Пламя Лангедока. Книга II Когда горит Безье

Раймунд открыл сундук и достал большую печать.

Красный воск лежал рядом в небольшом сосуде.

— Вы думаете, Педро поверит?

— Он поверит не словам. Он поверит страху потерять свое.

Граф нагрел воск над свечой.

— Значит, надежда у нас все-таки есть.

— Есть.

— Последняя?

Эсклармонда посмотрела на его руки.

Они дрожали, когда он прижимал печать к воску.

— Последняя из тех, что еще не требуют крови.

К вечеру дворец пришел в движение.

Писцы готовили грамоты. Слуги укладывали в дорожные сундуки одежду, серебро для расходов и подарки арагонскому двору. В конюшне проверяли седла, меняли подковы, сушили подседельные попоны.

Арно нашел Эсклармонду в галерее.

Она стояла у каменного парапета и смотрела на город.

— Люди готовы, — сказал он. — Выедем до рассвета.

— Хорошо.

— Вы верите, что король поможет?

— Нет.

Арно удивился.

— Тогда зачем ехать?

— Потому что надежда не обязана быть правдой. Иногда она нужна лишь затем, чтобы человек сделал еще один шаг.

Внизу зажигали первые светильники.

Тулуза медленно погружалась в сумерки. Городские ворота закрывались. На стенах сменялась стража. В домах накрывали столы, наливали вино и благодарили Господа за мирный день.

На севере уже пришивали красные кресты.

На юге еще писали письма.

И между войной и Лангедоком оставалась только надежда на то, что один король решится сказать Риму: довольно.

Глава III

След на берегу Роны

«У каждого преступления есть убийца. У великих войн — ещё и писец, который переписывает показания.»

Из хроники Лангедока.

Перед рассветом Раймон де Мирпуа вновь стоял на берегу Роны.

Прошло уже несколько месяцев после гибели папского легата Пьера де Кастельно, но именно сюда снова и снова возвращались его мысли. Война уже охватила Лангедок, армии двигались к новым крепостям, но Раймон всё сильнее убеждался: настоящая битва началась именно здесь — на этом тихом речном берегу.

Вода текла спокойно, словно не помнила крови, пролитой в январский вечер.

Рядом стояла старая ива. Корни глубоко уходили в берег, а над водой склонялись длинные ветви. Именно отсюда, по словам первых свидетелей, убийца вскочил в седло и исчез среди виноградников.

Раймон медленно прошёл несколько шагов.

В памяти всплывали строки официального расследования.

«Неизвестный рыцарь приблизился к легату после переправы...»

«Нанёс единственный удар копьём...»

«Скрылся на юг...»

Слишком кратко.

Слишком аккуратно.

Настоящие преступления редко укладывались в несколько безупречных строк.

— Всё осталось почти таким же, — произнёс за его спиной Гильом.

Раймон не обернулся.

— Кроме памяти людей.

Сенешаль подошёл ближе.

— Нашёл что-нибудь?

— Пока только вопросы.

Он достал из дорожной сумки три свитка.

Все были заверены одинаковыми печатями.

Первый — первоначальные показания рыбаков, записанные местным настоятелем через несколько часов после убийства.

Второй — копия допросов, отправленная в Тулузу.

Третий — официальный вариант, позднее представленный папским следователям.

Раймон разложил документы прямо на большом плоском камне.

— Посмотри.

Гильом наклонился.

— Здесь говорится, что убийца был один.

— Во всех трёх.

— Что тебя смущает?

— Не это.

Раймон показал первую запись.

— Здесь сказано: «За всадником следовал ещё один человек в тёмном плаще».

Он развернул второй свиток.

— Здесь уже написано: «Показалось, будто за всадником двигалась тень».

Третий документ.

— А здесь эта строка исчезла совсем.

Гильом нахмурился.

— Переписчик ошибся?

— Один раз — возможно.

— Два?

— Уже странно.

— Три?

— Тогда это становится работой.

Он перевёл взгляд на следующую строку.

— Смотри дальше.

В первом допросе рыбак уверял, что убийца ожидал легата задолго до переправы.

Во втором говорилось лишь, что тот появился внезапно.

В третьем не осталось даже этого.

Получалось, будто преступник возник из пустоты.

— Кто составлял окончательный текст? — спросил Гильом.

— Папские писцы.

— Значит...

— Кто-то очень тщательно убирал всё, что говорило о подготовке.

Гильом долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Ты думаешь, это уже тогда началось?

— Нет.

Раймон поднял глаза на реку.

— Тогда это уже заканчивалось.

Сенешаль удивлённо посмотрел на него.

— Объясни.

— Если убийство готовили заранее, значит, ещё раньше кто-то решил, что легат должен умереть именно здесь, именно в этот день и именно так.

— Почему здесь?

— Потому что после переправы его сопровождение растягивалось. Берег высокий. Дорога узкая. Лучшего места не найти.

Гильом задумчиво осмотрел местность.

Действительно.

Несколько деревьев.

Небольшой изгиб дороги.

Крутой склон.

Убийца прекрасно знал, где ждать.

— Случайный человек не выбрал бы это место, — сказал он.

— Именно.

Раймон свернул документы.

— Но есть ещё кое-что.

Он подошёл к старому лодочнику, сидевшему возле перевёрнутой лодки.

Старик медленно поднялся.

— Господин де Мирпуа?

— Помните меня?

— Вы приезжали весной.

— Тогда вы сказали, что в тот вечер здесь были трое рыбаков.

— Были.

— Где третий?

Старик долго молчал.

— Умер.

— Когда?

— Через две недели после приезда людей легата.

— От чего?

— Сказали — лихорадка.

— Кто сказал?

— Священник.

— Вы видели тело?

— Нет.

Раймон внимательно посмотрел на него.

— Тогда откуда знаете, что он умер?

Старик опустил голову.

— Так говорили.

— Где его похоронили?

— Не знаю.

— Семья?

— Не осталось.

— Имя помните?

— Бернар.

— Фамилия?

— Никто не называл.

— Где он жил?

Старик указал на разрушенную хижину у самой воды.

Они подошли.

Дверь висела на одной петле.

Внутри было пусто.

Но Раймон сразу заметил, что пустота слишком аккуратна.

Ни посуды.

Ни инструментов.

Ни одежды.

Даже очаг тщательно вычищен.

— Здесь кто-то был недавно, — сказал он.

Гильом присел возле золы.

— Пепел свежий.

— Сколько?

— Неделя. Не больше.

Раймон осмотрел стены.

На одной из досок осталась глубокая царапина.

Не случайная.

Четыре лепестка.

И длинная вертикальная линия.

Словно кто-то начал вырезать цветок.

И не закончил.

Он осторожно провёл пальцами по дереву.

— Лилия...

— Что?

— Почти такая же.

— Какая?

— Какая была на печати Мартена.

Гильом подошёл ближе.

— Совпадение?

— Возможно.

Раймон достал нож.

Аккуратно снял тонкую щепку со стены.

— Заберу.

— Думаешь, пригодится?

— Всё начинает повторяться.

Они вышли наружу.

На берегу их ожидал местный священник.

Невысокий человек с усталым лицом.

— Мир вам.

— И вам, отец.

Священник поклонился.

— Вы снова расспрашиваете об убийстве.

— Да.

— Поздно.

— Для чего?

— Для правды.

— Почему?

— Потому что она уже никому не нужна.

Раймон внимательно посмотрел на него.

— А кому была нужна тогда?

Священник вздохнул.

— Когда приехали папские люди, они допрашивали нас три дня.

— Потом?

— Потом приехали другие.

— Какие?

Священник замолчал.

— Не знаю.

— Одежда?

— Без гербов.

— Сколько?

— Четверо.

— Что они хотели?

— Старые записи.

— Отдали?

— Нет.

— Тогда?

— Они забрали сами.

— Силой?

— Очень вежливо.

Раймон почувствовал, как внутри всё сжалось.

— После этого появились новые показания?

Священник кивнул.

— Уже переписанные.

— Кто приказал подписать?

— Человек, назвавшийся секретарём папской комиссии.

— Имя?

— Не представился.

— Как выглядел?

— Высокий. Говорил спокойно. На пальце серебряный перстень с лилией.

Гильом быстро посмотрел на Раймона.

Тот ничего не сказал.

Священник продолжил:

— Он объяснил, что некоторые слова свидетелей могли вызвать ненужные сомнения.

— Какие именно?

— Что убийца будто бы кого-то ждал.

— И?

— Что возле дороги ещё до появления легата стояли две лошади.

Раймон медленно поднял голову.

— Две?

— Так говорил Бернар.

— Тот самый рыбак?

— Да.

— Почему этого нет в протоколе?

— Потому что потом появилась только одна.

— Кто сказал?

— Тот человек.

— Он убедил вас?

— Нет.

— Тогда почему подписали?

Священник посмотрел на реку.

— Потому что через день Бернар исчез.

Наступила тишина.

Даже ветер словно стих.

Раймон спросил очень тихо:

— Не умер?

— Исчез.

— Но лодочник сказал...

— Людям сказали говорить, что он умер.

— Кто приказал?

— Не знаю.

— Вы искали его?

— Искал.

— Нашли?

— Только лодку.

— Где?

— Ниже по течению.

— Следы крови?

— Нет.

— Тело?

— Нет.

Раймон медленно свернул свитки.

Теперь всё складывалось иначе.

Свидетель, видевший второго всадника, исчез.

Его показания переписали.

Из документов исчезли любые намёки на заранее устроенную засаду.

Кто-то действовал быстро.

Очень быстро.

Будто заранее знал, какие именно слова придётся уничтожить.

Гильом нарушил молчание.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Тогда скажи.

Раймон долго смотрел на спокойную воду Роны.

— Если свидетелей начали исправлять уже в первые дни...

Он сделал паузу.

— ...значит, убийцу пытались не найти.

— А что?

— Сохранить нужную версию событий.

Священник перекрестился.

— Господь свидетель, я говорил именно так.

Раймон покачал головой.

— Нет, отец.

— Что?

— Господь был свидетелем.

Он посмотрел на три свитка.

— А люди сделали всё, чтобы никто больше им не стал.

Гильом медленно произнёс:

— Значит... смерть Пьера де Кастельно была не случайным убийством.

Раймон ответил не сразу.

Он ещё раз посмотрел на берег, где когда-то лежал смертельно раненный легат.

— Нет.

Его голос прозвучал почти шёпотом.

— Это была заранее подготовленная политическая провокация.

И если так, то крестовый поход начался не после убийства.

Он начался задолго до того дня, когда копьё пронзило Пьера де Кастельно на берегу Роны.

Глава IV

Старые враги

«Благоразумный скрывает знание, а сердце глупых высказывает глупость».

— Книга Притчей Соломоновых, 12:23

Рассвет едва коснулся башен Мирпуа, когда Раймон уже был в седле.

Город просыпался медленно. На площади открывались лавки, женщины несли к колодцу пустые ведра, кузнец разводил горн. Все выглядело так же, как вчера и год назад, но за привычной жизнью чувствовалось новое, едва различимое напряжение.

Люди стали чаще говорить вполголоса.

Они уже не обсуждали будущий урожай или цену шерсти. Их разговоры обрывались на словах «легат», «Рим», «крест», «северяне».

Раймон остановил коня возле городской стены.

Каменщики укрепляли старую кладку. Никто не отдавал приказ превращать Мирпуа в крепость, но каждый понимал, что время мирной беспечности прошло.

— Это лишнее, — сказал один из мастеров, заметив Раймона. — Если придут настоящие войска, эта стена долго не продержится.

— Тогда зачем работать?

Старик пожал плечами.

— Когда человек знает, что буря близко, он хотя бы закрывает ставни.

Ответ показался Раймону мудрее многих речей, которые он слышал за последний месяц.

Он уже собирался возвращаться домой, когда на дороге показался всадник.

Лошадь была покрыта пеной.

Гонец почти не слез с седла.

— Раймон де Мирпуа?

— Я.

— От графа Фуа.

Он протянул небольшую кожаную трубку с печатью.

Раймон сломал воск.

Всего несколько строк.

«Прибыть немедленно. Вопрос касается будущего Лангедока.»

Подпись Раймунда-Роже была короткой и твердой.

Раймон не стал задавать вопросов.

Через четверть часа он уже покидал Мирпуа.

...

Дорога к Фуа казалась знакомой, но сегодня каждый поворот напоминал ему другую дорогу.

Берег Роны.

Темная ночь.

Лошади, внезапно вставшие поперек тропы.

Люди в черных дорожных плащах.

Они не нападали.

Не угрожали.

Просто не позволили пройти.

Тогда Раймон считал их обычными наемниками.

Позже понял, что подобная дисциплина редко встречается среди случайных людей.

Кто-то командовал ими.

Кто-то заранее знал, где окажется Пьер де Кастельно.

Именно тогда легат погиб.

С тех пор память вновь и вновь возвращала Раймона к той ночи.

Он был убежден лишь в одном.

Если бы неизвестные не задержали их хотя бы на несколько минут, все могло сложиться иначе.

К полудню над рекой выросли башни Фуа.

Замок встретил его непривычной суетой.

Во дворе точили копья.

Лучники проверяли тетивы.

Оружейники раскладывали новые кольчуги.

Это уже не были обычные запасы большого замка.

Так готовятся люди, которые перестали надеяться на мир.

У лестницы Раймона встретил Арно.

— Хорошо, что ты приехал быстро.

— Что случилось?

— Пока ничего.

— Тогда зачем такая спешка?

Арно невесело улыбнулся.

— Именно поэтому.

Они поднялись наверх.

В коридоре появилась Эсклармонда.

Она выглядела усталой.

Пыль еще лежала на ее дорожном плаще.

Но глаза оставались спокойными.

— Ты вернулась?

— Несколько часов назад.

— Из Тулузы?

Она кивнула.

— Положение хуже, чем мы думали.

— Раймунд согласился?

— Он согласился бороться.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Несколько мгновений они молчали.

За это время между ними не прозвучало ни одного лишнего слова.

Эсклармонда хорошо понимала Раймона.

Он — ее.

— Ты едешь в Арагон? — спросил он.

— Если граф подтвердит решение совета.

— Значит, надежда еще остается.

Она посмотрела в узкое окно.

— Надежда всегда остается.

Вопрос только в том, кому она нужна.

...

Совет уже собрался.

Граф Раймунд-Роже стоял возле карты.

Рядом находились кастелян, Арно и еще один человек.

Увидев его, Раймон остановился. Высокий. Темный плащ. Спокойный взгляд.

Он был старше большинства присутствующих, но держался так легко, словно привык находиться среди людей, которым доверяют государственные тайны.

Человек медленно повернулся.

И Раймон узнал его. Не лицо. Голос. И осанку.

Именно так стоял человек, который отдавал приказ на берегу Роны.

— Значит... это вы.

Незнакомец спокойно кивнул.

— Да.

В комнате стало тихо.

— Гийом де Валькур, — произнес граф.

— Имя мне известно.

Валькур посмотрел прямо на Раймона.

— Я тоже давно хотел познакомиться.

— Поздновато.

Арно едва заметно шагнул вперед. Он понимал, что сейчас достаточно одного неосторожного слова. Раймон сделал еще шаг.

— Ваши люди были на Роне.

— Были.

— Они остановили нас.

— Да.

— Из-за них погиб Пьер де Кастельно.

Валькур не отвел взгляда.

— Нет.

Это короткое слово прозвучало неожиданно спокойно.

— Они не дали нам пройти.

— Да.

— Тогда не лгите.

— Я никогда не лгу без необходимости.

Раймон почувствовал, как рука сама легла на рукоять меча. Но Валькур даже не посмотрел вниз.

— Вы действительно считаете, — тихо сказал он, — что судьба такого человека зависела от нескольких всадников на ночной дороге?

— Я видел достаточно.

— Нет.

— Что вы хотите этим сказать?

Валькур сделал шаг к окну.

— Вы видели исполнителей.

— А кто отдавал приказ?

— Если бы я знал это тогда, многое было бы иначе.

Раймон холодно усмехнулся.

— Очень удобный ответ.

— Возможно.

— Значит, вы признаете свою вину?

Валькур долго молчал. Потом произнес:

— Я признаю собственную ошибку.

Это были совсем не те слова, которых ожидал Раймон.

— Ошибку?

— Я полагал, что смогу удержать события под контролем.

— Не удержали.

— Нет.

— Из-за этого началась война.

Валькур медленно кивнул.

— Именно это не дает мне спокойно спать.

Граф Фуа резко ударил ладонью по столу.

— Довольно.

Все повернулись к нему.

— Если вы собираетесь закончить старую ссору, можете выйти во двор и решить ее мечами.

Он сделал паузу.

— Но после этого Лангедоку станет на двух хороших людей меньше.

Раймон отпустил эфес. Валькур спокойно отошел от окна, словно ничего не произошло.

...

Совет продолжался почти два часа. На карте появились новые отметки. Валькур рассказывал коротко. Без лишних слов.

— В Шампани крест приняли уже больше рыцарей, чем ожидали.

Он переставил деревянную фигурку.

— Бургундия собирает собственный отряд.

Еще одну.

— Арно Амори объезжает монастыри.

Третью.

— Каждый день число добровольцев растет.

Кастелян нахмурился.

— Они идут за отпущением грехов?

Валькур покачал головой.

— Одни.

— А остальные?

— За землей.

В комнате снова стало тихо. Раймон впервые заметил, что Валькур говорит без ненависти.

Он говорил так, словно давно перестал удивляться человеческой природе.

Граф спросил:

— Что делает Рим?

— То, что всегда.

— Говорите яснее.

Валькур поднял взгляд.

— В Риме прекрасно понимают, что после смерти легата остановить этот поход почти невозможно.

— Почти?

— Почти.

— Значит, остается надежда?

— Надежда всегда остается.

Эсклармонда едва заметно улыбнулась.

Это были ее слова.

Валькур продолжил:

— Пока король Педро не сделал выбор.

Граф повернулся к Эсклармонде.

— Завтра утром выезжаете.

Она спокойно кивнула.

— С вами отправятся Арно...

Он посмотрел на Раймона.

— ...и Раймон де Мирпуа.

Для Раймона решение стало неожиданностью.

— Я?

— Да.

— Почему именно я?

Граф улыбнулся.

— Потому что я доверяю твоему мечу.

Валькур негромко добавил:

— А я — твоему упрямству.

Раймон ничего не ответил.

...

После совета он догнал Валькура в длинной галерее.

За узкими окнами шумела Арьеж.

— Подождите.

Валькур остановился.

— Один вопрос.

— Только один?

— Пока да.

— Спрашивайте.

Раймон некоторое время молчал.

Потом произнес:

— Кому была выгодна смерть Пьера де Кастельно?

Валькур не ответил сразу. Он подошел к окну. Долго смотрел на реку.

Наконец сказал:

— Иногда убийцу найти легче, чем человека, который больше всех выиграл от убийства.

— Вы знаете этого человека?

— Нет.

— Тогда почему говорите так уверенно?

Валькур повернулся.

В его взгляде впервые появилась усталость.

— Потому что слишком долго наблюдал за людьми, которые умеют превращать кровь в политику.

— Вы имеете в виду Рим?

Валькур выдержал паузу.

— Я имею в виду тех, кто уже решил, что война неизбежна.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Он сделал несколько шагов.

Потом остановился.

— Раймон.

Это был первый раз, когда он назвал его по имени.

— Если хочешь узнать правду...

Он посмотрел прямо ему в глаза.

— ...не начинай искать ее среди тех, кто держал нож.

И ушел.

...

Поздним вечером Раймон стоял на крепостной стене.

Внизу мерцали огни Фуа. Во дворе уже готовили лошадей для завтрашнего отъезда.

Эсклармонда отправлялась к Педро II. Он поедет рядом.

Но впервые после гибели Пьера де Кастельно Раймон думал не о предстоящем пути.

Он вспоминал слова Валькура.

«Не начинай искать правду среди тех, кто держал нож».

Если это было правдой, значит, настоящий враг находился гораздо дальше.

Не на берегу Роны. Не в Фуа. И, возможно, даже не в самом Риме.

Он поднял голову. На севере, скрытые ночной тьмой, лежали земли, где уже нашивали красные кресты на плащи.

Где-то там тысячи людей готовились идти освобождать Гроб Господень, но их путь должен был привести в Лангедок.

Раймон вдруг почувствовал, что с этой ночи его цель изменилась.

Он поедет в Арагон не только защищать Эсклармонду и выполнять поручение графа.

Он будет искать ответ на вопрос, который не давал ему покоя с того самого дня на берегу Роны.

Кому на самом деле была нужна эта война?

И пока он не найдет ответ, смерть Пьера де Кастельно не перестанет преследовать его ни днем, ни ночью.

Глава V

Путь на юг

«И услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть».

— Евангелие от Матфея, 24:6

Лион проснулся в темноте.

Над городом еще висела глубокая предрассветная синева, и только на востоке, за холмами, появилась едва различимая бледная полоса. Улицы оставались погружены в тень, но покоя в них уже не было. За закрытыми ставнями горели масляные светильники. В конюшнях били копытами встревоженные лошади. Из монастырских дворов доносились голоса, скрип ворот и сухой стук деревянных сундуков, которые слуги грузили на повозки.

Город готовился выпустить из себя армию.

У ворот Сен-Жюст теснились обозы. Тяжелые телеги, крытые промасленным полотном, стояли в несколько рядов. На одних лежали мешки с мукой и ячменем, на других были укреплены бочки с вином и солониной. Отдельные повозки везли связки копий, запасные щиты, дубовые брусья, мотки пеньковых канатов, кузнечные мехи и железные части осадных машин. Здесь же томились в клетях куры, блеяли привязанные к бортам козы, визжали поросята, предназначенные для походных кухонь.

Погонщики ругались, расталкивая сонных волов. Оруженосцы, еще не до конца проснувшиеся, бегали от конюшен к своим господам, неся шлемы, щиты и копья. Кто-то искал потерянную перчатку, кто-то спорил из-за места в колонне, кто-то уже успел опрокинуть корзину с хлебом и теперь собирал круглые темные караваи прямо из грязи.

Запахи смешивались в тяжелую, почти осязаемую массу: конский пот, навоз, дым мокрых дров, горячая каша, кожа, смазанная салом, вино, чеснок и шерсть промокших плащей.

Готье де Бове стоял во дворе дома каноника, где его отряд провел последнюю ночь перед выступлением, и наблюдал, как Мартен затягивает подпругу на его гнедом жеребце.

Юноша делал это уже в третий раз.

— Ты хочешь перетянуть его пополам? — спросил Готье.

Мартен выпрямился и поспешно убрал руки.

— Мне показалось, она ослабла, господин.

— Она не ослабла.

— Я проверял вчера вечером.

— И ночью?

Оруженосец смутился.

— Дважды.

Готье взял повод и провел ладонью по шее коня. Жеребец недовольно дернул ухом. Он чувствовал шум, тесноту, множество чужих животных и людей и потому был напряжен не меньше хозяина.

— В дороге ты быстро научишься отличать осторожность от страха, — сказал Готье.

— Я не боюсь.

— Хорошо. Значит, научишься еще быстрее.

Мартен опустил глаза, но уголки его губ дрогнули.

На юноше был короткий шерстяной кафтан, поверх которого он надел потертый кожаный жилет. За поясом висел нож, а на спине — круглый щит господина, обтянутый выкрашенной в красный цвет кожей. Собственная кольчуга Мартена пока состояла лишь из короткой рубахи, доходившей до бедер. На большее у его семьи не хватило средств.

Сам Готье уже облачился для дороги. Под длинной шерстяной коттой он носил стеганый гамбезон, а кольчугу и шлем велел погрузить на вьючную лошадь. В полном вооружении ехать целый день было бессмысленно: железо быстро натирало плечи, а солнце превращало кольчужную рубаху в раскаленную тяжесть.

На его груди, поверх темно-синего плаща, был нашит красный крест.

Готье поймал себя на том, что смотрит на него дольше обычного.

Когда он принимал крест в Бове, этот кусок ткани казался ему знаком ясности. Все сомнения должны были остаться позади. Человек либо шел служить Господу, либо оставался дома. Либо верил, либо отступал.

В Лионе все оказалось сложнее.

В соседнем дворе кто-то расхохотался. Послышался звон кувшина, упавшего на камни, и грубый голос прокричал: