Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Девятая дверь.

ВОСЕМЬ КЛЮЧЕЙ ВЕРНУЛИСЬ

«Иногда дверь становится страшной задолго до того, как человек решится вставить ключ в замок».

Из записок доктора А. Н. Вельского

Санкт-Петербург, февраль 1913 года

Павел Аркадьевич Тальберг отказался от ужина дважды.

В первый раз дворецкий решил, что хозяин просто не голоден. Во второй заметил, что Тальберг даже не посмотрел на серебряный поднос. Он сидел у окна столовой, положив ладони на колени, и слушал ветер.

— Фёдор Иванович, — сказал он наконец, — принесите футляр из нижнего ящика письменного стола.

— Тот самый, Павел Аркадьевич?

Тальберг поднял глаза.

— Если бы у меня было много одинаковых футляров, я бы уточнил.

Дворецкий ушёл и через несколько минут вернулся с плоской шкатулкой тёмного дерева. Тальберг не прикоснулся к ней сразу. Он смотрел на латунную защёлку так, будто боялся не содержимого, а самого движения, которым придётся её открыть.

— Оставьте.

Фёдор Иванович задержался у двери.

— Может быть, всё-таки подать чай?

— Нет. И больше сегодня ко мне не входите, если я сам не позову.

— Хорошо, Павел Аркадьевич.

Дверь закрылась.

Тальберг подождал, пока шаги дворецкого стихнут. Потом подошёл к двери, повернул ключ изнутри и дважды проверил ручку.

Только после этого вернулся к столу.

Футляр открылся с сухим щелчком.

Внутри было девять узких углублений, обитых выцветшим бордовым бархатом.

В восьми лежали старые ключи.

Первый — маленький, почти игрушечный. Второй — длинный, с трёхлепестковой бородкой. Третий почернел от времени. Четвёртый был серебряным. Остальные выглядели обычнее, но на головке каждого была выбита цифра.

От одного до восьми.

Девятое углубление пустовало.

Так было тридцать лет...

Тальберг знал это совершенно точно.

Он закрыл глаза.

Ветер ударил в стекло.

Когда-то эти ключи лежали в другом доме. Тогда он был молод и считал, что любой страх можно переждать, если не произносить его вслух. Потом умерла Софья. Потом исчез Вельский. Потом князь Радович заставил всех договориться о том, чего никогда не было.

И футляр остался у Тальберга.

Восемь ключей.

Девятый не нашли.

Тальберг налил воды. Стакан дрогнул в руке.

На внутренней стороне крышки футляра раньше ничего не было.

Теперь была надпись.

Он заметил её не сразу — тонкие буквы, словно процарапанные иглой:

«ВОСЕМЬ ВЕРНУЛИСЬ».

Тальберг замер.

Провёл пальцем по дереву.

Царапины были свежими.

Он резко встал, обошёл столовую, проверил окно. Шпингалет закрыт. Дверь заперта. За тяжёлой портьерой пусто.

— Фёдор Иванович!

Ответа не было.

Он подошёл к двери, но не открыл.

В коридоре послышался слабый металлический звук.

Будто ключ коснулся замочной скважины.

Тальберг отступил.

— Кто там?

Тишина.

Потом женский голос произнёс совсем близко:

— Павел.

Стакан выпал из его руки.

Он знал этот голос.

Не узнать его было невозможно.

— Софья?

За дверью тихо рассмеялись.

Тальберг попятился.

— Не может быть.

— Ты говорил то же самое тогда.

Голос не был громким. Не был даже особенно страшным. Именно поэтому Тальберг почувствовал настоящий ужас. За тридцать лет память изменила лицо Софьи, её походку, даже цвет волос. Но голос сохранила безошибочно.

— Ты умерла.

— Нет, Павел. Умерли другие.

Раздался металлический стук.

Один из ключей в футляре дрогнул.

Тальберг смотрел на него.

Потом дрогнул второй.

Третий.

Они не двигались с места. Только едва слышно касались бархатных стенок своих углублений, словно где-то под столом проходила слабая вибрация.

— Прекратите.

Четвёртый ключ звякнул.

Тальберг схватил футляр обеими руками.

Звон прекратился.

И тогда он услышал шаги.

Не в коридоре.

В столовой.

Позади себя.

Он обернулся.

Никого.

На паркете возле окна блестел мокрый след босой ноги.

Тальберг не дышал.

Рядом появился второй.

Потом третий.

Следы шли к столу.

Не от двери.

Не от окна.

Они начинались посреди комнаты.

Тальберг хотел закричать, но голос не вышел.

— Девятый, — прошептала Софья.

На столе что-то блеснуло.

Тальберг медленно перевёл взгляд.

В пустом девятом углублении футляра лежал ключ.

Он не видел, как тот появился.

Тяжёлый, железный, длиннее остальных.

На головке была цифра 9.

Тальберг отшатнулся.

— Нет.

— Открой дверь, Павел.

— Какую дверь?

И сразу понял, что сказал лишнее.

Потому что ответ знал.

Девятую.

Ту, которую они замуровали.

Ту, о которой тридцать лет не произносили ни слова.

Ту, за которой человек однажды перестал помнить своё имя.

Тальберг бросился к двери столовой.

Ключ в замке не повернулся.

Он дёрнул сильнее.

Ничего.

Снаружи опять послышался женский голос:

— Поздно.

Свет погас.

В темноте Тальберг услышал дыхание.

Чужое.

Совсем рядом.

Потом короткий удар.

И тишину...

Когда Фёдор Иванович через двадцать минут наконец решился нарушить приказ хозяина, дверь пришлось вскрывать.

Павел Тальберг лежал возле стола.

Никакого оружия рядом не было.

Окно оставалось запертым изнутри.

На паркете виднелись четыре мокрых босых следа, заканчивавшиеся у глухой стены.

На груди мёртвого лежал серебряный медальон.

А в правой руке Тальберг сжимал тяжёлый железный ключ с цифрой 9.

Футляр на столе был открыт.

Восемь старых ключей лежали на своих местах.

Девятое углубление было пустым. На стене над телом кто-то написал кровью:

«ДЕВЯТЫЙ ОТКРОЕТ ДВЕРЬ».

ГЛАВА

I

ДЕВЯТЫЙ КЛЮЧ

«Страх охотно принимает за чудо то, чему разум ещё не успел найти объяснения».

Из записок доктора А. Н. Вельского, 1887 год

Санкт-Петербург, февраль 1913 года

Соболев не любил комнат, которые слишком настойчиво пытались рассказать следователю, что именно в них произошло.

А законченным картинам на месте убийства Соболев не доверял.

Он стоял у порога столовой уже несколько минут и ничего не трогал.

Доктор Климовский, приехавший раньше него, поначалу пытался объяснять увиденное, потом понял, что следователь не слушает, и замолчал.

Соболев медленно перевёл взгляд с тела Павла Аркадьевича Тальберга на стол.

Восемь тарелок.

Именно это несоответствие заинтересовало его больше кровавых букв.

Значит, девятый не был гостем.

Или его место находилось не за столом.

— Где Лебедев? — спросил Соболев.

— Послали за ним, — ответил полицейский чиновник. — Должен скоро приехать.

— Кто входил сюда после того, как выломали дверь?

— Дворецкий, лакей, горничная. Затем городовой. Потом я и доктор.

Соболев посмотрел на него.

— Значит, почти никого.

Чиновник понял насмешку.

— Мы старались ничего не трогать, Дмитрий Петрович.

— На месте убийства старание полезно, если начинается до того, как по нему пройдутся пятеро.

Климовский кашлянул.

— Если это относится и ко мне, то у врача имелась уважительная причина. Мне всё-таки следовало установить, жив ваш статский советник или уже нет.

— Установили?

— Сомнений не осталось.

— Тогда займёмся тем, что осталось.

Соболев снял пальто и передал его городовому, но перчатки оставил.

К телу подошёл не напрямую, а вдоль стены, внимательно глядя под ноги.

Мокрые следы действительно были разными. Несколько крупных, мужских; другие заметно меньше. Одни отпечатались отчётливо, с различимыми пальцами и пяткой, другие расплылись по краям. Некоторые уже подсыхали.

Самая странная цепочка начиналась справа от камина.

Маленькая босая ступня.

Вторая.

Третья.

Четвёртая.

Следы вели от стены к столу.

И четыре возвращались обратно.

Последний отпечаток упирался прямо в деревянную панель.

Соболев присел.

— Лампу.

Чиновник подал ему переносную лампу.

Соболев приблизил свет к стене.

Тёмно-зелёные обои с едва заметным золотым рисунком. Деревянная панель внизу. Никаких петель, щелей или следов недавнего ремонта.

Он постучал костяшками пальцев.

Глухо.

Сместился вправо.

Ещё раз.

Тот же звук.

— Что находится с другой стороны?

— Малая гостиная.

— Проверили?

— Осмотрели.

— Это не одно и то же.

Чиновник промолчал.

— Когда приедет Лебедев, пусть начнёт с этой стены. Мне нужна её толщина, возможные пустоты, дымоходы, вентиляционные каналы, всё до последнего кирпича. Пол и потолок тоже.

— Вы полагаете, здесь тайный проход?

Соболев выпрямился.

— Пока я полагаю только одно: люди не проходят сквозь кирпичные стены. Если выяснится обратное, придётся менять не версию, а естествознание.

Климовский усмехнулся.

— Вы сегодня необычайно уверены в устройстве мира, Дмитрий Петрович.

— Кто-то из нас должен им оставаться.

Он подошёл к Тальбергу.

Покойный сидел в тяжёлом кресле. Спина почти прямая, голова немного склонена к правому плечу, руки лежат на подлокотниках. Глаза открыты.

На лице застыл страх.

Соболев видел множество мёртвых и давно научился не приписывать выражению лица покойника слишком большого значения. Смерть могла оставить гримасу, не имевшую ничего общего с последними чувствами человека.

Но здесь было трудно отделаться от впечатления, что Тальберг перед смертью увидел нечто такое, чего ждал и всё равно не смог вынести.

— Рана? — спросил Соболев.

Климовский осторожно раздвинул края жилета.

На белой сорочке темнело большое пятно.

— Вот. Узкое лезвие вошло ниже левой ключицы. Направление сверху вниз и немного внутрь.

— Сердце?

— Вероятнее, крупный сосуд. После вскрытия скажу точнее.

Соболев наклонился.

— Для такой раны крови вокруг тела мало.

— Именно.

— Зато на стене много.

Доктор посмотрел на надпись.

ВОСЕМЬ УЖЕ ПРИШЛИ.

ДЕВЯТЫЙ ОТКРОЕТ ДВЕРЬ.

— Значительная её часть там, — сказал Климовский.

Соболев подошёл ближе.

Буквы были крупными, нарочито неровными. Но чем дольше он их рассматривал, тем меньше видел в них беспорядка.

Строки не сползали.

Расстояния между словами сохранялись.

Высота букв была почти одинаковой.

Писавший прекрасно контролировал руку.

— Это не писал умирающий человек.

— Почему?

— Потому что нас слишком старательно убеждают в обратном. Посмотрите. Буквы должны казаться судорожными, а строка идёт ровно. Автор изображал человека, теряющего силы, но забывал, что одновременно следит за расстоянием между словами.

— Значит, убийца?

— Или тот, кто хотел, чтобы мы сразу подумали об убийце.

Климовский посмотрел на него с лёгким раздражением.

— Вы намерены сомневаться даже в собственных выводах?

— Особенно в собственных.

Соболев обвёл взглядом комнату.

— На что?

— Вот это и предстоит понять.

В дверях появился молодой человек в расстёгнутой шинели.

— Дмитрий Петрович.

Соболев посмотрел на часы.

— Быстро добрались.

Лебедев снял фуражку.

— Извозчик попался хороший. Правда, возле дома уже толпа. Кто-то рассказывает, будто здесь убили троих и у одного не нашли головы.

— К утру убитых станет девять, а головы не найдут ни у кого.

Лебедев хотел улыбнуться, но увидел комнату.

— Сильно постарались, — наконец сказал он.

Соболев посмотрел на помощника с одобрением.

— Именно. Начинайте со стены.

Он показал на цепочку следов.

— За ней малая гостиная. Простучите кладку с обеих сторон, измерьте толщину, проверьте пол, потолок, вентиляцию и дымоходы.

Лебедев присел возле ближайшего отпечатка.

— Следы настоящие?

— Определите.

— Они действительно выходят из стены.

— Они действительно создают такое впечатление. Это не одно и то же.

Лебедев поднялся.

— А если прохода нет?

— Проверите второй раз.

— А после второго?

— Начнёте думать, как оставить след ногой там, куда нога не ступала.

Лебедев кивнул.

— Теперь понятно.

— Потом займитесь прислугой. Кто последним видел Тальберга живым, что он ел, что пил, какие письма получил, кто посещал дом за последние три дня. Время записывайте точно, насколько это возможно.

— Хорошо.

— И найдите серый конверт с цифрой девять.

Лебедев посмотрел на него.

— Мы знаем, что такой был?

— Пока нет.

Соболев указал на камин.

Среди золы виднелся не до конца сгоревший угол плотной сероватой бумаги.

— Но что-то Тальберг сегодня очень хотел уничтожить.

Лебедев подошёл ближе.

— Вытащить?

— После фотографа.

Уже направляясь в соседнюю комнату, он заметил серебряный медальон на тарелке перед первым пустым стулом.

— А это?

— Принадлежало Софье Радович.

— Кто она?

— Девушка, умершая тридцать лет назад.

Лебедев посмотрел сначала на Соболева, потом на медальон.

— Откуда он здесь?

— Хороший вопрос.

— А плохой?

— Почему Тальберг боялся его увидеть.

Лебедев больше ничего не спросил.

Соболев вернулся к доктору.

— Теперь о вашем полудне.

Климовский нахмурился.

— Я уже жалею, что сказал это до вскрытия.

— Поздно. Из-за вас по дому ходит человек, умерший десять часов назад.

— Предварительные признаки действительно указывали на более раннюю смерть.

— Какие?

— Температура тела. Состояние мышц. Начало окоченения. Несколько других вещей.

— Температура в комнате?

— Около семнадцати градусов.

— Окна открывали?

— По словам прислуги, нет.

— Тело могли охлаждать?

Доктор задумался.

— Теоретически.

— Практически?

— Если использовали лёд, холодную воду или некоторые химические вещества. Но тогда должны остаться признаки.

— Ищите.

— Дмитрий Петрович, вскрытие не делается за четверть часа.

— Я никуда не тороплюсь. Торопится, судя по всему, тот, кто это устроил.

Климовский посмотрел на покойного.

— Есть ещё зрачки.

— Что с ними?

— Слишком расширены.

— Наркотик?

— Возможно. Белладонна, атропин, дурман. Не хочу гадать до анализа.

— Они способны вызвать страх?

— Некоторые вещества вызывают возбуждение, спутанность сознания, галлюцинации.

Соболев снова посмотрел на лицо Тальберга.

— Значит, перед смертью он мог увидеть то, чего здесь не было.

— Вполне.

— Это уже интереснее привидения.

— Не уверен, что для покойного была большая разница.

— Для следствия есть.

Соболев вышел в коридор.

Фёдор Иванович ждал возле лестницы.

За прошедшее время дворецкий успел привести себя в порядок. Сюртук застёгнут, волосы приглажены. Только руки, сложенные за спиной, выдавали напряжение: пальцы одной непрерывно сжимали запястье другой.

— Вы служили у Павла Аркадьевича двадцать три года?

— Да.

— Сегодня он боялся?

Фёдор Иванович не стал притворяться.

— Боялся.

— Когда это началось?

— После дневной почты.

— Что пришло?

— Несколько обычных писем. Счёт от поставщика, приглашение, бумаги из министерства. И один конверт.

— Серый?

Дворецкий удивился.

— Да.

— Без обратного адреса?

— Да.

— На нём была цифра девять?

Теперь удивление сменилось настороженностью.

— Была.

— Что находилось внутри?

— Не знаю. Павел Аркадьевич открыл его в кабинете и сразу велел приготовить камин в столовой.

— После этого его поведение изменилось?

— Почти сразу. Он несколько раз спрашивал, заперта ли задняя дверь. Потом приказал проверить окна первого этажа.

— Ещё что-нибудь необычное?

Фёдор Иванович поколебался.

— Около пяти он спустился в винный погреб.

— Это необычно?

— Очень. Обычно туда хожу я или лакей.

— Кто имеет ключ?

— Я и хозяин.

— Ваш при вас?

— Да.

— Ключ Тальберга?

— Должен быть при нём.

— В погреб никто не входит до моего разрешения.

— Разумеется.

Соболев немного помолчал.

— Теперь расскажите о медальоне.

Фёдор Иванович отвёл взгляд.

— Я уже рассказал всё, что помнил.

— Нет. Вы рассказали всё, что решили рассказать.

Дворецкий молчал.

Соболев не торопил его.

Наконец старик произнёс:

— Это случилось лет шестнадцать назад. Может быть, семнадцать. Павел Аркадьевич получил письмо. Тоже без подписи. После него он напился. За все годы службы я видел его таким только один раз.

— В тот вечер?

— Да. Я помогал ему подняться наверх. На лестнице из кармана выпал медальон. Я нагнулся поднять его, но Павел Аркадьевич выхватил вещь у меня из рук.

— И назвал имя Софьи Радович?

— Назвал.

— Вы спросили, кто она?

— Спросил, где она теперь.

Фёдор Иванович замолчал.

— Что ответил Тальберг?

— «Там, куда мы её отправили».

Соболев чуть сузил глаза.

— Именно «мы»?

— Именно.

— Что вы сделали?

— Спросил, что он имеет в виду. Павел Аркадьевич велел забыть услышанное.

— Получилось?

На губах дворецкого появилась слабая, усталая усмешка.

— Есть приказы, которые исполняются хуже других.

— Сегодня имя Софьи он произносил?

— Нет.

— Фамилию Радович?

— Тоже нет.

— А о восьми или девяти говорил?

Фёдор Иванович задумался.

— Один раз. Когда я запирал парадную дверь, он спросил, точно ли закрыты окна. Потом сказал: «Если их восемь, значит, ещё есть время».

— Кого восемь?

— Я спросил.

— Что он ответил?

— «Тех, кто ещё помнит».

Соболев посмотрел в сторону столовой.

Восемь пустых мест.

Тех, кто ещё помнит.

— Кто входил в круг его близких знакомых в молодости?

— У Павла Аркадьевича всегда было много знакомств.

— Меня интересует примерно 1883 год.

— Тогда я ещё не служил в доме.

— Но фамилии могли слышать.

Фёдор Иванович некоторое время вспоминал.

— Александр Павлович Доремецкий. От него раньше приходили письма.

— Ещё.

— Ратманов. Кажется, Всеволод Сергеевич. Эльснер… имени не помню.

— Хорошо. Сядьте и запишите все фамилии, какие вспомните. Не только друзей. Любых людей, которых Павел Аркадьевич связывал с молодостью.

— Сейчас?

— Сейчас.

Фёдор Иванович ушёл.

Из малой гостиной доносился глухой перестук.

Соболев вошёл туда.

Мебель от стены отодвинули. Лебедев работал с молотком и металлическим щупом.

— Что скажете?

— Что призраку придётся искать другой путь.

— Прохода нет?

— Капитальная кирпичная стена. Я промерил с обеих сторон. Толщина сходится. Пустот не слышно. За панелями ничего. Дымоход в противоположной части комнаты. Вентиляционный канал есть, но через него даже ребёнок не пролезет.

— Пол?

— Целый.

— Потолок?

— То же самое.

Соболев провёл ладонью по стене.

— Значит, никто из неё не выходил.

— Получается так.

— Нет, Лебедев. Не «получается». Никто из неё не выходил. Теперь нужно понять, почему мы видим следы человека, который этого не делал.

Они вернулись в столовую.

Соболев присел возле ближайшего отпечатка.

С минуту рассматривал его, затем попросил чистый лист бумаги и положил рядом.

— Что ждём? — спросил Лебедев.

— Пока не знаю.

Ничего не происходило.

Тогда Соболев взял второй лист, слегка смочил его водой из графина и положил рядом с первым.

Через некоторое время по краю мокрого пятна проступил слабый желтоватый оттенок.

Климовский, наблюдавший за ними, подошёл ближе.

— Что вы хотите доказать?

— Пока ничего. Возьмите пробы с разных отпечатков. Отдельно.

— Думаете, это не вода?

— Думаю, что девять человек, разгуливавших босиком по столовой статского советника, — слишком щедрый подарок следствию.

Через несколько минут прибыл фотограф.

Пока он устанавливал аппарат, Соболев спустился в кабинет Тальберга.

Здесь ничего не напоминало о столовой.

Соболев начал с корреспонденции.

Счёт.

Приглашение.

Бумаги из министерства.

Серого конверта не было.

Он открыл ящики стола.

В одном нашёл записную книжку.

Адреса, фамилии, даты встреч.

Под буквой «Д»:

«Доремецкий Александр Павлович».

Адрес на Сергиевской.

Рядом карандашом:

«Не отвечать».

Под буквой «Р»:

«Ратманов В. С. — Москва».

На полях была ещё одна запись:

«Нас осталось пятеро».

Соболев задержал взгляд.

Перелистнул несколько страниц.

Ближе к концу записной книжки обнаружил запись, сделанную совсем недавно.

12 февраля 1913 года.

«Сегодня получил знак. Значит, он всё-таки жив».

Соболев перечитал фразу.

Он.

Не она.

Следовательно, Тальберг боялся не возвращения Софьи Радович.

По крайней мере, не только его.

Он закрыл записную книжку.

В дверях появился Лебедев.

— Дмитрий Петрович, ключ от погреба нашли в кармане Тальберга.

— А второй?

— У Фёдора Ивановича. Говорит, не выпускал из рук.

— Замок проверили?

— Без повреждений.

— И всё же вы пришли за мной.

Лебедев кивнул.

— Там кое-что есть.

Они спустились в подвальный этаж.

Винный погреб находился в конце узкого коридора. Массивная дверь была окована железом. Фёдор Иванович ждал рядом.

— Я не входил, — сказал он. — Как вы приказали.

Соболев сам открыл дверь ключом Тальберга.

Из погреба пахнуло прохладой, деревом и вином.

Лебедев поднял лампу.

Вдоль стен стояли стеллажи с бутылками. В дальнем углу — небольшой стол.

На столе лежала деревянная коробка. Крышка была открыта.

Внутри красный бархат разделяли восемь одинаковых углублений.

Семь пустовали. В восьмом лежал серебряный медальон. Такой же, как наверху.

Соболев не приблизился сразу.

— Фёдор Иванович, эта коробка принадлежит хозяину?

Дворецкий всмотрелся.

— Я её никогда прежде не видел.

— Тальберг приходил сюда около пяти?

— Да.

— Один?

— Совершенно один.

Соболев подошёл к столу.

На внутренней стороне крышки было написано чернилами:

ВОЗВРАТИТЕ ТО, ЧТО ВЗЯЛИ.

Лебедев прочитал через его плечо.

— Восемь мест.

— Вижу.

— Значит, было восемь медальонов?

Соболев осмотрел бархат.

Следы от предметов действительно сохранились во всех углублениях.

— Было.

— Один достался Тальбергу.

— Или вернулся к нему.

— А остальные семь?

— Если предназначены другим людям, они уже могли их получить.

Лебедев посмотрел на него.

— Доремецкий?

Соболев закрыл коробку.

— Езжайте к нему.

— Сейчас?

— Немедленно. Сергиевская. Александр Павлович Доремецкий. Не посылайте городового вперёд и не предупреждайте письмом.

— Если он дома?

— Спросите, не получал ли он в последние дни необычного письма, посылки или вещи. О медальоне сами не упоминайте.

— Если получил?

— Останетесь с ним.

— А сюда?

— Не надо. Если тот, кто убил Тальберга, действительно идёт по списку, безопаснее будет не возить следующего человека по ночному Петербургу.

Лебедев направился к двери.

— И будьте осторожны.

Молодой сыщик обернулся.

— За себя или за Доремецкого?

— На этот раз за обоих.

Когда Лебедев ушёл, Соболев ещё несколько минут стоял перед закрытой коробкой.

Восемь углублений. Семь пустых. Один медальон.

«Если их восемь, значит, ещё есть время».

Тальберг ошибся. Или слишком поздно понял, что отсчёт уже начался.

Наверху было около двух часов ночи, когда Климовский позвал Соболева.

На столе перед доктором стояло несколько небольших стеклянных пробирок.

— Кажется, с вашими призраками возникли затруднения.

— Наконец хорошая новость. Что нашли?

— В большинстве следов действительно вода. Но не во всех.