Ты — это Я. Книга в трех частях

Глава 5

Денежный поток, тот ручеёк, что скупо сочился в кошельки Влада и Сержа, внезапно иссяк. Не просто обмелел — высох, как Сахара в июльский полдень. Наступила Эра Жесточайшей Экономии. Слово «жесточайшая» здесь не просто эпитет, а суровая реальность, где каждая копейка подвергалась допросу с пристрастием, а мечта о сосиске казалась дерзким покушением на финансовую стабильность вселенной.

Великие Умы Обочины (так они себя мысленно величали в минуты особого отчаяния) совершили Первое Открытие Эпохи: столовая «Спасение». Заведение, где царил дух советского общепита в его наименее аппетитных проявлениях, но обладало одним несомненным преимуществом — Бесплатным Хлебным Эльдорадо. Философия проста до гениальности: закажи стакан чая — жидкости, чей вкус колебался между «сено» и «вода после полоскания кисточек акварелью», — и получай неограниченный доступ к хлебным ресурсам. Хлеб! Священный, душистый, пусть и слегка чёрствый, символ сытости! Его можно было брать горстями, складывать пирамидами на подносе, строить из ломтей фортификационные сооружения — никто не моргнул бы глазом. Серж и Влад возвели культ Хлеба в абсолют. Они жевали его методично, с видом алхимиков, пытающихся извлечь из мякиша не только калории, но и эфирные питательные субстанции. Они изобретали «бутерброды»: хлеб + хлеб, хлеб, смоченный в чае (блюдо под названием «Разочарование»), хлеб, приправленный солью, найденной в кармане куртки после прошлогоднего похода.

Но, как говаривал кто-то мудрый (вероятно, тоже голодный), на одном хлебе и чайной жиже далеко не уедешь. Организмы, изначально не предназначенные для фотосинтеза, начали подавать тревожные сигналы. Мысли путались, желудки урчали маршами протеста, а в глазах при виде нормально обедающих сокурсников вспыхивали зеленоватые огоньки первобытной зависти. Стало ясно: необходима Операция. Масштабная, рискованная, способная переломить ход Голодных Войн. Так родилась легендарная «Операция „К“».

«К» — это не просто буква. Это символ. Символ крахмалистой надежды, подземного сокровища, скромного, но сытного спасителя поколений студентов — Картофеля. План был дерзок и прост, как удар лопатой по мёрзлой земле: выдвинуться за пределы каменных джунглей города, отыскать Поле Обетованное, засеянное вожделенными клубнями, и… пополнить стратегические запасы. Термин «пополнить» здесь, конечно, носил ярко выраженный эвфемистический характер. Речь шла о тотальной реквизиции силами двух голодных спецназовцев.

Транспорт — электричка. Не просто поезд, а рикша бедности, дребезжащая карета студенческой судьбы. Её скрипучие вагоны, пропахшие дешёвым табаком, солью и немытой надеждой, были родным домом для всех, кто стремился куда-то, не имея на это особых средств. Влад и Серж втиснулись в толпу, сжимая в руках пустой, но готовый к подвигу рюкзак Сержа. Их лица излучали сосредоточенную решимость агентов, отправляющихся на сверхсекретное задание. Остальные пассажиры видели просто двух задумчивых парней. Они и не подозревали, что в их среде находятся оперативники, готовящие рейд на сельскохозяйственные угодья!

Поле нашлось быстрее, чем можно было ожидать. Оно расстилалось за околицей какой-то забытой богом деревушки — бескрайнее, зелёное, дышащее покоем и… картофельной перспективой. Сердце заколотилось в унисон с тревожными мыслями: «А вдруг сторож? А вдруг собака? А вдруг местные, для которых чужой, копающийся на их поле, — это повод для самосуда с применением вил?» Но голод — лучший катализатор храбрости. Прикинувшись то ли агрономами-практикантами, то ли сумасшедшими любителями геологии (всё равно никто не видел), они выбрали стратегически важный участок у края поля, под сенью чахлой берёзки, и начали Рытьё.

Вот тут-то и накрыли их те самые «непередаваемые эмоции при воровстве». Каждый шорох казался шагами преследователя. Каждый крик воробья — сигналом тревоги. Каждый выкопанный клубень воспринимался как Клондайк, добытый ценой невероятного риска. Ладони, непривычные к черенку лопаты (за неимением оной, использовалась затупленная сапёрная лопатка, «позаимствованная» у соседа-строителя), покрывались мозолями и землёй. Спины ныли. Но азарт! Адреналин! Осознание того, что ты, интеллигентный городской юноша, вдруг превратился в рейдера агропромышленного комплекса! Это был коктейль из страха, восторга и дикого чувства свободы. Они копали лихорадочно, сноровисто, будто родились с лопатой в руках. Рюкзак «Драндулет» на глазах терял форму, расплываясь под тяжестью крахмалистого груза. «Хватит! Бежим!» — прошипел Влад, когда рюкзак стал напоминать перекормленного удава. Один последний, особенно увесистый клубень — «на счастье» — и они, согнувшись в три погибели под тяжестью добычи, засеменили обратно к станции.

Обратная дорога в электричке была триумфальным шествием. Тяжёлый рюкзак стоял между ними, как трофей поверженного дракона. Они перешёптывались, кидая на него влажные от предвкушения взгляды. Каждая кочка, от которой рюкзак подпрыгивал, заставляла их вздрагивать: «Картошка не помнётся? Не вывалится?» Они уже чувствовали себя не ворами, а добытчиками, кормильцами, героями, вернувшимися с поля битвы с трофеями, способными накормить целый… ну, хотя бы их двоих.

Вечер в общежитии стал апофеозом Операции «К». Рюкзак был опорожнен на середину комнаты — гордый холм землистых бугров. Возник вопрос тары. Решение было найдено в духе студенческой солидарности: соседская кастрюля. Не просто кастрюля, а гигантский чан, обычно используемый для варки борща на пятерых или стирки особо грязных джинсов. Его вид вселял уважение. Добычу тщательно вымыли под ледяной струёй в общей кухне (воды не жалели — она-то пока была бесплатной!), очистили от глазков и подозрительных пятен с истинно научным подходом. Затем — священнодействие: погружение клубней в кипящую пучину. Аромат, поднимавшийся из чрева кастрюли, был божественен. Это был запах победы, запах сытости, запах… ну, просто варёной картошки, но в тот момент он затмевал все благовония Востока.

Пока варилось главное блюдо, был запущен финальный этап операции — «Финансовый Штурм». Карманы, щели дивана, заначка на «самый чёрный день» (который, собственно, и наступил) — всё было подвергнуто тотальному обыску. Цель — банка солёной кильки. Рыбешки в масле или томате были не просто едой, это был символ роскоши, пиршества, недоступного в обычные дни. Собрав мелочь — настоящую мелочь, липкие пятаки, стёртые десятки — они, запыхавшиеся, счастливые, совершили набег на ближайший киоск. Банка кильки была приобретена. Она сияла в руках Сержа, как священный Грааль.

И вот оно — действо. Два килограмма дымящейся, рассыпчатой картошки, вываленные горой на единственный более-менее чистый поднос. Рядом — открытая банка кильки, от которой веяло морем (ну, или заводом рыбных консервов где-нибудь в Калининграде, но это неважно!). Соль. Хлеб, конечно же хлеб — вчерашний, из столовой «Спасения», но теперь он был не основой рациона, а изысканным аккомпанементом. Они уселись. Посмотрели друг на друга. Улыбнулись. И начался «Королевский Ужин».

Каждый кусок картофеля, обмакнутый в масло из-под кильки или просто посоленный, был гимном гастрономическому блаженству. Килька — деликатесом невероятной тонкости. Хлеб — не необходимостью, а приятным дополнением. Они ели медленно, смакуя, с причмокиванием и вздохами полного удовлетворения. Голод отступил, уступив место тёплой, крахмалистой тяжести в желудках и чувству абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Они были королями в своём закопчённом общежитии, повелителями картофельных угодий, триумфаторами Голодных Войн. Соседи, привлечённые запахом, заглядывали с завистью:

— Чё, празднуете?

— Да так, — важно отвечал Влад, заедая кильку хлебом, — обычный ужин. Операция прошла успешно.

Так закончился этот день. Операция «К» вошла в анналы их личной истории как пример блистательной импровизации, дерзости и умения выживать с юмором. Потом будут другие дни, другие авантюры, возможно, даже появятся деньги. Но тот вечер, тот королевский ужин из краденой картошки и купленной на последние копейки кильки, съеденной в обшарпанной общаге под треск лампочки без абажура, — он останется в памяти как символ молодости, дружбы и той особой, горьковато-сладкой свободы, которая дается только тогда, когда терять уже нечего, кроме чувства голода. И когда знаешь, что даже в самой безнадёжной ситуации можно отыскать поле, выкопать картошки и устроить себе пир, достойный королей… пусть и королей на час, королей картофельного престола. Ирония судьбы? Возможно. Но ирония, сдобренная таким неподдельным, таким насущным счастьем, что и спустя годы вызывает лишь тёплую улыбку и лёгкое урчание в желудке на уровне подсознания. Ведь это был не просто ужин. Это был «Триумф Жесточайшей Экономии», одержанный с помощью лопаты, рюкзака и банки дешёвой солёной рыбешки.

Глава 6

Дело неумолимо двигалось к зиме. За окнами общежития, где ютились Влад и Серж, Иркутск уже примерял осенний наряд, невесёлый и влажный. Тополя и липы, ещё недавно пылающие золотом и зеленью, теперь стояли понуро, сбрасывая последнюю листву под настойчивым напором ветра с Байкала. Воздух прозрачен и колок, им больно дышать по утрам. Влад, стоя у маленького запотевшего окошка, смотрел, как дым из труб соседних домов стелется низко и густо, будто цепляется за землю, не в силах подняться в ледяную высь. Он знал. Знать — это было мало. Он чувствовал костями, помнил кожей те декабрьские, январские, февральские морозы, что в Иркутске не просто холодают, а «выжимают» жизнь, превращая выдох в ледяную пыль, а улицы — в белые, безмолвные коридоры смерти под сорокаградусным небом. Знание это было тяжким камнем на душе.

Серж, его друг из тёплого Краснодара, где зима — это лёгкий насморк природы, этого понимать отказывался. Он сидел на почти развалившемся стуле и сосредоточенно чистил свои единственные приличные ботинки ваксой, доставшейся бог весть откуда. На лице — спокойствие, почти благодушие.

— Опять за окном завис? — спросил Серж, не отрываясь от ботинка. — Морозишься, а там ветер. Закрой форточку, дует.

Влад обернулся, его лицо было напряжено.

— Не дует, Серж. Веет. Пока веет. А скоро задует так, что форточка не спасёт. Ты хоть представляешь, что такое минус сорок? Это не просто «ой, холодно». Это когда металл к коже прилипает. Когда дыхание замерзает решёткой на шарфе. Когда выйти на пять минут — уже подвиг. И это не день, не два… Месяцы, Серж! Месяцы!

Серж отложил щётку, посмотрел на Влада с лёгким недоумением.

— Ну, знаешь… Люди же живут как-то? Миллионы! Не замерзают. У нас есть крыша над головой, работа. Аванс получили — небось, первый раз за два месяца по-человечески поели. Живот не сосёт. А ты опять про морозы. Нашёл о чём переживать. Одежду какую-нибудь стянем, валенки… Обживёмся.

— «Стянем»? — Влад горько усмехнулся, подошёл к своей койке, сел на скрипящие пружины. — Ты посмотри на нас, Серж! На что мы похожи? Рабочие штаны, телогрейки, которые на помойке нашли, да эти… — он мотнул головой в сторону Сержа с его ботинками, — единственные «цивильные» ботинки. Где мы «стянем» полушубки, валенки, шапки — ушанки? На одну зарплату? Да мы на хлеб с салом еле наскребём! И это если повезёт, а не сократят.

Он помолчал, глядя на голые, обшарпанные стены общежития. Пахло сыростью, дешёвым табаком и чем-то затхлым.

— Надо что-то предпринимать, Серж. Пока не поздно. Либо закупаться — но это фантастика. Либо… Либо перебираться. Куда-нибудь. Туда, где земля зимой не каменеет. На юг.

Слово «юг» повисло в воздухе. Мысль о возвращении домой, в родной город и посёлок, который они покинули с такими надеждами, даже не возникала. Это было невозможно. Невыносимо стыдно. Письма домой Влад писал регулярно, аккуратным почерком на дешёвых листах из школьной тетради. Писал, что не прошёл по конкурсу в местный вуз (полная правда, вот только конкурс этот был лишь в их воображении), что решил остаться в Иркутске на год, поработать (правда), походить на курсы подготовки (чистейшая ложь). «Всё в порядке, мам, не волнуйся. Деньги есть, живу нормально. Всё под контролем». Каждое слово было ножом, но писать иначе он не мог. Такие же успокаивающие, лживые письма писал домой и Серж. Они создавали параллельную, благополучную реальность для тех, кто ждал их там, в тепле.

Жизнь, правда, налаживалась. Чуть-чуть. Получили аванс — смешные деньги, но хватило на хлеб, картошку, дешёвую колбасу и пачку «Беломора». Острая, грызущая живот тоска от постоянного голода отступила, ушла на второй план, уступив место другим, не менее грозным проблемам. Главной из которых была неотвратимо приближавшаяся зима. Она чувствовалась во всём: в хрусте первого утреннего льда под ногой, в стальном отблеске подмёрзших луж, в коротком, жалком дне, который крался по небу, словно вор. Серж, сытый и обнадёженный авансом и относительной стабильностью, продолжал относиться к угрозе с инфантильным легкомыслием. Он болтал о том, как согреются в бараке, о возможной премии, о девчонках из конторы. Его беспечность злила Влада, но уже не удивляла. Краснодарское солнце, видимо, навсегда выжгло в Серже инстинкт самосохранения перед сибирской зимой.

И Влад стал думать всерьёз. Думать о бегстве. О тёплых краях. О солнце, которое греет, а не слепит ледяным блеском. Мысль о переезде, сначала смутная и пугающая, крепла с каждым днём, с каждым новым порывом студёного ветра. Но для бегства нужны были деньги. И немалые. Нужен был билет, хоть какой-то запас на первое время. Зарплата уходила на еду и самые необходимые мелочи. Надо было искать ресурсы внутри себя. Вернее, внутри своего скудного имущества.

В одно воскресное утро, когда серое небо едва светлело на востоке, а на земле лежал хрустящий иней, Влад встал раньше всех. Он долго копался в своём углу, вытаскивая вещи, аккуратно сложенные на дне старого чемодана. Новые рубашки, купленные ещё дома в предвкушении студенческой жизни — одна в тонкую голубую полоску, другая белоснежная. Два галстука — скромный синий и праздничный, с едва заметным узором. Запасные туфли, почти не ношеные, с блестящими носками. Сам чемодан, добротный, кожзаменитель, с хромированными замками — символ отъезда, надежд. Всё это было ему сейчас не просто не нужно — это было опасно. Это был балласт, который мог стоить жизни. Он аккуратно сложил вещи в большую авоську, взвалил чемодан на плечо и, не разбудив Сержа, который сладко посапывал, ушёл.

Рынок уже гудел, как разбуженный улей. Пахло дымом, жареными семечками, влажной землёй от привезённых овощей, дешёвым парфюмом и немытыми телами. Влад нашёл относительно свободное место у забора, расстелил кусок старой газеты и стал выкладывать свой товар. Рубашки он развесил на гвозде, торчащем из забора. Туфли поставил рядом. Чемодан открыл, демонстрируя его добротность. Галстуки аккуратно разложил сверху. Он чувствовал себя неловко. Не торговцем. Перебежчиком, продающим прошлое ради будущего.

Торговался он отчаянно, сжав зубы. Каждая копейка была на вес жизни. Голубая рубашка ушла к щеголеватому мужичку, пахнущему самогоном. Белая — к пожилой женщине, видимо, для сына или внука. К синему галстуку приценивался студент, но так и не купил. Праздничный — увёл какой-то дед, явно для редких выездов «в люди». Туфли долго мерил угрюмый парень, но в итоге сторговался за пол цены. Влад спорил, но взял — лучше хоть что-то, чем ничего. Чемодан купила бойкая бабка-перекупщица, сразу заломив смехотворную цену. Влад, чувствуя, что силы на исходе, согласился. Она тут же сунула его под прилавок, наверное, чтобы перепродать втридорога.

Когда авоська опустела, а в кармане зашуршали мятые купюры и звякнула мелочь, Влад почувствовал странную пустоту. И облегчение. Он остался с тем, что было на нём: с поношенной кожаной курткой, грубыми рабочими ботинками, протёртыми на коленях штанами. В спортивной сумке из дешёвого дерматина, которая теперь заменяла чемодан, лежало немного белья, пара носков, бритвенный станок, потрепанный блокнот и главное сокровище — старый, зачитанный до дыр «Справочник железных дорог СССР». Остальное всё было продано. Обменяно на призрачный шанс.

Он купил у старушки на краю рынка кусок ещё тёплого, душистого хлеба и бутылку шипучки «Буратино». Поел, стоя, оперевшись о холодный кирпич забора. Хлеб казался невероятно вкусным. Пахло свободой. Деньги в кармане шелестели обещанием.

А потом случилось то, что окончательно развело их пути. Им дали место в общежитии. Не в шикарном, конечно, а в старом, панельном, с длинными тёмными коридорами и общим душем на этаже. Но это была своя комната! Пусть на двоих, пусть с побитыми столами и скрипучими кроватями, но своя! С окном, дверью, которую можно закрыть. Серж ликовал.

— Видишь! — кричал он, запрыгивая на свою койку, отчего та жалобно заскрипела. — Говорил же! Обживёмся! Теперь точно зиму пересидим! Тепло, сухо! Чего ещё надо? Морозы? Пф! Закупоримся, как мишки в берлоге! Ты куда собрался? Оставайся! Ташкент подождёт!

Он был искренне счастлив. Обретённое общежитие казалось ему крепостью, дворцом. Влад смотрел на ликующий танец друга, на голые стены комнаты, на маленькое окно, за которым уже кружились первые снежинки. И понимал, что для него это — ловушка. Красивая, уютная, тёплая сейчас. Но ловушка. Он видел за окном не снежинки, а предвестников того мороза, который проберётся и сюда, в щели старых рам, в тонкие стены. Который заставит дрожать под одеялом даже в «берлоге». Он чувствовал не тепло батарей, а ледяное дыхание грядущей зимы, сжимающей город в тиски.

— Нет, Серж, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я еду. Окончательно. Ташкент.

Решение созрело и закалилось, как сталь. Оно было единственно верным. Город на юге, где даже зимой +5 — это уже холод. Где солнце. Где нет этого вечного страха перед ледяным адом.

План был прост и бесхитростен, как сама жизнь «зайца». Электричка до первой станции — билет всего двадцать копеек. А дальше — товарняки. Теплушки, платформы, сцепки. Деньги, вырученные на рынке и полученная накануне зарплата, были тщательно подсчитаны. Хватит. На хлеб, на воду, на самые необходимые траты в пути. Надежда — единственный багаж.

Влад не стал писать заявление об уходе. Зачем? Трудовая книжка? Она ему была не нужна. Да и сомнительно, чтобы её вообще завели на временного разнорабочего. Утром, когда Серж ещё спал, посапывая под одеялом в тепле их «берлоги», Влад встал. Быстро собрался. В спортивную сумку положил буханку чёрного хлеба, завёрнутую в газету, и бутылку жёлтого лимонада «Тархун». Больше ничего не было. Надел свою кожаную куртку, потрёпанную, но ещё крепкую. В кармане — паспорт, деньги и тот самый замусоленный справочник железных дорог — его карта к спасению.

Он вышел на улицу. Утро было морозным, хрустальным. Воздух звенел, как тонкое стекло. Снега ещё не было, но земля была тверда, как камень, покрытая инеем, искрящимся в косых лучах невысокого солнца. Вокзал встретил его гомоном, гулом прибывающих и отходящих поездов, запахом дыма, мазута и человеческой толчеи. Он купил билет на электричку до станции «Половина» — первой остановки за городом. За двадцать копеек. В кармане зашуршала сдача. Он прошёл через турникет, смешавшись с толпой таких же, как он, — рабочих, дачников, студентов.

Электричка была старенькой, продуваемой, с жёсткими сиденьями. Влад сел у окна. Сумка с хлебом и лимонадом стояла у ног. Он смотрел, как проплывают за окном последние пригородные домики Иркутска, заборы, пожелтевшие поля, редкие перелески. Город оставался позади. Вместе с Сержем, с бараком, с общежитием-ловушкой, с гнетущим страхом перед надвигающейся белой смертью. Он не знал, что ждёт его в Ташкенте. Не знал, как далеко уедет на этой электричке — может, до последней станции, а может, только до первой, если погонят. Не знал, сколько ночей придётся провести под открытым небом в теплушке товарняка. Знание придёт. Потом.

Сейчас же, глядя на убегающие рельсы, на бескрайнюю, холодную, но такую прекрасную в своей суровой свободе сибирскую землю, Влад чувствовал одно: на душе был праздник. Трудный, выстраданный, купленный ценой проданных рубашек и лживых писем, но — праздник. Праздник бегства к солнцу. Праздник начавшегося пути. Он положил руку на сумку, где лежал хлеб его свободы, и глубоко вдохнул колючий воздух дороги.