, но Готье не ответил.

Епископ поднял руку.

Толпа затихала медленно. Последними замолчали торговцы у края площади.

Цистерцианец развернул грамоту.

— Братья и сестры во Христе! — начал он. — В землях, некогда освященных истинной верой, подняла голову древняя змея.

Голос у него оказался сильным. Он говорил без крика, но слова достигали дальних рядов.

— Люди, именующие себя совершенными, отвергают таинства, порочат священство, отказываются почитать крест Господень. Они называют мир творением зла, брак — грехом, а плоть — темницей. И многие властители юга не только терпят их, но дают им защиту.

По толпе прошел ропот.

Большинство собравшихся никогда не видели ни одного катара. Но слово «еретик» было знакомо каждому. Оно означало человека, отвернувшегося не только от Церкви, но и от правильного устройства мира.

Монах поднял грамоту.

— Святейший отец Иннокентий, преемник апостола Петра, призывает верных выступить на защиту Церкви. Всем, кто примет крест и исполнит обет, будет даровано отпущение грехов, подобное тому, которое получают паломники, идущие ко Гробу Господню.

Тишина стала глубже.

Готье почувствовал, как Мартен рядом перестал дышать.

— Дорога на юг короче пути в Иерусалим, — продолжал проповедник, — но служение не менее свято. Враг находится не за морем. Он поселился среди христиан, говорит на их языке, скрывается за их стенами и принимает их хлеб.

— А земли? — крикнул кто-то из толпы.

Несколько человек засмеялись.

Монах повернул голову.

— Земли тех, кто будет признан еретиком или покровителем ереси, могут быть переданы верным католикам, если так решит Церковь и законный суд.

Смех сразу прекратился.

Готье увидел, как Этьен приподнял бровь.

— Вот теперь его услышали по-настоящему, — прошептал он.

Проповедник говорил о смерти Пьера де Кастельно. О легате, убитом на берегу Роны. Об оскорблении, нанесенном всему христианскому миру. Имя графа Раймунда Тулузского не прозвучало как имя убийцы, но каждое слово подталкивало к этому выводу.

Готье вспомнил турнир несколькими годами раньше.

Пыльное поле, окруженное цветными шатрами. Раскаленный шлем. Треск копья. Южного рыцаря, которого толпа встречала насмешками из-за мягкого выговора и яркой одежды.

Раймунд мог добить поверженного соперника и взять его коня. Вместо этого спешился, помог раненому подняться и велел своему лекарю перевязать ему плечо.

Тогда Готье впервые услышал, что южане слишком вежливы, слишком богаты и слишком терпимы к еретикам.

Теперь эти слова соединились в одно обвинение.

Проповедь закончилась молитвой.

На помост вынесли корзину с красными крестами из шерстяной ткани.

Первым поднялся графский наместник. Он преклонил колено, принес обет и позволил пришить крест к плащу. За ним пошли бароны, рыцари, сержанты и горожане.

Толпа качнулась вперед.

Некоторые плакали. Другие громко обещали исправить жизнь. Один мясник поднял руки и поклялся больше не обвешивать покупателей, если Господь вернет его домой.

Этьен коснулся плеча Готье.

— Идем.

— Ты уже решил?

— А что мне делать здесь? Старший брат получит землю. Младший — место в капитуле. Мне останутся турниры, долги и надежда жениться на богатой вдове.

— Значит, ты идешь ради земли?

— Я иду ради того, что Господь сочтет достойным мне дать.

— Удобный ответ.

— Зато честный.

Этьен направился к помосту.

Мартен смотрел на Готье.

— Вы примете крест?

— Не знаю.

— А если все пойдут?

— Господь не считает людей головами.

Но площадь словно стягивалась вокруг него. Колокола снова зазвонили. Над толпой поднимались красные кресты. Женщины целовали мужей, матери благословляли сыновей.

Готье думал о своем отце.

О Пьере де Кастельно, лежавшем на берегу реки.

О южном рыцаре, который помог поверженному врагу.

О грехах, которые никто не мог снять с себя одним решением.

И все же, когда перед ним освободилось место, он шагнул вперед.

Монах положил ладонь ему на голову.

— Назови свое имя.

— Готье де Бове.

— Принимаешь ли ты крест добровольно?

Готье услышал звон колоколов, шум толпы и собственное дыхание.

— Принимаю.

Красный крест пришили к его синему плащу четырьмя крупными стежками.

Ткань была грубой. Один угол лег неровно.

Но, поднявшись, Готье почувствовал, будто изменилось не одеяние, а сам воздух вокруг него.

Люди расступались, пропуская крестоносца.

Некоторые касались его плаща. Старуха поцеловала край ткани и попросила помолиться за умершего сына. Мальчик протянул деревянный меч и спросил, много ли еретиков он убьет.

Готье не нашел ответа.

Домой он вернулся после полудня.

Рауль сидел там же, у погасшего очага.

Его взгляд сразу остановился на кресте.

— Значит, колокола победили.

— Я принес обет.

— Обеты приносят Господу. Но исполняют их люди, которые всегда объясняют, кого нужно убить.

Готье снял перчатки.

— Вы учили меня служить Церкви.

— Я учил тебя не лгать, не бить безоружного и защищать тех, кто слабее. Иногда Церковь требует того же. Иногда — нет.

— Вы хотите, чтобы я нарушил обет?

Рауль долго смотрел на сына.

— Нет. Нарушенный обет разрушает человека изнутри. Ты пойдешь.

Он с трудом поднялся.

Готье хотел помочь, но отец остановил его жестом.

Рауль подошел к сундуку и достал меч в потертых ножнах.

— Я носил его в Святой земле. Сталь дамасская, рукоять меняли в Акре.

Готье принял оружие.

— Вы никогда не разрешали мне даже брать его.

— Потому что до сегодняшнего дня у тебя был свой меч.

— А теперь?

— Теперь тебе нужен тот, который помнит, что священная война остается войной.

Рауль положил ладонь на плечо сына.

— Запомни одно, Готье. Никогда не позволяй человеку, даже если он стоит у алтаря, убедить тебя, будто Господу приятна чужая смерть.

Во дворе снова ударили колокола.

На улицах Бове продолжали раздавать красные кресты.

К вечеру их пришивали к плащам, коттам, дорожным сумам. Горожане запасали хлеб и солонину. Кузнецы принимали заказы на наконечники копий и кольчужные кольца. Купцы повышали цены на коней.

А в доме Рауля де Бове отец и сын стояли друг против друга, понимая, что прежняя жизнь уже закончилась.

До Лангедока было много недель пути.

Но война вошла в их дом в тот самый миг, когда красная ткань коснулась синего плаща.

Глава II

Последняя надежда

«Когда отнимется надежда человеческая, тогда испытывается крепость сердца».

— Из поучений святого Августина

В Тулузе цвели миндальные деревья.

Белые лепестки кружились над садами, оседали на красной черепице и плыли по мутной воде Гаронны. С юга тянуло теплым ветром, пахнущим влажной землей, дымом очагов и молодыми виноградными лозами. На рынках торговались из-за шафрана и сукна, лодочники перекликались у пристаней, а на площади возле церкви Сен-Сернен играли двое странствующих музыкантов.

Город жил так, словно за его стенами не собирали войско.

Эсклармонда въехала в Тулузу через северные ворота перед полуднем. Ее сопровождали Арно и шестеро всадников из Фуа. Кони тяжело переставляли ноги после долгой дороги, плащи путников покрылись пылью, а лица потемнели от солнца и бессонных ночей.

У ворот было тесно.

В город тянулись повозки с зерном, винными бочками и кожами. Стражники проверяли тюки, но делали это без обычной строгости. Один из них узнал Эсклармонду и поспешно поклонился.

— Госпожа, граф ожидает вас.

— Давно?

Стражник замялся.

— С тех пор как пришло известие из Рима.

Эсклармонда ничего не ответила.

Дорога к дворцу шла через кварталы ремесленников. В открытых мастерских стучали молотки, скрипели ткацкие станки. Красильщики развешивали над улицами длинные полотнища — синие, желтые, темно-красные. В тесных переулках пахло шерстью, горячим воском, чесноком и дубильной корой.

На одном перекрестке проповедовал монах.

Он стоял на перевернутой бочке, подняв над головой деревянный крест.

— Господь посылает испытание тем, кто укрывает врагов Его! — кричал он. — Покайтесь, пока не поздно!

Вокруг собралась толпа.

Одни слушали, другие спорили. Молодой сапожник выкрикнул, что Тулуза не нуждается в северных наставниках. Женщина потянула его за рукав, уговаривая замолчать.

Арно подъехал ближе к Эсклармонде.

— Еще месяц назад его забросали бы гнилыми яблоками.

— Теперь люди боятся бросить первое.

— Вы думаете, они верят ему?

— Они верят в опасность. Пока этого достаточно.

У дворца их встретил сенешаль.

Он был одет в темную шерстяную котту без украшений. На лице лежала такая усталость, словно он несколько суток не покидал зала совета.

— Граф в малой палате, — сказал он. — С ним епископ и представители городских консулов.

— Значит, он хочет услышать меня при свидетелях.

— Или не хочет оставаться с вами наедине.

Арно усмехнулся, но Эсклармонда лишь сняла дорожные перчатки.

В малой палате было душно.

Окна оставались закрытыми, хотя день выдался теплым. На столе горели свечи. Между подсвечниками лежали письма, свитки и восковые таблички. У стены стоял сундук с печатями.

Раймунд VI сидел во главе стола.

Эсклармонда не видела его несколько месяцев и сразу заметила перемену. Граф похудел. Седины в волосах стало больше, а лицо приобрело землистый оттенок. На нем была простая темно-коричневая котта, поверх которой он носил короткий плащ с золотой застежкой.

Рядом сидел епископ Тулузы Фульк — бывший трубадур, ставший одним из самых непримиримых противников ереси. Его узкое лицо оставалось неподвижным, а пальцы перебирали серебряный крест на груди.

У дальней стороны стола расположились трое консулов.

— Вы прибыли быстро, — сказал Раймунд.

— Я выехала сразу после вашего письма.

— Тогда вы уже знаете.

— Знаю, что Иннокентий призвал северных баронов принять крест.

Фульк поднял глаза.

— Святейший отец призвал их защитить Церковь.

Эсклармонда сняла плащ и передала его слуге.

— Защита обычно начинается после нападения.

— Пьер де Кастельно убит.

— Убийца не найден.

— Его покровители известны.

В комнате стало тише.

Раймунд медленно повернулся к епископу.

— Вы снова хотите произнести мое имя?

— Я хочу напомнить, что легат был убит после встречи с вами.

— И это делает меня убийцей?

— Это делает вас человеком, чьи слуги слишком часто поступают так, как выгодно их господину.

Граф положил ладонь на стол.

— Осторожнее, монсеньор.

— Осторожность и привела нас к нынешнему положению.

Эсклармонда посмотрела на письма.

— Что требует Рим?

Раймунд протянул ей пергамент.

— Пока не требует. Обвиняет.

Она прочла несколько строк.

В письме говорилось о покаянии, очищении земель, изгнании еретиков и содействии тем, кто выступит под знаком креста. Имя графа Тулузского упоминалось так, словно приговор уже вынесли, но еще не объявили.

— Это не письмо, — сказала Эсклармонда. — Это дверь, оставленная приоткрытой.

— Для чего? — спросил один из консулов.

— Чтобы граф вошел в нее на коленях.

Фульк нахмурился.

— Покаяние не унижает христианина.

— Публичное унижение владетеля ослабляет его власть.

— Возможно, эту власть давно следовало ослабить.

Раймунд резко поднялся.

Кресло отодвинулось с тяжелым скрежетом.

— Вы находитесь в моем доме.

— И служу Церкви, которая выше любого дома.

Один из консулов кашлянул, пытаясь скрыть тревогу.

Эсклармонда положила письмо на стол.

— Ссора между вами — именно то, чего ждут легаты.

Оба повернулись к ней.

— Пока Тулуза спорит с собственным епископом, — продолжила она, — северяне собирают людей, деньги и припасы. У них будет одна цель. У нас — десятки обид.

Раймунд снова сел.

— Что говорят в Фуа?

— Что войско придет.

— Это известно всем.

— Нет. Многие еще надеются, что проповедь останется проповедью. Что бароны примут крест, получат отпущение и разойдутся по домам. В Фуа такой надежды больше нет.

— Граф Фуа готов выступить?

— Он готов защищать свои земли.

— Только свои?

Эсклармонда промолчала.

Ответ был понятен.

Один из консулов, пожилой торговец зерном, наклонился вперед.

— Город может собрать ополчение.

— Сколько людей? — спросил Раймунд.

— Три тысячи.

Другой консул покачал головой.

— Три тысячи имен. Вооруженных будет меньше половины.

— Мы выдадим копья.

— Копье не делает ткача солдатом.

Фульк произнес:

— Солдаты не понадобятся, если граф исполнит требования Церкви.

Эсклармонда повернулась к нему.

— Вы верите, что армия остановится?

— Если ересь будет искоренена.

— Как быстро?

— Истина не измеряется днями.

— А войско измеряет. Днями пути, мешками зерна и сроком вассальной службы.

Епископ хотел ответить, но Раймунд поднял руку.

— Довольно.

Он подошел к окну и распахнул ставни.

В комнату ворвался солнечный свет. С площади донеслись голоса торговцев и звон кузнечного молота.

— Я посылал людей в Рим, — сказал граф. — Я принимал легатов. Я обещал преследовать еретиков. Я отлучал тех, кого мне называли. И все равно меня обвиняют.

— Потому что вы обещали больше, чем исполняли, — произнес Фульк.

— Потому что от меня требуют сделать врагами половину моих вассалов!

— Если половина ваших вассалов отвернулась от Церкви…

— Они не все еретики.

— Они защищают их.

Раймунд обернулся.

— Потому что на юге человек сначала видит соседа, а потом спрашивает, как тот молится.

Фульк побледнел.

— В этом и заключается ваша вина.

Епископ поднялся и покинул палату.

Когда дверь закрылась, один из консулов тихо перекрестился.

Раймунд смотрел ему вслед.

— Он когда-то писал песни о любви.

— Теперь он пишет обвинения, — сказала Эсклармонда.

— И делает это лучше.

Граф вернулся к столу.

— У нас есть союзники?

— Есть люди, которые обещают стать союзниками, если кто-нибудь другой выступит первым.

— Транкавель?

— Ждет вашего решения.

— Комменж?

— Считает, что войско повернет к Тулузе.

— Педро Арагонский?

Эсклармонда задержала ответ.

— Это наша последняя надежда.

Раймунд усмехнулся без радости.

— Король, занятый войной с маврами и своими баронами?

— Он сюзерен Транкавелей в части их владений. Его сестра была вашей женой. Его влияние на юге достаточно велико, чтобы легаты вынуждены были его выслушать.

— Выслушать — не значит остановиться.

— Но если Педро потребует суда до начала войны, Рим не сможет сразу отказать.

— Сможет.

— Тогда хотя бы станет ясно, что целью является не ересь.

Один из консулов спросил:

— А что же тогда является целью?

Эсклармонда посмотрела на карту, разложенную на столе.

— Земля.

Никто не возразил.

Раймунд провел пальцем вдоль границы своих владений.

— Кто поедет к Педро?

— Я.

Граф поднял голову.

— Нет.

— Почему?

— Потому что дорога через Фуа небезопасна. Потому что вы уже слишком заметны. И потому что король не станет обсуждать войну с женщиной.

— Он станет обсуждать войну с послом, у которого будет ваша печать.

— Вы слишком уверены.

— Нет. Просто остальные слишком боятся получить отказ.

Раймунд отвернулся.

— Педро может задержать вас при дворе.

— Может.

— Может отправить обратно без ответа.

— Может.

— Может сообщить легатам о наших переговорах.

— Тогда мы ничего не потеряем. Они и без того считают нас виновными.

Граф долго молчал.

С площади донесся смех. Где-то внизу играла виола.

— Когда вы готовы выехать? — спросил он.

— Завтра.

— Вам нужны люди.

— Арно и десять всадников. Не больше. Большой отряд привлечет внимание.

— И письмо.

— Не просьба о милости.

— А что?

Эсклармонда подошла к окну.

За крышами Тулузы поднимались башни Сен-Сернена. Дальше лежали поля, дороги и владения, где каждый замок надеялся переждать чужую беду.