Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Огни над Чёрным Логом

ОГНИ НАД ЧЁРНЫМ ЛОГОМ

ПРОЛОГ

ОГНИ, КОТОРЫЕ НЕСУТ МЁРТВЫЕ

«Ночью дорога принадлежит тому, кто знает, куда ведёт её тьма».

Из старой деревенской поговорки

Первый огонь Савелий Кузьмич увидел около полуночи.

Он возвращался домой после дальнего обхода и уже миновал старую просеку, когда лошадь вдруг замедлила шаг.

Савелий не сразу обратил на это внимание. Кобыла была немолодая, спокойная, привычная и к лесу, и к ночным поездкам. Она сама знала дорогу к сторожке не хуже хозяина и обычно шла по ней без понуканий.

Но теперь остановилась.

Савелий тронул её каблуком.

— Ну, чего стала?

Кобыла переступила с ноги на ногу, вытянула шею и тихо всхрапнула.

Старик поднял голову.

Ночь стояла необыкновенно тёплая. Такой она бывает в конце июня, когда земля даже после заката продолжает отдавать накопленное за день тепло. Воздух пах смолой, сырой травой и начинавшей цвести таволгой. Где-то далеко кричала ночная птица. Над верхушками сосен ещё сохранялась узкая полоска светлого северного неба.

Савелий прислушался.

Ничего.

— Почудилось тебе.

Он уже собирался снова тронуть поводья, когда между деревьями появился свет.

Совсем далеко.

Сначала Савелий решил, что это обычный фонарь.

Кто-нибудь из деревенских мог задержаться в лесу. Хотя делать здесь ночью было совершенно нечего. До Берестова отсюда добрых пять вёрст, дорога к станции проходила с другой стороны, а дальше начинался Чёрный лог — глубокая лесная низина, которую даже днём старались обходить.

Свет был голубоватым.

Слабым.

Он появился между двумя соснами, постоял несколько секунд и исчез.

Савелий прищурился.

Кобыла снова всхрапнула.

— Тихо.

Он положил ладонь ей на шею.

Огонь появился снова.

Теперь левее.

Савелий нахмурился.

Если человек шёл с фонарём, он должен был двигаться постепенно. Здесь же свет исчез возле одной сосны и почти сразу возник саженях в двадцати от неё.

Старик невольно перекрестился, хотя тут же рассердился на себя.

Пятьдесят лет прожил в этих местах. Тридцать с лишним ходил по лесам Вересовых. Знал здесь каждую просеку, каждый овраг, каждую заболоченную ложбину. Сколько историй наслушался за это время — про леших, утопленников, блуждающие огни, мёртвых охотников, которые будто бы ездят по ночам вдоль старых дорог.

Ни одного мертвеца так и не встретил.

Живых опасался куда больше.

Он уже хотел ехать дальше, когда рядом с первым огнём появился второй.

Савелий замер.

Оба огня горели теперь одновременно.

Один выше.

Другой почти у самой земли.

Кобыла попятилась.

— Стоять.

Савелий натянул поводья.

И тогда вспыхнул третий.

Три голубых огонька стояли среди чёрных деревьев, образуя неправильный треугольник.

Несколько мгновений ничего не происходило.

Потом верхний огонь медленно двинулся вправо.

Два остальных погасли.

Савелий почувствовал, как по спине пробежал холодок, совершенно неуместный в этой тёплой июньской ночи.

Он снял с плеча старое ружьё.

Не взвёл курок.

Просто положил поперёк седла.

— Ну, давайте, — негромко сказал он. — Показывайтесь.

Лес не ответил. Свет снова исчез. Стало темно. И почти сразу Савелий услышал звук, которого ждал. Топот. Он был едва различим.

Старик наклонил голову.

Лошади. Не одна. По меньшей мере две. Может быть, три.

Они двигались где-то внизу, за Чёрным логом.

Савелий хорошо знал местность и потому удивился ещё больше.

Там не было дороги. Вернее, когда-то была.

Старая проезжая дорога шла от Берестова через лес к мельнице, потом пересекала низину и выходила к дальним хуторам. Но мельница стояла заброшенной уже лет пятнадцать, мост через ручей сгнил, а сама дорога заросла настолько, что даже лесорубы ею не пользовались.

Однако лошади шли именно там. Топот стал отчётливее. Потом оборвался.

Савелий ждал. Минуту. Другую. Ничего.

Кобыла перестала беспокоиться.

— Вот и мне интересно, — пробормотал старик.

Он направил её к краю просеки.

До Чёрного лога оставалось меньше версты.

Проще всего было повернуть домой и утром рассказать обо всём управляющему Аркадию Львовичу Сомову.

Именно так поступил бы разумный человек. Савелий Кузьмич разумным себя считал.

Но ещё он был лесничим.

А если кто-то ночью ездил по хозяйскому лесу там, где ездить ему было не положено, Савелий предпочитал знать зачем.

Он направил кобылу вниз. Лес сразу изменился.

На просеке ещё держался слабый свет неба, здесь же стало почти совершенно темно. Сосны стояли близко друг к другу. Иногда ветви задевали Савелия по плечам.

Он ехал медленно.

Голубые огни больше не появлялись.

Минут через десять впереди показалась старая дорога.

То, что от неё осталось.

Две едва различимые колеи, заросшие травой.

Савелий остановился. Прислушался. Тишина. Он спешился. Земля здесь была мягкая после недавних дождей. Старик присел. Следы. Свежие. Через дорогу недавно прошли несколько лошадей.

Он провёл пальцами по глубокой отметине от подковы.

— Значит, не мертвецы.

Эта мысль почему-то не успокоила его.

Савелий поднялся и посмотрел в сторону Чёрного лога.

Отсюда старая дорога уходила вниз между соснами. Там было темно. Совершенно темно.

Он снова сел в седло. Ехать дальше не стал. Утром всё будет видно.

А если неизвестные появятся здесь следующей ночью, он подготовится получше.

Савелий повернул кобылу.

И тогда далеко позади вспыхнул один голубой огонь.

Старик резко обернулся.

Огонь горел там, где несколько минут назад он слышал лошадей.

Теперь Савелий увидел кое-что ещё.

На мгновение перед светом прошёл человек. Только силуэт. Высокий. В шляпе или фуражке.

Человек остановился.

Савелию показалось, что незнакомец смотрит прямо на него.

Расстояние между ними было слишком большим, чтобы видеть лицо.

Они стояли неподвижно. Старый лесничий на дороге. Неизвестный человек возле голубого огня. Потом свет погас.

Савелий выругался.

И поехал домой.

...

На рассвете он вернулся.

Теперь Чёрный лог выглядел совершенно иначе.

Солнце уже поднялось над лесом. В ветвях кричали птицы. На траве блестела роса. Где-то стучал дятел. Никакой мистики. Обычный лес.

Савелий привязал кобылу и прошёл к старой дороге.

Следы сохранились. Он насчитал четыре лошади. Все двигались со стороны мельницы.

Потом трое свернули на узкую тропу, ведущую к дальней просеке.

Четвёртый след продолжался прямо.

Савелий пошёл вдоль него. Через несколько десятков шагов остановился. Нахмурился.

Вернулся назад. Снова посмотрел. На влажной земле прекрасно отпечаталась подкова. Старик присел. Потом перевёл взгляд на следующий след. Ещё один.

Он снял фуражку и почесал затылок. Что-то было неправильно.

Савелий всю жизнь имел дело с лошадьми.

Он мог по следу определить, быстро ли шёл конь, хромал ли, был ли недавно подкован.

Но такого прежде не встречал.

Следы словно спорили друг с другом.

По одним выходило, что лошадь шла к мельнице.

По другим — возвращалась от неё.

Савелий прошёл ещё несколько шагов. Остановился. Вернулся.

Теперь он уже не сомневался. Одна подкова была поставлена наоборот. Не случайно. Слишком аккуратно.

Старик выпрямился.

Посмотрел в сторону Чёрного лога.

— Вот оно как...

Вчерашние огни сразу перестали казаться ему загадочными.

Куда интереснее стало другое.

Кому понадобилось, чтобы следы лошади рассказывали неправду?

Савелий ещё некоторое время стоял на дороге.

Потом медленно пошёл к своей кобыле.

Сегодня он собирался поговорить с Сомовым.

Не потому, что боялся голубых огней.

Теперь он их как раз не боялся.

Савелий Кузьмич прожил достаточно долго, чтобы усвоить одну простую вещь.

Если человек старается сделать что-нибудь похожим на чертовщину, значит, больше всего он боится, что кто-нибудь посмотрит на это при дневном свете.

Старик уже взялся за поводья, когда вдруг заметил на траве что-то блестящее.

Он наклонился. Маленький кусочек голубого стекла.

Савелий поднял его двумя пальцами. Поднёс к солнцу. Мир за стеклом стал холодным и синим.

Старик усмехнулся.

— Мертвецы, значит...

Он спрятал стекло в карман. И в этот момент где-то далеко, со стороны старой мельницы, хрустнула ветка.

Савелий мгновенно обернулся. Никого. Только лес. Он постоял ещё немного, всматриваясь между деревьями. Потом сел на лошадь и поехал в сторону Липового Ключа.

За его спиной Чёрный лог заливало утреннее солнце. Никаких огней больше не было.

Но далеко среди сосен, там, где начиналась старая дорога, кто-то дождался, пока лесничий исчезнет за поворотом.

И только тогда вышел из-за дерева.

ГЛАВА I

ЛЕТО БЕЗ ПРОИСШЕСТВИЙ

«Отдых — это редкое искусство ничего не делать и не испытывать при этом угрызений совести».

Из записок петербургского врача

В тот год лето пришло в Петербург слишком рано.

Уже в середине июня город раскалился так, словно кто-то накрыл его огромным стеклянным колпаком и забыл снять. Днём гранит набережных отдавал накопленное тепло, над мостовыми висела белёсая пыль, лошади у извозчиков шли медленно, опустив головы, а редкий ветер с Невы приносил не прохладу, а запах нагретой воды, камня и пристаней.

Дмитрий Петрович Соболев терпеть не мог жару.

Холод позволял человеку защищаться. Можно было надеть тёплое пальто, поднять воротник, затопить печь, выпить горячего чаю и убедить себя, что всё не так плохо. Жара же не оставляла выбора. Она проникала под одежду, мешала думать и делала раздражительными даже тех людей, которые в другое время года казались вполне разумными.

Утром Соболев открыл окно своего кабинета и сразу закрыл.

С улицы вошёл горячий воздух.

— Нет, — сказал он.

На письменном столе лежала папка, которую следовало отнести в канцелярию ещё вчера, две газеты и разобранные карманные часы.

Часы занимали Соболева значительно больше папки.

Он сидел в одной рубашке, закатав рукава, и осторожно держал пинцетом крошечное колесо. Механизм был старый, швейцарский, с красивым мостом и почти стёртой гравировкой на внутренней крышке. Часы достались ему от отца и обладали неприятной привычкой останавливаться именно тогда, когда Соболеву особенно требовалось знать точное время.

В дверь постучали.

— Дмитрий Петрович?

— Войдите.

Появилась квартирная хозяйка Прасковья Фёдоровна с чайником.

Она остановилась возле стола.

— Опять часы?

— Они начали первыми.

— Вы их уже третий день чините.

— Следовательно, сопротивление серьёзное.

Прасковья Фёдоровна поставила чайник.

— А человек нормальный отнёс бы мастеру.

Соболев посмотрел на неё.

— И лишил бы себя удовольствия выяснить, почему они не идут?

— Нормальный человек хочет знать который час. А вы хотите знать, почему часы не хотят вам его показывать.

Соболев подумал.

— Возможно, поэтому я и не стал часовщиком.

— Слава Богу.

Она ушла.

Соболев вернулся к механизму.

Через несколько минут колесо встало на место. Он осторожно повернул заводную головку.

Часы затикали.

Дмитрий Петрович прислушался. Ровно.

Он закрыл крышку и положил часы на стол. Потом посмотрел на папку.

Затем Соболев вздохнул, надел жилет и потянулся за сюртуком.

На улице было ещё хуже.

К десяти часам Невский уже наполнился экипажами. Извозчики лениво перекликались, трамвай звякал, требуя дороги, прохожие старались держаться теневой стороны.

Соболев шёл неторопливо.

Ему было тридцать пять лет, хотя знакомые иногда давали больше. Не потому, что он выглядел старше, а из-за привычки внимательно слушать и редко торопиться с ответом. Люди почему-то считали такую манеру признаком возраста.

Сам Соболев с этим не соглашался.

Он вообще редко соглашался с выводами, сделанными без достаточных оснований.

В канцелярии было душно.

Швейцар у входа обмахивался газетой.

— Дмитрий Петрович, вас Николай Александрович спрашивали.

— Давно?

— С утра.

— Это тревожно.

— Почему?

— Когда начальство спрашивает человека после обеда, возможно, оно просто вспомнило о нём. Если с утра — скорее всего, придумало работу.

Швейцар усмехнулся.

— Так отпуск же у вас.

— Вот именно поэтому и тревожно.

Соболев поднялся на второй этаж.

В коридорах пахло бумагой, табаком и нагретым деревом. За открытыми дверями скрипели перья, кто-то диктовал письмо, кто-то спорил о номере циркуляра.

Николай Александрович Баратынцев сидел возле распахнутого окна и выглядел так, словно жара являлась личным оскорблением, нанесённым ему городскими властями.

— Наконец-то.

— Мне сказали, что вы меня искали.

— Искал вчера.

— Вчера меня здесь не было.

— Именно это и осложнило поиски.

Соболев положил папку на стол.

— Тогда сегодня поиски успешно завершены.

Баратынцев посмотрел на папку.

— Закончили?

— Вчера.

— Почему не принесли?

— Потому что вчера меня здесь не было.

Начальник помолчал.

— С вами тяжело разговаривать до обеда.

— После обеда легче?

— Нет. Но я меньше надеюсь.

Он раскрыл папку, быстро просмотрел несколько страниц и поставил её в сторону.

— Всё?

— Всё.

— Точно?

— Если вы сейчас достанете ещё одну папку, ответ может измениться.

Баратынцев откинулся в кресле.

— Соболев, уезжайте.

Дмитрий Петрович насторожился.

— Куда?

— Куда угодно.

— Это приказ?

— Совет.

— Тогда ещё подозрительнее.

— У вас отпуск с завтрашнего дня.

— Я помню.

— Так воспользуйтесь им.

— Именно это я собирался сделать.

— В прошлом году вы тоже собирались.

— Возникли обстоятельства.

— Труп.

— В частности.

Баратынцев покачал головой.

— В позапрошлом году тоже был труп.

— Это уже выглядит как закономерность.

— Поэтому в нынешнем году я хочу её нарушить.

Соболев улыбнулся.

— Предлагаете мне место, где люди не умирают?

— Предлагаю вам не искать место, где они это делают.

Баратынцев достал сигару, но посмотрел на жару за окном и передумал.

— У вас есть куда ехать?

— Пока нет.

— Значит, через три дня снова будете здесь.

— Возможно.

— Вот именно.

Соболев уже собирался ответить, когда вспомнил о письме, которое лежало дома на письменном столе почти неделю.

Андрей Вересов.

Они познакомились несколько лет назад в Петербурге. Не настолько близко, чтобы постоянно видеться, но достаточно хорошо, чтобы время от времени ужинать вместе и не искать специального повода для письма.

Вересов приглашал его в Липовый Ключ.

«Если Петербург окончательно не убедил тебя, что человеческая жизнь предназначена для страданий, приезжай. Здесь есть лошади, река, лес и ни одного человека, которому было бы интересно, кто кого ограбил».

Последняя фраза тогда особенно понравилась Соболеву.

— Кажется, есть, — сказал он.

— Что?

— Место.

Баратынцев подозрительно посмотрел на него.

— Где?

— В Петербургской губернии.

— Далеко?

— Около семидесяти вёрст.

— Мало.

— Для чего?

— Для надёжности. Я предпочёл бы Урал.

— Там тоже случаются преступления.

— Тогда Сибирь.

— Там особенно.

Баратынцев махнул рукой.

— Езжайте куда хотите. Только месяц не появляйтесь у меня.

— Месяц?

— Хотя бы три недели.

— Николай Александрович, вы начинаете говорить вещи, которые могут быть истолкованы как служебная угроза.

— Именно так их и истолковывайте.

На этом разговор закончился.

К вечеру Соболев отправил Вересову телеграмму.

Ответ пришёл утром.

«НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙ. КОМНАТА ГОТОВА. ЛОШАДЬ НАЙДЁМ. РАБОТУ НЕ БЕРИ. АНДРЕЙ».

Соболев перечитал телеграмму дважды.

Последнее требование показалось ему несколько оскорбительным.

Тем не менее он решил подчиниться.

...

Через два дня, около девяти утра, Дмитрий Петрович стоял на платформе Николаевского вокзала.

Багажа оказалось немного. Кожаный чемодан. Небольшой саквояж. Пальто, которое он почти сразу пожалел, что взял. Две книги. Бритвенный прибор. Запасные рубашки. И старые часы. Револьвер он тоже взял.

Не потому, что ожидал неприятностей. Скорее по привычке.

Соболев даже подумал оставить его дома, но потом решил, что привычки существуют именно для того, чтобы избавлять человека от лишних размышлений.

Поезд тронулся. Петербург уходил медленно. Сначала склады. Заборы. Фабричные корпуса.

Редкие деревянные дома.

Потом строения стали появляться всё реже. Начались поля.

Соболев сидел у окна и неожиданно почувствовал облегчение.

В купе находились ещё трое.

Пожилой купец, который почти сразу заснул.

Дама с девочкой лет десяти.

И молодой человек в светлом костюме, читавший газету.

Никто не был убит. Никто ничего не украл. Никто не пытался солгать Соболеву. По крайней мере, пока.

Он достал книгу. Прочёл две страницы. Закрыл. За окном было значительно интереснее.

Поля тянулись до горизонта. Иногда появлялись деревни — несколько десятков изб, церковь, колодец, гуси возле дороги. Потом снова лес.

В городе Соболев почти забыл, сколько оттенков может иметь зелёный цвет.

Поезд остановился на маленькой станции около полудня.

Платформа была короткая, деревянная и совершенно пустая.

Соболев вышел.

Поезд почти сразу ушёл дальше. Несколько мгновений ещё слышался стук колёс. Потом исчез и он. Наступила тишина.

Соболев огляделся. Небольшое станционное здание. Водокачка. Склад. Две телеги.

Возле одной стоял широкоплечий мужчина в полотняной рубахе.

Увидев Соболева, он снял картуз.

— Дмитрий Петрович?

— Он самый.

— От Андрея Сергеевича. Егор.

— Очень приятно.

Егор взял чемодан.

— Нам далеко?

— Двенадцать вёрст это часа два.

— Почему так долго?

Егор посмотрел на лошадь.

— Можно быстрее...

Потом посмотрел на дорогу.

— Только не нужно.

Соболев согласился с этим рассуждением.

Они тронулись.

Первые несколько вёрст дорога шла через поля.

Жара здесь переносилась иначе, чем в Петербурге. Не было камня, пыли и душных дворов. Воздух двигался. Пахло сеном.

Соболев снял шляпу. Егор покосился на него.

— В городе, говорят, жарко.

— В городе всё делают основательно. Даже жару.

Егор подумал и кивнул.

— Это верно.

Через некоторое время показалась деревня.

— Берестово?

— Нет. Малые Пруды. Берестово дальше.

У дороги стояли ребятишки. Один поднял руку, приветствуя проезжающих.

Соболев ответил.

Дети засмеялись и побежали следом за экипажем, пока не отстали.

— Хорошие места, — сказал Соболев.

— Хорошие.

— Тихие?

Егор снова посмотрел на него.

— А чего им шуметь?

— Действительно.

Соболев устроился удобнее. Ему нравился Егор. Человек отвечал ровно столько, сколько требовал вопрос. Для Петербурга это было редким качеством.

За деревней дорога вошла в лес. Сразу стало прохладнее.

Высокие сосны пропускали солнечный свет длинными полосами. Колёса мягко шли по песку.

— Андрей Сергеевич дома?

— Дома.

— Гости есть?

— Есть.

— Много?

— Сейчас немного.

— А потом?

— Не знаю.

Соболев посмотрел на него. Егор невозмутимо правил лошадью.

— Вы умеете поддерживать разговор.

— Так вы спрашивайте.

— Кто гостит?

— Доктор бывает. Алексей Матвеевич. Господин Ладин приезжает. Землемер живёт.

— Землемер?

— Пётр Антонович. Гордин. У них с Аркадием Львовичем всё бумаги какие-то.

— Кто такой Аркадий Львович?

— Управляющий.

Егор сказал это без всякого выражения. Но Соболев заметил паузу.

— Вы его не любите?

Егор повернул голову.

— Кого?

— Управляющего.

— А чего мне его любить?

— Справедливо.

Егор несколько секунд молчал.

— Хозяин он хороший.

— Сомов?

— Нет. Андрей Сергеевич.

— А Сомов?

— Управляющий.

Соболев усмехнулся.

— Понятно.

Егор, кажется, тоже едва заметно улыбнулся.

Лес закончился неожиданно. Перед ними открылась широкая долина. Вдалеке блестела вода. Левее, среди деревьев, виднелись крыши деревни.

— Берестово, — сказал Егор.

Соболев посмотрел.

Деревня была больше предыдущей. Дома стояли вдоль широкой дороги, возле некоторых росли яблони. Над крышами поднималась небольшая церковная колокольня.

За Берестовом дорога снова раздваивалась.

Один путь уходил к деревне.

Другой — между полями.

— Нам туда?

— Туда.

Егор повернул.

Через несколько минут впереди показалась липовая аллея.

Соболев невольно выпрямился.

Аллея была старая, широкая, с огромными деревьями по обеим сторонам. В конце её белел двухэтажный дом.

— Липовый Ключ?

— Он.

Дом постепенно приближался. Белые стены. Тёмная крыша. Колонны перед верандой.

Слева виднелись хозяйственные постройки и конюшня. Справа спускался сад.

Соболев посмотрел на часы. Без четверти три. Они продолжали идти исправно.

— Вот видите, — тихо сказал он им. — Стоило уехать из Петербурга.

Егор покосился, но ничего не спросил.

До усадьбы оставалось меньше версты, когда из боковой дороги внезапно вылетела лошадь.

Егор резко натянул вожжи. Соболев схватился за край экипажа.

Всадница промчалась перед ними и остановила коня так резко, что тот поднял голову и ударил копытом по земле.

— Простите! — крикнула она.

Лошадь была вороная, высокая, явно породистая.

Женщина сидела в седле уверенно и легко.

На ней была светлая амазонка, шляпа держалась на тонкой ленте, несколько тёмных прядей выбились из-под неё.

Соболев ещё не успел ничего сказать, когда она посмотрела на него.

Глаза у неё были серые. Очень спокойные. И насмешливые.

— Вы, должно быть, в Липовый Ключ?

— Именно туда.

— Тогда вы едете правильно.

— Это обнадёживает.

Она посмотрела на Егора.

— Егор, почему так медленно?

— Дорога.

— С дорогой всё в порядке.

— Вот потому и не торопимся.

Всадница рассмеялась.

Соболев понял, что Егор разговаривает с ней без обычной почтительности, хотя и уважительно.

Значит, знакомы давно.

Она снова посмотрела на Соболева.

— Если хотите попасть к обеду, вам придётся его поторопить.

— Я пытался.

— И?

— Потерпел поражение.

— Быстро вы сдаётесь.

— Только в безнадёжных случаях.

В её глазах мелькнул интерес.

— Тогда вам не повезло. Егор действительно безнадёжен.

— Я уже начал подозревать.

Егор невозмутимо смотрел на дорогу.

— Елена Сергеевна, Андрей Сергеевич вас спрашивали.

Соболев перевёл взгляд на всадницу.

Она заметила это.

— Вот как, — сказала она. — Значит, меня разоблачили.

— Боюсь, Егор сделал это слишком рано.

— Вы разочарованы?

— Немного. Мне было интересно узнать, сколько ещё времени вы будете объяснять мне дорогу к собственному дому.

Елена улыбнулась.

— А вы, стало быть, Дмитрий Петрович Соболев.

— Боюсь, теперь разоблачили и меня.

Она окинула его быстрым взглядом.

— Я представляла вас иначе.

— Это хорошая новость или плохая?

— Пока не решила.

— Тогда я постараюсь не мешать расследованию.

Елена засмеялась.

— Андрей говорил, что вы следователь.

— Сегодня уже нет.

— Как это?

— Я в отпуске.

— Следователи умеют уходить в отпуск?

— Собираюсь провести опыт.

— И долго?

— Три недели.

— Без расследований?

— Это обязательное условие.

Она чуть наклонилась к нему.

— Тогда вам у нас понравится. Здесь никогда ничего не происходит.

Соболев посмотрел на неё.

Почему-то эта фраза прозвучала слишком торжественно.

— Именно на это я и рассчитываю.

— Значит, увидимся в доме.

Она тронула лошадь.

Вороная пошла сначала шагом, потом перешла на лёгкий галоп.