Ты — это Я. Книга в трех частях

Глава 1

Пассажирский поезд, скрипя и постанывая, устало замер у перрона Ташкентского вокзала, будто и сам был измотан долгим путём через бескрайние казахстанские степи и узбекские хлопковые поля. Было начало декабря, календарная зима, но здесь, в Узбекистане, она ощущалась иначе. Не как суровый властелин, а как лёгкий, прохладный намёк на грядущее обновление.

Здание вокзала, монументальное и величественное, с восточными орнаментами на европейском строгом фасаде, встречало гостей города. У его подножия кипела жизнь, не затихающая ни на секунду. Площадь перед вокзалом, огромная, как море, блестела и отражала спешащие куда-то огни автомобилей, будто её только что вымыли и натёрли до зеркального блеска прошедшим дождём. Воздух был густым, влажным и непривычно тёплым, он пьянил, как вино, и пах свободой, дальними дорогами, углём, сладковатой пылью и чем-то неуловимо экзотическим — может, пряностями с ближайшего базара, а может, цветением каких-то незнакомых деревьев.

Влад, широкоплечий спортивный парень с упрямым вихром тёмных волос, выпрыгнул из вагона одним из первых. Он всей грудью, с наслаждением, вздохнул этот новый, опьяняющий воздух. Переполнявшие его чувства — радость, надежда, предвкушение приключений — требовали выхода. Он развернулся, схватил своего спутника, приземистого и более сдержанного Борьку, и чуть не задушил его в мощных объятиях.

— Ну что, друг, мы в Ташкенте! — воскликнул Влад, и его голос, громкий и звучный, перекрыл гул толпы. — Чувствуешь? Дыши! Это не Копан-Булакская сухая пыль и колючая пурга, это же как в Иркутске в конце лета! И запах… тот самый, солёный от пота, но такой сладкий! Запах большой стройки!

Борька, высвобождаясь из объятий, смущённо огляделся. Он был из тех, кого новые места сначала пугали, заставляли внутренне съёживаться. Его практичный ум сразу искал подвох.

— Тепло, это да, — пробурчал он, поправляя помятый пиджак. — А вот насчёт хлеба… Ты сказал, город хлебный. Где он, этот хлеб? Я кроме этой мокрой брусчатки ничего не вижу.

Влад только рассмеялся, и его глаза, яркие и живые, сверкали азартом. Ему сейчас ничто не могло испортить настроение.

— Эх, Боря, Борька… Недоучка! Это же роман такой есть! «Ташкент — город хлебный»! И кино чёрно-белое! Понимаешь? Символ! Город возможностей, город, где всегда сытно! — Он снова раскинул руки, обращаясь уже ко всему городу, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих, закутанных в ватные халаты и тюбетейки. — Здравствуй, Ташкент! Город хлебный! Мы готовы тебя строить!

Борька покраснел от смущения и потянул друга за рукав:

— Да успокойся ты, на нас же смотрят как на ненормальных… Лучше подумай, куда идти.

План, впрочем, был простым и дерзким, как и все затеи Влада: найти крупную строительную организацию и устроиться на работу, обязательно с предоставлением жилья. Друзья двинулись к автобусной остановке, протискиваясь сквозь живую реку людей на привокзальной площади.

Здесь была настоящая толкучка, шумная, пёстрая, многоголосая. Носильщики в форменных фартуках ловко управлялись с громадными чемоданами, перевязанными верёвками. Торговцы с лотков наперебой зазывали купить горячие лепёшки с дымящейся бараниной, сладости, пахнущие мёдом и орехами, или прохладный айран. Свистели милицейские свистки, пытаясь хоть как-то упорядочить движение бесконечных «Волг» и автобусов. Воздух гудел на десятках языков — слышалась и русская речь, и певучий узбекский, и быстрый таджикский, и множество других наречий огромной страны. Пахло дизельным выхлопом, жареным луком, душистыми травами и кожей. Это был настоящий восточный Вавилон у ворот большого города.

— Я уже работал на стройке, в Иркутске, — хвастался Влад, уже залезая в синий тряский автобус. — Для меня это не ново. Изолировщиками мы, конечно, не пойдём — слишком уж грязная работа, и платят так себе. А вот каменщиками — это да! Это самые уважаемые люди на стройке.

— Каменщиками? — нахмурился Борька, прижимая к себе свой скромный вещмешок. — Это что, камни таскать?

— Нет, — терпеливо объяснил Влад, глядя в окно. — Каменщики — это художники. Они из кирпичей строят дома, стены будущих квартир и комнат. Кладут ряд за рядом. Это почти медитация.

Автобус тронулся, и город поплыл за окном, раскрываясь перед друзьями как диковинная книга. Широкие, прямые улицы, утопающие в зелени даже зимой. Строгие, монументальные здания сталинской эпохи, украшенные замысловатой восточной вязью и виноградными лозами. Светлые, современные хрущёвки. И повсюду — люди, много людей, снующие, неспешные, деловые и праздные. Город жил полной, шумной, насыщенной жизнью.

Владу Ташкент нравился всё больше с каждой секундой. Это был не просто большой город. Это была столица, пусть и республиканская. Чувствовался масштаб, история, особая энергетика места, где причудливо сплелись азиатская колоритность и европейская упорядоченность. Следы недавнего страшного землетрясения, о котором говорила вся страна, в центре были почти незаметны — город уже залечивал раны. Но чем дальше ехал автобус, приближаясь к «старому городу», тем явственнее проступала память о трагедии. Здесь ещё стояли глинобитные домики, слепленные из самана, с приземистыми дувалами. Но и тут вовсю кипела работа: на месте разборных одноэтажных строений поднимались современные, светлые многоэтажки из белого силикатного кирпича. И на торцах многих уже отстроенных домов искусные руки мастеров выкладывали из красного кирпича мозаичные названия городов и республик всего Советского Союза: «Рига», «Баку», «Ленинград», «Киев» — это были подарки, знаки братской помощи от всей необъятной страны.

— Смотри, Борька! — ткнул Влад пальцем в окно. — Видишь? «Иркутск»! Это же наш знак! Знак, что мы приехали куда надо!

Борька впервые за весь день улыбнулся — широко, по-детски.

— Точно, «Иркутск»… Красиво.

Они вышли на остановке в самом сердце новой стройки, в юго-западном районе. Воздух здесь был напоён другими запахами: свежеспиленного леса, известковой пыли, цемента, прогретого на солнце металла. Грохотали бетономешалки, звенели удары молотков, с пронзительным шипением работали сварочные аппараты. Повсюду сновали рабочие в комбинезонах, прорабы с синими чертежами в руках, громадные краны медленно поворачивали свои стрелы, как сказочные великаны.

Поиски строительного управления затянулись. Друзья потратили полдня, облазив десятки новостроек, переговорив с полусотней прорабов и рабочих, которые, отрываясь от дел, тыкали пальцами в разные стороны, объясняя дорогу на непонятном им языке. Наконец, измученные, но не павшие духом, они очутились перед дверью с табличкой «Отдел кадров СУ-37».

Разговор с начальником отдела кадров, усталым мужчиной в заношенном пиджаке, был недолгим и отрезвляющим.

— Рабочие? С жильём? — переспросил он, не глядя на них, перебирая бумаги. — Профессия какая?

— Мы… быстро научимся! — бодро начал Влад. — Я уже имею опыт!

— Мне нужны не ученики, а профессионалы. Разрядники. — Кадровик поднял на них глаза. — И с жильём напряжёнка. Общежитие только в проекте. Сейчас народ в палатках живёт, армейских. Условия спартанские. Если устраивает — милости просим. Нет — свободны.

Выйдя из кабинета, друзья молчали. Первый удар по их радужным планам был ощутим.

— Палатки… — мрачно произнёс Борька. — А ночь-то на дворе. Где мы сегодня ночевать будем? Обратно в поезд не сядешь.

Вернуться к вокзалу было единственным логичным решением. Они шли обратно молча, но уже не так бодро, как утром. Усталость, голод и первое разочарование давили на плечи.

Спасение пришло оттуда, откуда и не ждали, — из небольшой, закопчённой лагманной, откуда валил такой соблазнительный пар, что слюнки текли. Внутри было шумно, тесно, но невероятно уютно. Пахло жгучими специями, чесноком, бараниной и свежей зеленью.

— Давай по полной! — заявил Влад, уже оживляясь. — Раз уж работа не задалась, так хоть поедим как люди!

Они заказали по большой порции лагмана. И когда перед ними поставили глубокие пиалы, полные густого, ароматного супа с длинной, упругой лапшой, горой нежнейшего мяса, свежими овощами и щедро приправленного зеленью кинзы и перцем, оба забыли о всех неудачах. Они ели молча, с наслаждением, обжигаясь и не в силах остановиться. Это была не просто еда, это было настоящее откровение, награда за тяжёлый день.

— Ничего вкуснее в жизни не ел, — выдохнул Борька, опустошив тарелку до дна и с наслаждением вытирая пот со лба. — Я теперь понял, почему этот город хлебный. Хлебом тут, наверное, и не пахнет — тут пахнет вот этим!

Влад согласно кивнул, чувствуя, как по телу разливается благодатная теплота и сытость.

— Согласен. Одно это блюдо уже стоило того, чтобы проехать тысячи километров.

Вернувшись на вокзал, они устроились на широких, полированных временем и телами деревянных диванах в зале ожидания. Здесь тоже кипела своя, особая жизнь: семьи с детьми, одинокие путники, солдаты, торговцы. Гул голосов создавал убаюкивающий фон. Друзья с удовольствием растянулись, давая отдых уставшим ногам.

Закрыв глаза, Влад снова предался мечтам. Он представлял себе, как уже совсем скоро, получив работу и обустроившись, будет бродить по вечернему Ташкенту. Тёплый, бархатный воздух будет пахнуть чаем и специями. Он будет заглядывать в уютные кафешки, где стучат костяшки домино, в просторные, полные дымка чайханы, где мудрые аксакалы неторопливо беседуют. Будет гулять мимо ярко освещённых витрин огромных магазинов и не спеша бродить по шумным, разноцветным базарам, где можно найти абсолютно всё. И повсюду будут красивые, стройные, темноглазые девушки в ярких платьях, и все они будут ему улыбаться, все будут приветливы. Этот город уже стал его мечтой, и он был готов бороться за неё.

Борька, глядя на умиротворённое лицо друга, тоже позволил себе немного расслабиться. Может, и правда, всё наладится? Может, эти палатки — не такая уж и цена за возможность жить в городе, где даже в декабре пахнет летом, а суп в забегаловке похож на пиршество самого падишаха? Он перевернулся на другой бок, подложив под голову рюкзак, и его глаза тоже начали слипаться под убаюкивающий гул вокзальной жизни. Впереди была ночь, и её надо было как-то пережить.

Глава 2

Поздний вечер раскинул над городом своё влажное, промозглое покрывало. Влад и Борька, два кочевника асфальтовых джунглей, решили прогуляться по многоэтажному лабиринту вокзала. Они уже потолкались у запертых на ночь ларьков, похожих на спящих железных жуков, заглянули в кафе, где пахло жареным маслом и тоской, и, слегка перекусив чем-то безвкусным и сомнительным, вышли на перрон.

Там они проводили в ночь огненным взглядом красных хвостовых огней пассажирский поезд «Ташкент — Ленинград». Он уползал в темноту, словно гигантская уставшая гусеница, унося с собой в тёплых купе чужие жизни, оставляя наших героев на холодном, продуваемом всеми ветрами перроне. Поезд завыл на прощание, и этот звук был похож на одинокий крик заблудившегося в мире чудовища.

Спустившись в подземный переход, они попали в другое измерение. Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим остывшим бетоном, окурками и чем-то неуловимо тревожным. Свет редких ламп отбрасывал на стены уродливые, пляшущие тени. За ними прятались какие то личности разного возраста и разных полов. Они собирались в группы, что то обсуждали между собой тихими голосами, оглядываясь и пряча какие то пакеты в карманах. Владу стало не по себе и он предложил Борьке поскорее покинуть подземку.

— Ладно, уже поздно, пойдём искать свободные диваны. Хоть на часок прилечь.

Они поднялись обратно в зал ожидания. Это был огромный зал с высоким потолком, где свет тусклых люминесцентных ламп боролся с наступающей тьмой и проигрывал, создавая жутковатое жёлтое марево. Воздух был густ от дыхания сотен спящих людей, пах старыми ватниками, колбасой и безысходностью. Они кое-как устроились на жёстком, деревянном диване, ощущая каждую его неровность, и уже начали проваливаться в тревожный, поверхностный сон, как вдруг почувствовали нечто.

Сначала это было едва уловимое изменение атмосферы, словно перед грозой. Несколько молодых людей, сидевших неподалёку, резко, как по команде, вскочили и устремились к выходу, двигаясь быстро и целеустремлённо, как тараканы при внезапном включении света. Те, кто дремал, сидя на диванах и чемоданах, заметно встрепенулись. По залу пробежала нервная волна. Люди начали беспокойно крутить головами, их глаза, широко раскрытые от внезапного испуга, выискивали в полумраке невидимую опасность. Влад с Борькой ничего не поняли, но леденящий холодок страха сковал их спины.

Через две минуты всё прояснилось. Из главного входа, словно щупальца спрута, растянувшись широким фронтом, в зал вошёл наряд милиционеров. Они шли медленно и уверенно, с лицами, выражающими профессиональную скуку и непоколебимую власть. В их руках замерли тёмные дубинки — безмолвные аргументы силы. Рядом, на привязи, шли овчарки. Собаки не рычали, они шли настороженно, их влажные носы вздрагивали, втягивая миллионы запахов, выискивая один-единственный — запах страха и вины.

Шла повальная проверка. Цепкие взгляды стражей порядка выдёргивали из серой массы заспанных, испуганных людей тех, кто вызвал малейшее подозрение. К последним, без сомнения, принадлежали и два наших путешественника, чья бродяжная сущность была написана на их лицах крупными буквами.

— Что будем делать? — выдохнул Борька, и его лицо было бледным, как у восковой фигуры в музее. Глаза казались двумя огромными чёрными дырами, полными ужаса.

— Теперь уже ничего, — сквозь зубы пробурчал Влад, лихорадочно соображая. Легенда о пересадке на транзитный поезд подготовлена не была, расписание не изучено, да и кто знал, что здесь такие суровые порядки по ночам. Это был тотальный провал.

Тень накрыла их. Два милиционера уже стояли перед ними, заслонив собой жалкий свет ламп.

— Документы, пожалуйста, — вежливо, но с ледяной интонацией попросил один из них, молодой, с колючими глазами. — Куда едете? Предъявите билеты.

— Да мы только что приехали, — начал Влад, стараясь вложить в голос максимум искренности. Он указал на Борьку, который, казалось, вот-вот рухнет в обморок. — У него здесь брат работает на стройке. Ехать искать его уже поздно. Решили здесь, в зале, ночь перекантоваться, а на утро — к нему.

— Ночь проводят в гостинице или на съёмной квартире, — ухмыльнулся второй, пришлёпывая резиновой дубинкой по своей могучей ладони. Он был под два метра ростом и, казалось, полтора в ширину. Его фигура напоминала не человека, а бетонный столб, одетый в шинель. Такому и дубинки-то не нужно было — одной своей клешнёй он мог задавить любого, как назойливого котёнка.

К группе подошёл ещё один милиционер с собакой. Овчарка деловито, без злобы, обнюхала сначала Борьку, потом Влада. Её холодный нос тыкался в их потные ладони, в грубые швы рюкзаков. Борька стоял, не дыша, с остекленевшим взглядом, замершим в пустоте. Он смотрел то на умные, хищные глаза пса, то на каменное лицо великана, и казалось, его вот-вот стошнит от страха.

— Вроде чистые, — негромко, словно делая пометку в невидимом блокноте, бросил хозяин собаки и потянул поводок, двинувшись дальше, на охоту.

— Чтобы духу вашего здесь через пятнадцать минут не было! — сердито, но уже без особого интереса пробурчал великан, и они с напарником отправились к следующей жертве ночной облавы.

Влад облегчённо выдохнул, но понимал, что напуган не меньше Борьки. В груди колотилось, словно перепуганная птица, пытающаяся вырваться из клетки.

— Это они наркоторговцев и наркоманов выискивают, — пояснил он другу, и его голос всё ещё дрожал. — Но нам здесь оставаться смертельно опасно. Зацепят — и вместе со всеми загремим под фанфары в каталажку.

Они вышли на улицу, и ночной воздух, холодный и свежий, ударил им в лица, как целебный, но неприятный удар. Не сговариваясь, они пошли через пустынную вокзальную площадь, устремляясь к тёмному силуэту, что возвышался сразу за ней, как последний островок надежды.

Это был памятник. Монументальный, тяжёлый, отлитый из тёмного металла. На медной доске, прикреплённой у основания, они успели прочесть, что установлен он в честь двадцати шести бакинских комиссаров. У подножия горел вечный огонь. Небольшой, почти игрушечный в этой огромной ночи, он мерцал ровным, неугасимым синим сердечком, и это как-то, хоть и незаметно, но согревало изнутри, напоминая о чём-то вечном и несгибаемом, в отличие от их собственной, такой шаткой судьбы.

Ночь вступила в свои законные права. Заметно похолодало, и холодный ветерок начал злорадно забираться под одежду, цепляться за голые шеи. Настроение у Влада пошло на убыль, словно песок в песочных часах. Перспектива провести всю ночь здесь, у подножия чужой славы, даже рядом с вечным огнём, не прельщала вовсе. Она казалась бесконечно долгой и леденяще одинокой.