- -
- 100%
- +
Глава 1. Кровь Луны
«Собака дьявола чует течку за милю. Сначала он воет, потом приходит за душой. А если ты в поре — даже не думай соваться в Адирондак в полнолуние».
Эйва вспомнила эту историю, когда стемнело настолько, что телефон перестал ловить дорогу, а фонарик на нём сдох ровно двадцать минут назад. Старый хрыч с заправки — лицо как печёное яблоко, глаза выцветшие, но с хитринкой — рассказывал это таким тоном, будто предупреждал не о легенде, а о штормовом предупреждении. Она тогда закатила глаза. Ну конечно. Штат Нью-Йорк, двадцать первый век, лес Адирондак — туристическая достопримечательность, а не чёртово Зловещее.
Машину пришлось бросить миль пять назад. Аккумулятор сдох окончательно, связь не ловила, а сидеть всю ночь в железной банке посреди леса, слушая, как ветер раскачивает сосны, оказалось страшнее, чем идти до ближайшего городка. Или она так думала тогда, на закате.
Сейчас, когда луна уже выползла на небо — огромная, бледная, до отвращения круглая — Эйва готова была отдать всё, чтобы оказаться обратно в проклятом «Бьюике» с его сдохшим аккумулятором.
Дорога тянулась между стенами леса — чёрного, плотного, как войлок. Асфальт местами просел, корни деревьев прорвали его, и Эйва то и дело спотыкалась, матерясь сквозь зубы. Лёгкие льняные босоножки — идиотский выбор для лесной прогулки — натёрли ноги до крови, и каждый шаг отдавался болью.
Она остановилась перевести дух и оперлась рукой о ствол придорожной сосны. Ладонь ощутила шершавую кору, и от этого простого, живого прикосновения почему-то стало немного спокойнее.
Вторые сутки тянуло внизу живота. Эйва знала это чувство — овуляция. Каждый месяц одно и то же: тело наливается тягучим теплом, кожа становится чувствительной до болезненности, обоняние обостряется так, что можно учуять чужой пот за сто метров. Обычно это раздражало. Сейчас — пугало.
Потому что лес пах.
Он пах хвоей, мхом, прелой листвой, но сквозь эти привычные запахи пробивалось что-то ещё. Что-то дикое, мускусное, тёплое — будто зверь, крупный и потный, только что пробежал здесь и оставил свой след прямо в воздухе.
Эйва поёжилась и пошла дальше, стараясь не думать об этом запахе. Стараясь не думать о том, что луна уже высоко. Стараясь не думать о словах старика.
«Сначала он воет».
Она услышала вой ровно в ту секунду, когда подумала об этом.
Звук шёл откуда-то из глубины — низкий, грудной, он не разорвал тишину, а вплёлся в неё, будто всегда здесь был, просто ждал момента, чтобы проявиться. Эйва замерла на месте. Сердце — удар, ещё удар, ещё — и вот оно уже колотится где-то в горле, мешая дышать.
Второй вой прозвучал ближе. Гораздо ближе.
Она побежала.
Дальше было только мелькание перед глазами: деревья, лунный свет, полосы теней под ногами. Босоножка слетела с левой ноги, Эйва даже не заметила. Ветки хлестали по лицу, по голым рукам, по ногам, оставляя мокрые полосы — то ли кровь, то ли слёзы, она не разбирала. Лёгкое льняное платье, которое час назад казалось таким милым и уместным для летней поездки, сейчас висело на ней тряпкой — тонкой, просвечивающей, совершенно бесполезной защитой.
Она вылетела на опушку, потому что лес кончился.
Поляна. Круглая, ровная, залитая лунным светом так густо, будто кто-то вылил сюда целое море серебра. Трава по пояс, в ней мелькают светлячки — единственное живое тепло в этой ночи. И тишина.
Эйва обернулась.
На границе леса, там, где тень встречалась со светом, стоял он.
Сначала она подумала — волк. Слишком знакомый силуэт, слишком привычный для её городского сознания, которое цеплялось за любую понятную форму. Но потом волк шагнул вперёд, и лунный свет упал на него, и Эйва поняла: нет.
В холке он доставал бы до груди взрослому мужчине, если бы встал на задние лапы. Грудная клетка — широкая, мощная, как бочка, и под шерстью перекатываются мышцы с такой отчётливостью, будто мускулы не покрывает густой тёмный мех. Шерсть — почти чёрная, но на загривке, на плечах, на хребте отливает серебром в лунном свете. Лапы — тяжёлые, с неестественно длинными когтями, которые вминают траву в землю.
И глаза.
Эйва смотрела в них и не могла пошевелиться. Потому что волки так не смотрят. Волки смотрят на добычу — голодно, но безлично, как на мясо. Этот взгляд был другим.
Он смотрел на неё.
На неё — не на тело, не на запах, не на страх. В этих жёлтых глазах горело что-то осмысленное, тяжёлое, человеческое. И нечеловеческое одновременно. Он видел её всю — до костей, до крови, до той пульсирующей точки внизу живота, которая сейчас отзывалась на его взгляд болезненным, сладким спазмом.
Эйва стояла посреди поляны, босая, в разодранном платье, с разбитыми в кровь ногами, и смотрела на зверя.
Он сделал шаг вперёд.
Мышцы под шерстью перекатились — медленно, текуче, почти непристойно. Она видела, как напрягаются задние лапы, как ходит ходуном могучий загривок. Он не торопился. Он давал ей время насмотреться, надышаться ужасом, пропитаться им до самой последней клетки.
Ветер дунул от него к ней — и запах ударил в ноздри. Тот самый, дикий, мускусный, тёплый — но теперь в десять раз сильнее, гуще, первобытнее. Пахло зверем. Самцом. Чем-то таким древним, от чего в крови включались инстинкты, о существовании которых она даже не подозревала.
Эйва сделала шаг назад. Потом ещё один.
Трава щекотала голые лодыжки. Луна висела прямо над головой — огромная, белая, безумная. И в этой серебряной тишине она слышала только своё дыхание и тяжёлый, ритмичный выдох зверя.
Он шагнул ещё раз.
И Эйва поняла, что бежать некуда. Лес за спиной — чёрный, глухой, полный корней и веток. Впереди — он. И где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, под коркой цивилизации, под двадцатью тремя годами воспитания и образования, что-то зашевелилось. Что-то, что смотрело на этого зверя и не хотело убегать.
Что-то, что хотело, чтобы он подошёл.
Она замерла, чувствуя, как платье липнет к телу от пота, как холодный воздух обжигает разгорячённую кожу, как низ живота сводит новой волной тянущей боли — уже не просто овуляция, а что-то гораздо глубже, гораздо древнее.
Зверь шагнул в лунный свет, и мир сжался до размера его зрачков.
Он накрыл её не сразу.
Сначала был только запах — густой, тяжёлый, звериный, от которого нутро сворачивалось в тугой узел, а лёгкие отказывались работать. Эйва лежала на спине, вдавленная в траву собственным параличом, и смотрела, как огромная тень нависает над ней, закрывая луну.
Он стоял над ней на всех четырёх лапах — массивный, тёмный, с серебристой рябью на загривке. Грудная клетка ходила ходуном, и каждый выдох вырывался с низким, вибрирующим рыком, от которого земля под спиной Эйвы дрожала мелкой дрожью.
Она попыталась отползти. Руки увязли в траве, локти подогнулись, но сдвинуться удалось едва ли на дюйм. Тогда он опустил голову.
Морда приблизилась к её лицу — огромная, с влажным чёрным носом, с жёлтыми глазами, в которых горел тот самый осмысленный голод. Эйва зажмурилась, ожидая укуса, хруста костей, раздирающей боли.
Вместо этого она почувствовала язык.
Шершавый, горячий, невероятно широкий — он прошёлся от ключицы до подбородка одним длинным, неторопливым движением. Эйва дёрнулась, распахнула глаза.
Он больше не стоял на четвереньках.
Зверь нависал над ней, опираясь на могучие руки, которые дрожали от напряжения. Человекоподобная фигура, но каждая деталь в ней кричала о чужеродности. Грудная клетка — бочкообразная, мощная, покрытая короткой, густой шерстью, под которой перекатывались стальные жгуты мышц. Бёдра — неестественно длинные, с двойными сочленениями, удерживающие его в низкой, хищной стойке. Вместо стоп — тяжёлые, пальцеходящие лапы с когтями, вминающими траву.
Но лицо... лицо было почти человеческим.
Почти.
Широкие скулы, обтянутые смуглой кожей, на которой у самых ушей пробивалась жёсткая серебристая щетина — шерсть, ещё не успевшая полностью втянуться. Нос — крупный, с раздувающимися ноздрями, чувствующий каждый оттенок её страха и желания. Губы — тонкие, растянутые в оскале, из-под которого виднелись клыки — длиннее человеческих, острее, белее. И глаза. Жёлтые, с вертикальным зрачком, как у кошки, — они горели из глубоких глазниц, прожигая её насквозь.
Он облизывал её. Медленно, старательно, будто пробовал на вкус.
Глаза его смотрели прямо в неё. В них не было человеческой мягкости — только осмысленный, тяжёлый, всепоглощающий голод. И что-то ещё. Вопрос. Выбор.
Язык прошёлся снова — теперь по шее, от яремной впадины до уха, захватывая пульсирующую жилку. Эйва выгнулась невольно, потому что это было неправильно — неправильно во всех смыслах, от морального до биологического, — но тело отозвалось. Она всхлипнула, но не от страха. Зверь двинулся ниже.
Язык прошёлся по ключицам, по ложбинке между грудей, и там задержался — повёл кругами, расширяя влажный след, вдавливая тонкую ткань платья в разгорячённую кожу. Эйва чувствовала, как под этим языком твердеют соски, как набухают, трутся о мокрый лён, и это ощущение было настолько острым, что она закусила губу до крови.
Она попыталась вспомнить, как дышать.
Луна висела прямо над головой — огромная, белая, равнодушная. Трава щекотала затылок, спину, ягодицы. А между ног уже всё горело — тем самым жаром, который поднялся из живота, когда зверь только вышел из леса.
Он знал.
Он чуял этот жар за милю — старик с заправки не врал. И сейчас, спускаясь ниже по её телу, он шёл прямо на этот запах, как мотылёк на пламя. Он припал на локти, и его лицо — скуластое, оскаленное, с горящими жёлтыми глазами — оказалось на уровне её живота. Горячее дыхание обжигало кожу через мокрую ткань.
— Пожалуйста, — выдохнула она, сама не зная, о чём просит. Остановиться? Продолжить?
Он словно услышал. Клыки блеснули в лунном свете — не угрожающе, а как-то... собственнически.
Язык прошёлся по животу — медленно, с нажимом, оставляя влажную дорожку. Эйва почувствовала, как под этим языком сокращаются мышцы, как тело выгибается навстречу, против воли, против разума, против всего, чему её учили. Пальцы вцепились в траву, сжимая стебли, выдирая их с корнем.
Он дошёл до талии.
Платье сбилось там грязным комком, открывая низ живота, открывая тонкую полоску трусов, которые уже давно промокли насквозь — от пота, от страха, от этого чудовищного, запретного возбуждения. Эйва поняла это, когда влажный воздух коснулся промежности, и чуть не закричала от стыда.
Зверь замер, уткнувшись носом в её лобок, и эта пауза длилась целую вечность — секунд пять, не больше, но за эти пять секунд Эйва успела умереть и родиться заново. Она слышала его дыхание — тяжёлое, неровное, срывающееся на рык. Она чувствовала его взгляд — там, внизу, на самом интимном месте, которое сейчас было открыто ему полностью.
И она ждала.
Боже, она ждала.
Зверь поднял голову. Их взгляды встретились.
В жёлтых глазах, вертикальных зрачках, горело не только желание. Там была вопрос. Странный, почти человеческий — потому что лицо было человеческим, пусть и с клыками, пусть и с горящими глазами хищника: «Ты позволишь?»
Эйва смотрела в это лицо — опасное, чужое, прекрасное в своей дикости — и вместо того, чтобы закричать, зажмуриться, отползти, она медленно развела ноги.
Шире. Насколько позволяли разодранные босоножки и усталость.
Когда язык коснулся снова, Эйва выгнулась так резко, что хрустнул позвоночник. Это было не просто прикосновение — это было вторжение. Горячее, шершавое, невероятно широкое — звериный язык накрыл всю промежность разом, и первый же проход собрал влагу, выступившую на складках, смешал её со слюной и втолкнул обратно.
Она закричала.
Но крик этот был не от боли — от неожиданности, от остроты, от того, что она никогда, ни с одним мужчиной не чувствовала себя настолько поглощённой.
Он лизал её так, будто она была единственным источником влаги в пустыне, будто от этого зависела его жизнь, будто он умирал от голода и только здесь, между её ног, мог найти спасение. Язык проходил снова и снова — от входа до клитора, от клитора до входа, широкими, размашистыми движениями, собирая всё, что текло из неё, смешивая со слюной, втирая обратно в разгорячённую плоть.
Эйва перестала соображать.
Было только это: шершавое тепло, ритмичные движения, низкий вибрирующий рык, который отдавался прямо в клиторе, потому что зверь рычал, не отрываясь от неё. Каждый выдох — горячая волна воздуха на промежности. Каждый вдох — новое прикосновение языка, настойчивого, голодного, ненасытного.
Она текла.
Она текла так, как не текла никогда в жизни, даже с самыми искусными любовниками. Соки выступили на складках, смешались со слюной зверя, потекли по промежности вниз, на траву, и он слизывал их все, до последней капли, будто пытался напиться ею.
Язык работал быстрее.
Низ живота свело первой судорогой. Эйва поняла, что это приближается, за секунду до того, как накрыло.
Оргазм ударил снизу вверх, вышибая воздух из лёгких, выгибая спину дугой, выжигая все мысли к чёртовой матери. Она закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь — и в этот крик вплелось её собственное тело, пульсирующее, сжимающееся, выплёскивающее на этот чудовищный язык последние капли влаги.
Зверь не отстранился.
Он лизал её дальше — через оргазм, после оргазма, сквозь спазмы, которые всё никак не заканчивались. Он слизывал всё, что вытекло, и продолжал лизать, пока чувствительность не стала болезненной, пока каждый новый проход языка не начал отдаваться нестерпимой сладкой болью.
Эйва обмякла.
Руки разжались сами собой, голова упала на траву, грудь вздымалась так часто, что темнело в глазах. Она лежала, раскинувшись под луной, мокрая, липкая, пахнущая зверем и сексом, и смотрела в небо пустыми глазами.
Он поднял голову, только когда она перестала дышать хрипло и перешла на ровное, поверхностное дыхание.
Их взгляды встретились.
В жёлтых глазах, в вертикальных зрачках горело что-то новое. Это был не голод и не похоть, а что-то, от чего у Эйвы сжалось сердце уже без всякой физиологии. Он смотрел на неё как на свою. И на этом почти человеческом лице, покрытом серебристой щетиной у скул, мелькнуло что-то... нежное.
Она не успела прийти в себя. Мир всё ещё плыл перед глазами — луна, трава, тени, — когда когтистые ладони рванули её за талию, переворачивая с лёгкостью тряпичной куклы. Эйва вскрикнула, но крик оборвался хрипом, когда грудная клетка вдавилась в мокрую от росы землю.
Колени поджались сами — тело сработало быстрее разума, встав в позу, которую диктовала тяжесть, нависшая сзади. И только когда её задница оказалась задранной, а лицо — прижатым к траве щекой, она поняла, что произошло.
Он поставил её раком. Как суку. Как самку. И в этом жесте было что-то настолько первобытное, что Эйва задохнулась от новой волны жара, хлынувшей в пах. Она попыталась обернуться — посмотреть, понять, — и замерла.
Потому что на её талии лежали руки. Не лапы, а руки. Пальцы — длинные, сильные, с тёмными когтями на концах, но всё же пальцы — впились в её бока, сжимая таз с силой, не оставляющей шанса на сопротивление. Эйва моргнула, пытаясь прогнать наваждение. Скосила глаза вниз — предплечья, поросшие тёмной шерстью, перекат мышц под ней, и дальше — лунный свет на загривке.
Человеческие руки.
Его рука скользнула по её бедру, подняла край разорванного платья, оголила ягодицу. Пальцы — с когтями, но невероятно нежные — прошлись по внутренней стороне бедра, собирая влагу, и Эйва застонала, вжимаясь в него.
— Пожалуйста, — сказала она уже осознанно. — Я хочу… я не знаю, как это назвать, но я хочу.
Он вошёл медленно. То, что входило в неё, было чудовищным. Больше, длиннее, толще всего, что она могла себе представить. Она чувствовала, как растягиваются стенки, как расходятся мышцы, принимая эту чудовищную плоть, и это было одновременно пыткой и обещанием.
Он замер, дав ей секунду.
Секунду, за которую Эйва успела почувствовать всё: его пульс внутри себя, дрожь его бёдер, прижатых к её ягодицам, шерсть, щекочущую поясницу, горячее дыхание на затылке.
А потом он начал двигаться.
Ритм сбил её с первых же секунд. Это был не человеческий ритм — быстрее, глубже, жёстче, с каким-то звериным напором, который не оставлял места для нежности. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Эйва вцепилась ему в плечи, чувствуя под ладонями шерсть, которая росла прямо из человеческой кожи — переходная форма, не зверь и не человек, а что-то третье, первобытное и прекрасное.
Эйву швыряло вперёд с каждым толчком. Груди ходили по траве, соски горели от трения, колени уже онемели, но она не могла остановиться. Не могла перестать подаваться навстречу этим ударам, потому что где-то внутри, на самой границе боли и удовольствия, закручивалась новая спираль.
Она кончила первый раз через минуту.
Это случилось неожиданно — оргазм просто взорвался где-то внизу живота и разлился горячей волной по телу, вышибая крик, заставляя сжиматься вокруг того, что её трахало. Эйва ожидала, что он остановится, даст ей передохнуть.
Он не остановился.
Он только зарычал громче — низко, гортанно, вибрирующе, — и продолжил двигаться, теперь быстрее, жёстче, используя её влагу как смазку, входя до самого конца, до упора, до той точки, от которой темнело в глазах.
Эйва потеряла счёт времени.
Мир сузился до ритмичных толчков, до шлепков тел, до хриплого дыхания, которое вырывалось из её груди в унисон с его рычанием. Она то приходила в себя, то проваливалась куда-то, где не было ни страха, ни стыда, только это — заполненность, растянутость, дикий жар внизу живота.
В какие-то моменты ей казалось, что она чувствует его мысли. Что этот зверь — не зверь. Что за жёлтыми глазами, которые она видела в начале, скрывается кто-то другой. Кто-то, кто смотрит на неё сейчас и понимает, что делает.
А в другие моменты он был просто животным — мощным, ненасытным, берущим своё без жалости и сомнений.
Она кончила второй раз. Потом третий.
На четвёртом она уже не могла кричать — только открывала рот беззвучно, и слюна текла по подбородку, смешиваясь с землёй. Тело двигалось само, отдельно от сознания. Оно принимало, оно хотело, оно требовало ещё.
Он перестал быть сзади.
Он был везде — внутри, снаружи, вокруг. Его запах забивал лёгкие, его шерсть царапала кожу, его рык отдавался вибрацией в каждом позвонке. Эйва чувствовала, как член пульсирует внутри неё, как набухает перед очередным оргазмом, и где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Он же кончит в меня».
И эта мысль оказалась последней.
Потому что в следующую секунду он замер. Напрягся. Задрал морду к луне и издал такой вой, от которого, казалось, содрогнулся весь лес.
Последнее, что осталось в памяти — луна, огромная, белая, равнодушная, и его глаза, смотрящие на неё сверху. Человеческие глаза на звериной морде.
Сознание возвращалось кусками.
Сначала — запах. Мокрой земли, примятой травы, чего-то острого, мускусного, пробивающегося даже сквозь забитые потом ноздри. Потом — звуки. Тишина. Только собственное сердце, колотящееся где-то в горле, и тяжёлое, ритмичное дыхание рядом.
Эйва открыла глаза.
Луна всё ещё висела над поляной — огромная, белая, наглая. Сколько прошло времени? Минута? Час? Тело не слушалось. Оно лежало пластом, вдавленное в траву, и каждая клетка ныла тупой, сладкой болью. Между ног горело так, будто туда засунули раскалённый прут и несколько раз провернули.
Она попыталась пошевелиться и зашипела сквозь зубы.
— Т-ш-ш. — Звук раздался откуда-то сбоку. Низкий, гортанный, но определённо человеческий.
Эйва замерла. Сердце забилось с утроенной силой. Она медленно, очень медленно повернула голову, скосила взгляд. Он сидел рядом на корточках. И это был уже не зверь.
В лунном свете Эйва видела человеческое тело — широкие плечи, мощная грудь, тёмная поросль на торсе, уходящая вниз узкой дорожкой. Руки, сложенные на коленях, — с длинными пальцами, с тёмными когтями вместо ногтей, но всё же руки. Ноги, согнутые в коленях, покрытые той же тёмной шерстью, что и грудь.
Но лицо...
Лицо было самым страшным и самым прекрасным, что она видела в жизни.
Человеческие черты — высокие скулы, прямой нос, чёткая линия челюсти. Но глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, светящиеся в темноте. И рот — чуть приоткрытый, с клыками, которые поблёскивали во тьме длиннее, острее любых человеческих зубов.
Он смотрел на неё в упор. Не отрываясь.
Эйва хотела закричать, но горло перехватило спазмом. Хотела отползти, но тело не двигалось. Она только лежала, голая, растрёпанная, с размазанной по бёдрам спермой, и смотрела в это лицо.
— Кто... — выдохнула она наконец.
Он не ответил. Просто протянул руку — медленно, давая ей время привыкнуть — и провёл когтем по её щеке. Легко, едва касаясь. Эйва вздрогнула, но не от страха. От этого прикосновения внутри снова запульсировало знакомое тепло.
Он наклонился ниже.
И его язык — тот самый, шершавый, звериный — прошёлся по её губам. Медленно, смакуя. Эйва ощутила собственный вкус — солёный, острый, терпкий — и застонала, сама не заметив как.
Она не понимала, что происходит. Почему её тело снова отзывается. Почему низ живота снова наливается тяжестью, хотя, кажется, ещё минуту назад она была готова умереть от перенапряжения.
Но он не спрашивал.
Он просто перехватил её за талию — теми же руками, с когтями, но такими бережными — и перевернул на спину. Эйва ахнула, когда её ягодицы коснулись холодной травы. Она лежала, раскинув ноги, полностью открытая, и смотрела, как он нависает сверху.
Его взгляд скользнул по её телу. Задержался на груди — соски торчали твёрдыми горошинами, — на животе, на бёдрах. И опустился ниже, туда, где всё ещё блестело от его семени и её соков. Он хмыкнул довольно, по-хозяйски и лизнул её в ухо. Потом в шею. Потом укусил — легонько, едва сжимая челюсти, оставляя след.
Эйва сжала кулаки, ощутив в одном из них что-то твердое, и отключилась уже окончательно, без сновидений, без мыслей, без страха.
Последнее, что она услышала — его голос. На этот раз отчётливый, настоящий, человеческий:
— Моя.
Глава 2. Утро после полнолуния
Сознание возвращалось медленно, со дна глубокого, чёрного колодца.
Сначала Эйва почувствовала свет — тёплый, золотистый, он продавливался сквозь закрытые веки, окрашивая темноту в оранжевые тона. Потом — запах. Знакомый, домашний. Старое дерево, высушенные травы, пыль на книгах. Запах бабушкиного дома.
Она открыла глаза.
Потолок. Белёный, с деревянными балками, на одной из которых до сих пор висел пучок сухой лаванды. Знакомая трещина в углу, похожая на карту неизвестного континента. Родные стены.
Эйва моргнула.
Как она здесь оказалась?
Последнее, что она помнила — лес. Луна. И...
Она резко села и зашипела сквозь зубы. Тело ломило так, будто её переехал грузовик, а потом грузовик дал задний ход и переехал ещё раз. Каждая мышца, каждая связка, каждая клетка вопила о помощи. Низ живота тянуло тупой, ноющей болью — той самой, что бывает после очень бурной ночи. Или после очень долгой езды на велосипеде.
Она опустила взгляд на себя.
Голая.
Совершенно голая, если не считать тонкой простыни, сбившейся где-то в районе таза. Кожа покрыта царапинами — на руках, на ногах, на боках. Длинные, красные полосы, как от веток. Эйва поджала пальцы ног: так сильно саднило ступни. На бёдрах — синяки, похожие на отпечатки пальцев. Много синяков.
Эйва замерла, рассматривая их.
Отпечатки пальцев. Если прищуриться, можно разглядеть — кто-то сжимал её бёдра с силой, достаточной, чтобы оставить следы. Большие пальцы спереди, остальные сзади. Широкий захват. Мужской.
— Господи, — выдохнула она и зажмурилась.
Картинки всплыли в памяти — рваные, бессвязные, похожие на обрывки старого кино. Лес. Поляна. Зверь. Язык, горячий и шершавый, между ног. Потом — руки. Человеческие руки на её талии, хотя всё остальное было звериным. Коленно-локтевая поза. Член, входящий так глубоко, что, кажется, доставал до горла.
Эйва открыла глаза и рассмеялась — нервно, истерично.
Сон. Конечно, сон.
Овуляция, долбанная овуляция, плюс воздержание после того, как Кевин слился к своей бывшей, плюс усталость от пешей прогулки через лес — вот и вся анатомия эротических фантазий. Мозг просто сварился от гормонов и решил устроить себе праздник. Секс с оборотнем! Ну надо же, до чего докатилась.
Она оглядела комнату в поисках успокоения.