Песнь драуга. Сага о Гарда-Кеттиле — 2

Глава 1

Хвала Господу!

Я пережил еще одну зиму. С каждым годом она становится все длиннее и холоднее, и мне, дряхлому старику, всё с большим трудом удается согреться. Ни тепло скудного солнца, ни жар очага не могут растопить лед, который сковывает кровь. Остается надеяться только на приход весны, каждое утро в ожидании ее благодаря Господа за то, что позволил увидеть новый рассвет, и неизменно вознося молитвы и славя Его с наступлением ночи. Очередной день прожит, а, значит, время для того, чтобы рассказать историю своей жизни, утекает, как песок меж пальцев.

Один из послушников отрыл створки окна, впустив в келью теплый ветер и шум. К старости я стал туг на ухо, но веселые трели скворцов и жаворонков все-таки расслышал, и улыбка тронула уста — их песни были мне более по нраву, нежели карканье воронов, неизменных попутчиков Зимы и Севера.

Я не мог разглядеть, но, как мне кажется, чувствовал, как набухли почки на ветвях вишни, что росла за окном. Запах разведенных поблизости костров с легкостью перекрывал смрад отсыревших каменных стен.

Мир пробуждался, а с ним возвращалась сила и в мои уставшие персты. Склонившись над желтым пергаментным листом, взял перо и только тогда заметил его обломанный конец. С сожалением покачал головой и огляделся.

На стоявшем поблизости столе лежал маленький ножик с белой рукоятью из медвежьей кости, и я, довольно крякнув, захромал к нему.

— Позволишь? — спросил у юного послушника, что склонился над книгой и был, по-видимому, хозяином ножа.

Тот с сомнением посмотрел на меня.

— Осилишь, отец?

Горькая улыбка пробежала по губам. В его годы я легко мог управиться не только ножом, но и любым другим оружием, будь то меч, топор или копье. Но то было давно. Старость любого человека делает мудрее, однако жизненный опыт сил не добавляет.

— Попытаюсь.

Я взял протянутую рукоять и, с трудом сдерживая дрожь в пальцах, провел лезвием по кончику пера. Получилось плохо, и юноша сжалился над стариком.

— Я помогу, отец.

В его руках работа спорилась, а я, улучив момент, заглянул в книгу, над которой он работал. Юноша умел держать в руках не только нож, но и перо. Твердый почерк, ровность букв и плавность линий заставили в очередной раз вздохнуть по молодым годам.

— Держи, отец.

Я взял протянутое перо, поблагодарил за помощь и направился к своему столу.

— Ты буквы-то хоть помнишь, отец? — юноша, чей привычный уклад жизни нарушила моя просьба, решил продолжить беседу.

— Буквы? А как же! — улыбнулся я, примостившись на лавку. — Вот «Ж» — живот, жизнь. А вот «С» — слово, свет, — я как сейчас помнил отца Власия, что склонился над книгой и тыкал пальцем в строки. Говорят, годы стирают из памяти лица, и в большинстве случаев так и есть. Но черты новгородского монаха, где-то настойчивые и озлобленные, где-то расстроенные и бессильные, до сих пор стояли перед глазами. Он был старательным наставником все то время, что мы жили в поселении, именуемом Мокрым, где его усилиями и молитвами непонятные каракули стали для меня превращаться сперва в буквы, затем — в слова и целые тексты.

— И, правда, помнишь, — улыбнулся юноша.

Да, я помнил их всех. И все же в первую очередь в голове всплывали не названные мною буквицы, а совсем другие, мрачные и обдающие холодом. М — Морана, и Х — Хельхейм.

Ибо вслед за мной в поселение Мокрое пришла сама Смерть.

* * *

Старик определенно не хотел умирать.

Языки пламени лизали ему пятки. Дымом заволокло как его тщедушное тело, так и крону дерева, к которому он был привязан. Искры взлетали все выше, словно намеренно метя на одежду и седую бороду. Силы им не хватало, и они тут же тухли, но совсем скоро жар высушит тонкую ткань и волосы, и старик вспыхнет ярче падающей звезды. Но пока этого не случилось, он продолжал кидать полные ненависти взгляды в мою сторону.

Я поражался его терпению. Любой другой человек уже бы извивался как червь на крючке и умолял о скорой смерти и избавлении от мучений, но он молчал. Не опускал голову, лишь крепко сжал кулаки и молчал. Вяз, к которому его привязали на расстоянии локтя от земли, был таким же дряхлым, с превратившейся в труху корой и сухими ветками. Все было сделано, чтобы казнь была быстрой, но старик определенно не хотел умирать.

Жар от огня становился невыносимым. Мой жеребец беспокойно переминался с ноги на ногу, и только твердая рука удерживала его на месте. Я должен был довести дело до конца и не оставлять место казни, хоть и противился ее исполнению. Видят Боги, я не желал смерти старику, для которого и так любой день мог стать последним, но Аскель оказался на редкость настойчивым, и его доводы меня убедили. Однако виновным в происходящем был даже не брат, и уж конечно не обезумевший от горя старик. Всю вину за пролитую кровь я возлагал совсем на другого человека. Человека, которого в этот момент даже не было рядом, но его незримое присутствие ощущалось непрестанно.

Новгородского князя.

— Мокрое, — сказал мне незадолго до этого Ярослав, и его перст уткнулся в точку на карте, где сходились два русла реки. — Ты был там, ярл Кеттиль.

Я посмотрел на указанное место. Две тонкие змейки, обозначающие русла, тянулись от Волхова, но таких кривых линий на карте было бесчисленное множество, и я пожал плечами.

— Не помню, господин.

— Небольшое поселение на южных рубежах новгородской земли, — пояснил князь. — Прошлым летом ты сопровождал рыцаря Херика и проходил по этим местам.

Я внимательней посмотрел на пожелтевший лист, на котором некогда рука какого-то монаха нацарапала непонятные мне названия и прочертила линии, должные обозначать реки, леса и границы. Княжеский ноготь продолжал упираться в то место, где, по словам Ярослава, мне приходилось бывать. Между двумя голубыми линиями располагался круг потускневшего зеленого цвета, судя по всему лес, и пара треугольников. Над ними красовалась надпись, прочитать которую я был не в силах, но не доверять князю причин не было и в помине. Он указывал на поселение Мокрое.

— Возможно, господин, — покорно ответил я. — Мы проходили через много земель.

Прошлым летом я с Остромиром, сыном новгородского боярина Константина, сопровождал до Туровского княжества рыцаря Херика, человека короля Болеслава. Он вез с собой письмо князя, и нашей задачей было не допустить, чтобы оно попало в руки киевлян, чьи отряды заполонили все земли от Киева до Полоцка. Избежать встречи с ними нам не удалось. Более того, перехватить рыцаря Херика отправился сам Борис, сын Великого князя Владимира. Мы остановили претендента на киевский престол, и Херик избежал плена, а я нажил еще одного могущественного врага.

Одним из таких врагов на тот момент я считал и Остромира. Хвала Богам, он перестал быть таковым, хотя поначалу, не скрывая, жаждал моей смерти. После того похода и последующей битвы в Кирьялаланде мы стали друзьями, и более верного меча я бы не сыскал во всем Новгороде.

С тех пор минул год. Вслед за осенью и схваткой с норвежским королем Свейном и ярлом Рагнаром прошла зима. Мороз сковал не только реки, но и попытки враждующих братьев, Ярослава и Бориса, начать войну. С приходом весны они возобновились. Вместе с перелетными птицами на новгородские земли нагрянули и отряды киевлян. Их целью были мелкие поселения, которые они сжигали, убивая людей и скот. Не лучший способ двум княжествам прийти к миру, но, видимо, он высокородных князей интересовал в последнюю очередь. На кону был Киевский Стол, а он стоил многих жизней. И, похоже, Ярославу понадобились и наши.

— Ты был там, — настаивал князь, — но допускаю, что мог и забыть. Да это не столь и важно.

Я кивнул, готовясь выслушать волю господина.

Мы находились в Ракоме, облюбованном князем поселении, где в свое время надо мной был устроен суд. Сейчас я сидел за тем же столом, за которым когда-то стоял в ожидании приговора. За год в убранстве комнаты ничего не изменилось, разве что добавилась еще одна икона в углу. Ярослав был набожным человеком. Тем удивительней казалась его связь с нами, людьми с Севера, почитающими старых Богов. Но, похоже, князь не путал веру с торговыми отношениями. А мы были именно торговцами. Разница лишь в том, что нашим товаром были не ткани и пряности, а жизни. Ярослав купил их вкупе с мечами, и цену конунг выторговал немалую. Близился конец срока договора, и Эймунд, помня о пользе северян в схватке с королем Свейном, мог рассчитывать получить от князя не меньше. А я, этим летом, как и прошлым, судя по всему, становился разменной монетой в торгах.

Потому что Ярослав решил дать мне очередное задание.

— Поселение Мокрое находится на границе с Полоцким княжеством, — продолжил князь, оторвав, наконец, перст от карты и усаживаясь в кресло с высокой спинкой. — Небольшое, ничем не примечательное.

— И все же тебя, господин, оно интересует, — заметил я и бросил взгляд на конунга.

Эймунд сидел напротив, старательно изучая сделанные когда-то надписи на пожелтевшем листе. За прошедший на Руси год он достаточно хорошо научился изъясняться на местном наречии, но складывать в слова непонятные буквы было для него непосильной задачей, и я едва сдержал улыбку при виде нахмуренных бровей конунга, должных, похоже, означать, что он все-таки овладел волшебством, как сам же именовал грамоту.

— Рядом проходит дорога на Киев, — пояснил князь. — А так же, как видишь, лес и река. И именно отсюда по всем близлежащим поселениям разлетаются отряды Бориса.

Отряды Бориса сновали повсюду на южных рубежах Новгородского княжества, и потому приведенный Ярославом довод не показался мне весомым. Сомнение, мельком пробежавшее во взгляде, не укрылось от князя, и он добавил:

— Мокрое — не единственное место, страдающее от набегов. Но здесь удар киевлян наиболее силен.

— Поселение защищено? — спросил Эймунд.

— Да, три десятка воинов — отряд достаточно велик, чтобы мелкие отряды Бориса держались подальше от пролегающей рядом дороги.

— Но они этого не делают?

Ярослав разочарованно развел руками.

— Староста поселения, Вышеслав, больше думает о мошне, и воины стали его личной охраной.

Этот ответ более походил на правду. Вряд ли какому князю понравится, что на его земле кто-то устраивает свое собственное княжество?

— Так посади там другого человека, господин, — высказал Эймунд саму собой напрашивающуюся мысль.

— Именно это я и хочу сделать.

Взгляд Ярослава, устремленный на меня, говорил яснее слов, и мне оставалось лишь внимательнее прежнего всмотреться в место на карте, куда указал перед этим князь. На мгновение в комнате воцарилась тишина — только ветер, поиграв ветвями вяза за окном, врывался в открытые створки, да резкий свист кнута, пройдясь по спине скотины, заставил залиться лаем дворнягу где-то вдали.

— Как мне поступить с провинившимся старостой? — нарушил я молчание.

— Вышеслав вырос в тех местах, и будет тебе полезен, — задумчиво произнес князь. — Держи его при себе. И не спускай с него глаз. Позднее я дам знать, как с ним поступить, — Ярослав указал на свернутый лист бумаги, чем вызвал у меня и конунга непроизвольные смешки.

— От твоих писем будет немного толку, — презрительно кивнул я в сторону свертка. — Разве что костер разжечь, или зад подтереть.

Вместо ответа Ярослав только улыбнулся, а следующим утром я узнал — почему.

— Мне поручено обучить тебя грамоте, господин, — заявил отец Власий, взгромоздясь на тощую кобылу. Выглядел он смешно — длинные ноги монаха почти касались земли, а сам он то и дело сползал с седла набок, отчего ему постоянно приходилось подпрыгивать, усаживаясь поудобнее. Но от его слов мне было не до смеха. — Читать и писать, господин.

Именно отец Власий был тем человеком, что спас всем нам жизни в лесах Кирьялаланда, когда его хитрая уловка с отрядом мертвых всадников заставила уйти войско короля Свейна, и я после того случая по-другому стал смотреть на него. Не скажу, что мы стали дружны, но и относиться к монаху с презрением я перестал. Бесспорно, он был умен, набожен и предан, но ко всем своим достоинствам, так же обладал и недостатками — жуткой занудностью и рабской покорностью.

— Читать и писать, говоришь? — оглянулся я, притворно зевая.

Два десятка воинов, среди которых были и новгородцы, и северяне во главе с моим братом Аскелем, с нетерпением поглядывали на нас, и ожидали только приказа выступать.

— Да, господин.

Отец Власий с торжественным видом, словно явил мне чудо, показал небольшую книжонку в потрепанном кожаном переплете. Священнослужитель с томиком молитв в руках живо напомнил о епископе Зигфриде.

«Прошло совсем немного времени, а будто вечность минула», — невольно подумал я. Сакс был тем человеком, что наградил меня хромотой и оставил на сердце рубец, участвуя с Халльвардом Ужасным в разорении Хрингарики и убийстве отца и матери. Епископ, как и ярл, были обречены. Я поклялся отомстить, и рано или поздно сделаю это, и ни Христос, ни все Боги Асгарда будут не в силах помочь им.

— Читать и писать, господин, — повторил отец Власий, прервав мрачные думы.

Я взмахнул рукой воинам.

— Выступаем! — и поддал пятками в бока жеребцу. Тот в покорности мог поспорить с самим отцом Власием, и послушно двинулся, куда было велено. Ожидание, похоже, наскучило и моим людям. Начало пути они сопроводили шутками и смехом. Мальчонка лет десяти побежал за лошадьми, пытаясь ухватить одну из них за стремя. Молодая женщина вышла на крыльцо дома у дороги и, с тоской глядя на всадников, махнула рукой. Собака кинулась под ноги скакунам и, рискуя получить копытом, залилась лаем. Я наудачу прикоснулся к висящей на поясе фигурке лебедя — оберегу, что вырезала своими руками Свана, слепая рабыня. Близость со мной привела ее к смерти, и я сполна поквитался с убийцами. Девушку это не вернуло к жизни, но Боги, с которыми она могла разговаривать, несомненно, передали ей, что месть свершилась. Монах закряхтел, в который раз подпрыгнув в седле, чем вернул меня к разговору. — Для чего мне уметь читать и писать?

— Потому, господин… — начал отец Власий, но отвлекся на настойчивую собаку. Та уже бежала рядом, и его длинные ноги могли пострадать больше всего. Он лягнул пяткой не хуже, чем лошадь копытом, едва не выругался, когда зубы клацнули в опасной близости. Вовремя опомнился и перекрестил рот. — Потому, господин, что князь может отправлять тебе послания.

— Согласен, — кивнул я и поднял голову. Мы как раз проезжали через распахнутые городские ворота. Собака, словно отвоевав свои владения, осталась позади. Солнце милосердно пряталось за облаками. Гулко и торжественно, заставив вспорхнуть стаю голубей, зазвонил колокол. Отец Власий закрыл глаза и зашептал молитву. Я не стал ему мешать, и продолжил, когда он вновь посмотрел на меня. — Согласен, послания князь будет отправлять. Но для чего мне владеть грамотой, если бумажку сможешь прочитать и ты?

— Смогу. Но не все послания предназначены для моих глаз, господин.

— Ты зануден, как старая шлюха, оставшаяся не у дел.

Дорога была сухой. Дождь давно не радовал землю, и из-под копыт поднималось небольшое облачко пыли. Чтобы не наглотаться ею, пустили коней рысью. Для отца Власия быстрый ход казался пыткой. Он сосредоточенно смотрел на гриву лошади, сжимал коленями ее бока. Это мало помогало, и монах раскачивался в седле из стороны в сторону, как колокольный язык. Я старался не обращать внимания на его неуклюжие движения, но вот Аскель не упускал случая отпустить шутку.

Он всегда был злым на язык, и я, вспоминая отца и Исрид — мать Аскеля, — давно пришел к выводу, что скверный характер достался ему от моей мачехи. Брат никогда не скрывал неприязни ко мне, и прошлым летом, перед приходом короля Свейна, даже лжесвидетельствовал против. Головы тогда должен был лишиться либо я, либо он. Норны-волшебницы вдоволь наигрались с нашими нитями судьбы, но мы оба остались живы.

С тех пор Аскель стал более осторожен в словах. Мне же было достаточно, что его колкости не касались меня, а на остальное я закрывал глаза. Монах, в свою очередь, относился к язвительным шуткам со смирением, достойным самого Белого Бога.

Путь нам предстоял не самый далекий.

— Дня два. Возможно, чуть более, — ответил отец Власий на мой вопрос о том, когда мы увидим поселение Мокрое.

— Значит, уже завтра можно ожидать встречи с киевлянами.

— Господь на нашей стороне, и не допустит этого, — монах возвел очи к небу, словно надеялся встретиться взглядом с Богом, подтверждающим его слова.

Мы как раз и двигались на юг, чтобы столкнуться с людьми Бориса и заставить их покинуть эти земли, поэтому слышать осторожные речи отца Власия было странно, и я промолчал, а на следующий день все увидели, что Господь, вопреки словам монаха, был на стороне Киева.

Свидетельством тому было разоренное поселение. Оно располагалось на берегу небольшой речушки. У кромки воды лежала вверх дном пара лодок. Сохла, растянутая на рогатинах, длинная рыболовецкая сеть. Ни одной живой души среди десятка дворов мы не заметили. Зато убитая псина на дороге, чьё тело облепили мухи, и сожженный дотла дом сразу бросились в глаза.

Грим, молодой северянин, спрыгнул с лошади и подбежал к пепелищу. Почерневшие от огня стены, на удивление, устояли. Сквозь рухнувшую крышу и дверной проём пробивался дымок — похоже, набег произошел совсем недавно. Грим заглянул внутрь и тут же отошел в сторону. Глоток свежего воздуха не помог, и парня стошнило.

— Господь Всемогущий! — воззвал к небу отец Власий, медленно подойдя к дому и уставившись в черноту, после чего осенил себя крестом.

Пользы от Христа оказалось больше, нежели от свежего воздуха, и монах остался стоять на месте, пока Грим вытирал губы.

На полу сожженного дома лежали сжавшиеся от жара огня тела. Женщины, мужчины, или дети — понять было невозможно. Руки словно молили о пощаде, устремляясь к небесам. Безмолвные рты застыли в вечном крике боли и ужаса.

— Предайте их земле, — велел я и отвернулся.

Это заняло немного больше времени, чем я ожидал. Давно не питаемая дождями земля поддавалась с трудом, и мои люди обливались потом, выкапывая могилы.

— Мы зря тратим время, — заметил Аскель и даже не попытался скрыть недовольство в голосе.

Брата навязали мне в спутники Эймунд и Ярослав, и понять замысел этого приказа я был не в состоянии. Секрета из взаимной неприязни мы не делали, и старались как можно меньше общаться, а то и вовсе избегали встреч. Тем не менее, сейчас он стоял рядом, и я тоже был этим недоволен. Однако ослушаться князя и конунга не смел, и того же мог пожелать и Аскелю, потому что именно меня назначили командующим отрядом.

— Следи за дорогой, брат, — ответил я, и это были не пустые слова.

Киевляне разорили поселение совсем недавно, и кто знает — возможно, до сих пор не покинули этих мест окончательно. Половина воинов, отложив щиты и сняв кольчуги, вгрызалась в землю, и мы были уязвимы, как стадо телят.

Аскель что-то пробормотал, но открыто перечить не осмелился.

К вечеру все мертвецы были похоронены в тени старого вяза. Отец Власий подходил к каждой могиле и на какое-то время замирал. Он закрывал глаза и читал молитвы. К нему присоединились некоторые воины, по большей части, новгородцы, которые, будучи христианами, вслед за монахом осеняли себя крестным знамением. Но так же я заметил среди них и северян. Юный Грим, потрясенный увиденным днем, был бледен, как морская пена.

— Как бы Грим не повернулся к Мертвому Богу, — рядом со мной возник Аскель.

Презрительный тон брата мне не понравился.

— Из Грима получится отличный воин, и мне все равно, что будет висеть на его шее — крест или молот.

Грим появился в Новгороде только этой весной, и не видел бойни прошлой осени. Он приплыл с одним из торговцев, после чего дал слово верности конунгу Эймунду, и тот с готовностью его принял. Наши ряды изрядно поредели, и новые силы были очень кстати. К тому же, я видел, с какой легкостью Грим орудовал мечом, как быстро двигался. Определенно, из него должен получиться отличный воин. Но Аскель видел только недостатки.

— Грим слаб, — не унимался он.

— Иметь сердце — это не слабость, — ответил я и, не давая брату вставить слово, указал на дома, что стояли с краю поселения. — На ночь остановимся здесь. Вели развести костры и располагаться на привал. В дозор первым пойду я. Вместе с Гримом.

Ночь выдалась темной. Чистое днем небо с сумерками оказалось затянуто тучами, и только свет пары костров хоть как-то разгонял черноту.

Я сидел на брошенном у огня седле и ворошил веткой красные уголья. Потревоженное пламя возмущалось летящими искрами и дымом, который так и норовил попасть в глаза. Малоприятное, обычно, дело, но сегодня оно было, как нельзя, кстати. Запах смерти вперемешку со слежалой соломой, навозом и рыбьей требухой никак не хотел отступать, и я с облегчением подставлял лицо дыму.

Грим не садился. Он ходил в круге света и не спускал глаз с темных окрестностей. Рука его лежала на черене меча, и я заметил, как парень то и дело сжимал его. Грим нервничал, и мне понятны были его чувства.

В Нореге мальчишкам с детства рассказывают о походах. О драккарах, что рассекают волну длинным носом, и гребцах, которых обдает солеными брызгами. О жарких битвах, когда меч и топор упиваются кровью, а землю устилают поверженные враги. О несметных богатствах, таких доступных и манящих.

Я был немного старше Грима, но давно понял, что жизнь не так радужна, как поется об этом в песнях и сказках. Весло до страшных ран натирает ладони, а вода и соль безжалостно разъедают плоть. В сражениях далеко не всегда верх одерживает северянин, и даже, когда он побеждает, погибают не только враги, но и его собратья. А богатства… Эйрир серебра за год службы — не баснословное богатство, но даже ради него стоит изрядно попотеть.

Мир суров, и Грим впервые с ним столкнулся. Что ж, крепче будет.

— Ты не хочешь отдохнуть? — спросил я у него.

Парень остановился.

— Нет, господин.

— Завтрашний день может быть трудным.

Грим не пошевелился. Лишь меч в который раз нервно дернулся в ножнах.

— Если бы мы шли быстрее, господин, — оставил он мое замечание без ответа, — то могли бы спасти этих несчастных от смерти.

Я вздохнул. Костер откликнулся частым треском и снопом искр.

— Мы непременно столкнемся с убийцами, Грим, непременно. И за все с ними поквитаемся.

Парень, наконец, сел напротив и уставился в огонь.

— Они будут мне сниться, — сказал он, и я понял, что речь идет не о киевлянах.

— Моих родителей сожгли у меня на глазах, — слова сами слетели с языка. Дым предательски попал в лицо, выдавив слезу. — На старом древе, которое росло много лет. Затем спалили всю деревню. Даже скот не пожалели. Я все это видел, но ничем не мог помочь, — какое-то мгновение я молчал, успокаивая бешено запрыгавшее сердце. — Мы не в состоянии спасти всех, Грим. Боги за нас решают, кому жить, а кому — нет. Что мы можем, так это отомстить.

— Ты отомстил, господин?

Я до боли в пальцах сжал ветку, и та хрустнула. Кинул ее в огонь и мрачно произнес:

— Ложись отдыхать, Грим.

Он ушел. Вслед за ним лег и я.

А на рассвете пришли гости.

Меня разбудили крики и глухие удары, и сквозь туман в голове я понял, что это древки копий бьют в щиты, предупреждая об опасности.