Несколько коротких историй

Мой бывший

И все же, я не в силах пока с ним расстаться. Тридцать лет вместе – не ежик начихал! Ведь чего только мы с ним не пережили… Начиная с путча 1991 года, страхов от неразберихи в октябре 1993, потом оглушительного дефолта 1998 года. Еще случилось обнуление рубля – не знаю, как правильно это назвать? – в общем, когда миллион зарплаты превратился в сотню. Знавали мы и талоны на первейшие продукты, и карточки покупателя на промтовары. И вдруг чудеса – нежданная легализация доллара и появление обменных пунктов прежде запретной валюты. Через несколько лет – первые пластиковые карты, постепенно вытесняющие наличные деньги. И ведь это не просто техническое новшество, отменяющее отслужившие свое кошельки, а конец целой эпохи множества встречающихся рук, которые передают друг другу шуршащие бумажки. И в довершении общих впечатлений – всемирный коронавирус, надолго положивший конец личному общению вне семьи. Тут все и произошло…

Он безошибочно почувствовал мою, сначала робкую, потом все более откровенную измену. И разом сник, потускнел, заметно покрылся морщинами. Но и у меня сердце – не бесчувственный камень. Я очень долго угрызалась виной, когда и отпираться глупо, и что-либо изменить невозможно, и нельзя искренне его не пожалеть… А ведь каким был красавцем! Я ни на кого другого даже не смотрела все эти долгие годы. И знаю, что он до последнего времени хранил в заветном кармашке мою фотографию – ксерокопию с паспорта, не самую лучшую, на которой я в простом свитере и неудачной стрижке, и где мне уже сорок пять лет. Конечно, лучше было бы то фото, на котором мне шестнадцать или двадцать пять. Но он берег именно эту, как бы говоря, что я дорога ему в любом возрасте. Впрочем, в мои двадцать пять мы еще не были знакомы.

А встретилась я с ним случайно, в мае 1991 года среди стихийно возникшей толкучки на Лубянской площади. И это была не мелкая торговля на пятачке, о нет! Словно гигантская анаконда из множества людей улеглась извилистыми рядами между Центральным Детским миром и Политехническим музеем, едва оставив место для проезда машин. И все стояли буквально плечом к плечу. Некоторые граждане – с гордым вызовом во взгляде, держа в одной руке вещи, принесенные на продажу, а в другой сжимая газету с только что опубликованным Указом о разрешении свободной торговли. И чего только там не материализовалось из неведомых недр, даже импортное! И откуда все в одночасье взялось? Вот там я его и увидела – элегантного шатена. Это была не броская красота напоказ, а именно элегантность лаконичными средствами. Хотя мне больше симпатичны блондины, но в него я влюбилась мгновенно. Разве пред таким устоишь? С этого дня мы не расставались. Только однажды были в разлуке, когда мне пришлось месяц пролежать в больнице. А в тот ранний майский вечер – должно быть, нас пораньше отпустили с работы – помню, было очень тепло, почти по-летнему, и мы с ним зашли в Детский мир купить первое в сезоне мороженое.

Незабываемый, непредсказуемый и мятежный 1991 год… До августовского путча было еще далеко, но вокруг Кремля, по всему периметру Александровского сада, с начала мая почему-то бессменно стояли военные бронетранспортеры. Хотя не малейшей тревожности это ни у кого не вызывало, только ленивые усмешки. И действительно, все решилось совсем в другом месте. Но нечто незримое уже веяло над столицей… Эта весна обещала перемены, которые трудно было и вообразить! А еще зимой, когда мне необходимо было купить лекарство в валютной аптеке, пришлось тайком, по звонку и через третьи руки, пугливо встречаться с неизвестным человеком в его машине, чтобы обменять несколько запретных долларов. Почти шпионская романтика! А совсем скоро мой кошелек принимал, как должное, хрусткие купюры дяди Сэма, которые были в широком ходу, наравне с родимыми деревянными. Во всяком случае, в шоу-бизнесе, где я в то время работала со сценическими костюмами.

Удивительно, сколько воспоминаний вызвала в душе мысль о необходимости окончательно с ним расстаться! Поистине это самая значимая часть жизни… Почему мы так необъяснимо привязываемся к любимым вещам? Точнее сказать, к неодушевленным предметам, наделяя их едва ли не человеческими свойствами. Дети – к своим затисканным и заласканным игрушкам. Взрослые женщины – к платью, хранящему ощущение чьих-то волнующих объятий. Или флакону от давно выветрившихся духов, лежащем на полке с бельем, и память о том аромате неизменно уносит в давний счастливый миг, когда… Или вот этот старый, до неприличия затасканный кошелек. По углам истершийся настолько, что однажды в прореху чуть не выпала восточная монета с прорезью в центре, притаившаяся там, якобы на удачу и богатство, с незапамятных времен… Еще есть бритвенное лезвие для непредвиденных нужд. Записанный на крохотной бумажке номер телефона фирмы замков, на случай вскрытия захлопнувшейся двери, был и такой казус. И та самая фотография, которую годами верно хранил мой неразлучный, опечаленный друг. Он и сейчас лежит где-то в глубине тумбочки, в прихожей. У меня рука все не поднимается его выбросить…

Молчаливый взгляд

Даже глаза в глаза перед зеркалом, даже впотьмах под одеялом, где никто не услышит и не смутит, Яна не могла бы отыскать в себе пороков явного злопыхательства или оскорбительной неблагодарности. И если ей взбредет на ум исповедаться в церкви перед священником, вряд ли список ее грехов будет очень длинным. И все же… Оказывается, у скольких знакомых и даже близких людей она вызывает недовольство. Или, что еще неожиданней, зависть хоть в чем-то. Никогда бы не подумала, что ей можно завидовать по стольким поводам, сколько завидовали подруги: и платье красивое, и бедра узкие, и поет хорошо, и с мамой живут, не ссорясь, а еще вяжет классно!

Это началось с раннего детства, а может, и с самого рождения. В общем, сколько Яна себя помнит, она слышит мысли другого человека, относящиеся к ней. Не просто воспринимает возникшие у кого-то эмоции, а именно слышит звучание голоса, даже целые фразы с присущими человеку интонациями. Недаром позже где-то прочла, что глаза – это выдвинутый наружу участок мозга. Ну, а крылатое выражение "глаза – зеркало души" знает каждый. Поэтому ей так очевидно все, "сказанное" глазами. И чего только в свой адрес не услышишь! Даже бабушка иногда мысленно упрекала ее, единственную и любимую внучку – "вся в отца". Понятно, что это от раздражения на зятя, который уж точно не подарок, но Яне было до слез обидно, ведь она и сама от папашки хлебнула в детстве неприятностей.

* * *

Как странно, что сейчас Яна ничего не слышит, ни одного слова, хотя сероглазый парень, сидящий в глубине комнаты, давно посматривает на нее украдкой. От неожиданности в первый момент даже испугалась потери своей странной способности, будто ее внезапно обезоружили, или она прилюдно оказалась не вполне одетой. Но тут же обрадовалась – неужели, наконец, избавилась от напасти, отравляющей ей жизнь? Только что они снова на миг встретились взглядами, и по-прежнему было тихо, как в общественном транспорте, где каждый занят собой, уткнувшись в смартфон. Что за чудеса? Именно сейчас Яне позарез нужно знать мысли этого нового в их компании и так понравившегося ей парня. Но как же другие довольствуются лишь визуальной информацией, поверхностным впечатлением? И ничего, как-то справляются. Или ей уже расхотелось быть похожей на других? Вот так новость! Не впасть теперь ли в истерику, вроде Обломова? Только не поющего «Васи», а того, классического Ильи Ильича, который вопил старому слуге: «Как ты посмел сравнить меня с другими?!» Яна даже улыбнулась своей мысли, хотя вариантов это не прибавило. Но тут появилась запоздавшая Ксюша, с порога метнула по диагонали комнаты взгляд, и все встало на свои места – он кольнул Яну завистливой иронией. Но что же сероглазый?

Вообще она слышит в основном негативные мысли подруг, в диапазоне от легкого подтрунивания до язвительного осуждения. Еще в детстве сильно мучилась вопросом: или она не способна улавливать мысли людей на одобрительных частотах, или ничего хорошего о ней не говорят? Потом как-то приладилась жить с этаким счастьем… Хорошо, что она "слышит" другого человека лишь пересекаясь с ним взглядом на долю секунды. Поэтому Яна привычно избегает смотреть в лицо собеседнику, чтобы в случае чего не показать, насколько она понимает истинное к себе отношение. И чтобы лишний раз не расстраиваться. Больше всего любит посидеть у речки в тихом парке, или наоборот – побродить по какой-нибудь художественной выставке или потолкаться на суетливой ярмарке-продаже, где много людей и все чужие, не обращающие друг на друга внимания. Хотя иногда она мстительно развлекается, слово в слово повторив чью-нибудь безмолвную реплику и вводя человека в полнейший ступор. Но это, если надо кого-то резко отшить, и только с незнакомыми, с кем гарантированно никогда больше не увидишься, а то запросто прослывешь ведьмой.

Вот со своими девчонками ей гораздо сложнее. Когда-то, еще в пятом классе Яна поделилась с лучшей подружкой, что симпатизирует одному мальчику из их класса. Ох, и прилетело же ей в ответ! С тех пор никому ни-ни, ни слова! А подруги не прощали Яне нежелания о себе откровенничать, что не мешало им изредка поплакаться у нее на плече. Да, способности терпеливо выслушать и помочь в меру сил, у нее не отнимешь. А сама Яна с одной только Лидой может без опаски говорить по душам, и то были два-три эпизода… Но в такие моменты она старается тормозить разгонявшуюся обиду – а сама без греха что ли? Если честно проследить свои мыслишки и ощущения?

Но этот сероглазый парень ее круто озадачил… В чем же дело? Если бы не его внимательный и рассудительный взгляд и ясно читаемое на лбу серьезное высшее образование, она бы решила, что либо он просто не способен думать, либо в упор ее не видит при всей зрячести. И когда все начали расходиться, Яна с грустью подумала, что он точно не будет напрашиваться ей в провожатые… И ошиблась! Вернее – и да, и нет. Он, действительно, ничего не спросил, даже полунамеком. Просто помог ей надеть куртку и молча пошел рядом, будто они всю жизнь так ходили. И только по дороге к метро заговорил, когда она не могла видеть его глаз – не заглядывать же в лицо из любопытства. А Яна была рада и вечернему сумраку, и бликам фонарного света, слыша только его голос – очень приятный баритон.

* * *

Пока они с Глебом ухаживались, с своими девчонками общалась только по телефону. К чему ей набираться негатива от личных встреч в это волшебное время? А уж когда напугали коронавирусом и всех посадили на "самоизоляцию", Яна по-настоящему кайфовала… На удаленке есть законная возможность ни с кем не встречаться, кроме Глеба. Впрочем, они больше и не расстаются. Яна, как заехала к нему однажды, так и обосновалась в его квартире, лишь изредка, со всеми предосторожностями навещая маму. Но в основном, они болтают с родителями по Скайпу. А доставку продуктов заказывают онлайн. Целыз три месяца Яна таилась от подруг в глухой несознанке. Тем более, что на свадьбу сейчас никого не позовешь, да и ЗАГСы пока не работают.

Она непривычно расслабилась, забыв свою всегдашнюю подсознательную настороженность, и стала доброй и флегматичной, как сытая кошка, дремлющая на солнышке. Кстати, обнаружила в себе кулинарный талант и даже наловчилась печь настоящий бисквит. А уж насколько эта ситуация вдохновила на интимную жизнь – ни в сказке сказать, ни в Инстаграме поделиться! И такая невероятная блаженная ТИШИНА, что самой не верится… Их квартира превратилась в скрытый от всех, глубоководный жюль-верновский "Наутилус", плывущий в никуда по своей прихоти… Без цели, вне времени и пространства. А иногда он превращается в воздушный шар, невесомо парящий над тревожной неопределенностью жизни. Ведь пугающих новостей совсем избежать невозможно. Такая вот странная полу-виртуальная жизнь, в которой зависли все… И в которой есть что-то от притягательной игры, будоражащей нервы. И отчасти нереальной в своей смертельной опасности.

Даже в том, что забеременела, сначала сомневалась – мало ли? Но вскоре окончательно убедилась. Тогда их воздушный шар поумерил свою летучесть и в голове четко обозначилась цель – сохранить здоровье! Еще надо было сходить к врачу, а то претензий потом не оберешься. Ох, и страшно выбираться из дому, но вариантов нет, придется… На обратном пути шла горделиво и бережно, улыбаясь нежданному чуду в себе. Весело щурилась, отвыкнув от яркого солнца, радовалась ветерку, играющему с летним платьем. Как эти месяцы незаметно пролетели – уже начало июня! И совершенно забыла, что в поликлинике отключила свой телефон. Легкомысленно, хотя и в маске, зашла в магазин купить чего-нибудь вкусненького – "тьфу-тьфу, авось обойдется". Потом неспешно завернула в скверик по соседству, где к счастью, почти никого не было, и немножко посидела на скамейке, подставив бледное лицо ласковому солнцу…

Едва позвонила, дверь резко распахнулась в ту же секунду, будто Глеб давно и терпеливо ждал за ней. Яна испуганно ахнула, мигом сообразив про телефон, и приготовилась оглохнуть от лавины упреков, которые обрушит на нее Глеб. Но его губы были плотно сжаты – ни слова… И только страдальческий взгляд отчетливо произнес: "Ну разве можно так?" И все! И больше никакого осуждения? Невероятно! Вдруг навернулись жгучие, словно долго сдерживаемые, слезы… Она покаянно прижалась к его плечу, секунда – и руки Глеба простили ее, нежно обняв, ласково погладили по спине и затылку… Яна подняла на мужа счастливые и благодарные глаза, мысленно повторяя "как же я тебя люблю, очень люблю!" – "А я тебя." – ответил он вслух и улыбнулся.

День русского языка

Почему-то мне запомнилось, что этот случай был именно 6 июня, в день рождения А.С. Пушкина и День поэзии и русского языка.

В аптеке, куда я заглянула по дороге, работали оба окошка, и у каждого – по одному человеку. "Как удачно! – подумала я, – быстро управлюсь." Но у пожилого человека передо мной возникла заминка с рецептом, и пока они что-то выясняли с аптекаршей, сзади надо мной возник некто высокий. Оглядываюсь – мужчина лет сорока пяти, и сам блондин, и в белоснежной летней рубашке, светлых брюках и весь такой чисто намытый, даже чуть розоватый, будто только из ванны. Я невольно улыбнулась.

Снова поворачиваюсь к окошку, и буквально через пару секунд в тишине аптеки раздается громкий "з-звяк!" о кафельный пол и перекрывший его вопль "Ё-ё-ё-ё-ё!!!....."  Пахнуло почти забытым мною этилом… Под ногами непоправимо разливалась лужа… А в центре ее стоял белоснежный мужчина и, подняв с пола пластиковый пакет,  за горлышко поочередно вытаскивал из него остатки двух больших граненых бутылок водки, очевидно – фирменных и дорогих.

  Я бессильна описать выражение его лица, но слова постараюсь передать: "Ё-ё-ё!!!.. Да что же это за страна?! Как жить-то?!" Шмякнув пакет с осколками обратно в водочную лужу, он полез в большую сумку, висящую на плече и… Мы снова вжали головы в плечи: " Ё-ё-ё-ё!!!… Как?  И кошелек потерял?!!"  Рев раненого зверя едва ли пробудил бы во мне большую жалость… Он обвел всех отчаянным взглядом, на секунду мы встретились глазами, и я от всей души молча посочувствовала ему, утешить было нечем… И что удивительно, он не рявкнул гневно – "украли!", а обреченно и смиренно – "потерял…»

  В это время в аптеку вошла старушка и, плохо видя, наступила с краю в лужу. От неожиданности ойкнула и отпрянула. Потом подняла глаза на стоящего в луже мужчину и, подумав нехорошее, смущенно попятилась к двери. "Бабушка, не пугайтесь! Это водка. Хорошая русская водка." – еще и заботливо успокоил ее страдалец. Старушка неуверенно, бочком, прошаркала к другому окошку.

А аптекарша из нашего высунула наружу голову, внимательно оглядела побоище и, прелестно грассируя, раздраженно воскликнула: "Кошмар-р! А нам тепер-рь весь день закусывать…" Потом взглянула на меня: "А Вы что хотите?" Именно так – агрессивно начиная с "А…" Я мучительно пыталась вспомнить название лекарства, которым пользуюсь уже лет десять, но это мне не удалось – за спиной опять раздалось… Уже не вскрик и не вопль, а безумное стенание: "Ё-ё-ё-ё-ё!.... И телефон потерял??!  Да что же это, Господи?! А она меня там ждет!.." Он судорожно порылся по углам просторной сумки и во всех карманах, потом взмолился к аптекарше: "Девушка! Наберите мой номер, может, звякнет где? Я ведь мобильного ее не помню…" Он продиктовал, она у себя за окошком набрала номер – безысходная тишина… И вокруг конфузливое оцепенение всех присутствующих. Как на автопилоте, мужчина вытащил из кармана сотенную и что-то нужное спросил у аптекарши.

Не в силах больше рвать сердце и чувствуя, что покидаю тонущий корабль, я, не поднимая глаз, вышла из аптеки. А по дороге домой у меня в голове почему-то все крутилась дурацкая мысль: хорошо, что у Пушкина не было нужды ходить по магазинам и аптекам, а то – кто знает?..

Вот такой был день русского языка.

Давний приятель

«Привет! Я зайду?» С чего он вдруг? Ведь сейчас вечер воскресенья – совсем не гостевое время, уже отравленное предвкушением трудовых будней. Это многообещающая пятница располагает к подобным внезапным экспромтам. Но если он надумал почему-то… «Давай, зайди.» Мне-то что, я на вольных хлебах, а не труженик на государственной ниве, могу сегодня лечь спать и попозже. Через полчаса он входит, пряча явную неловкость, и даже пытается шутить… Что за странные дела? Быстро скидываю разную ерунду со стола: «Ну что, по-маленькой?» Он согласно кивает. Разливаю чуток вискаря – надо же размочить первое слово…

Мы знакомы почти двадцать лет, хотя вначале общались только эпизодически. Но однажды он меня здорово выручил в печальной ситуации по медицинской части, причем совершенно неожиданно. И мы сразу прониклись друг к другу симпатией. Потом как-то опять отдалились, он снова женился, вскоре родили сына – для него довольно позднего, единственного, в него он вкладывал всю душу. И у меня были свои проблемы с работой и сердечные дела… А лет пять назад встретились с ним, и с тех пор вдруг стали – не разлей вода! И мне случилось ему посодействовать с продажей отцовской квартиры, удачно свести с хорошим риэлтором.

Так вот, за все это время он представал передо мной в довольно разных обличьях. И официально-напряженным Георгием Михайловичем, и шаловливым Жоржем, готовым затеять интрижку с миловидной дамой, и задушевным другом – почти братом Юрой, с искренне сопереживающими глазами. Причем, с случае с дамами это необязательно экскурс под юбку. Его больше увлекает сам неторопливый процесс приманивания, взаимного щекотания гормонов. Психологической игры без малейшей напористости. И вообще, грубоватого мужского панибратства, с привычным матерком через слово, в нем нет ни капли. Интеллигент и почти эстет. Но сегодня он выглядел, прямо скажем, не очень… Просто робкий мальчик Юрик, сурово поставленный в угол. Остается выяснить – кем и справедливо ли? Ненавязчиво что-то рассказываю, жду…

Как ни странно, у нас мало с ним общих черт, разве что схожие вкусы в современной музыке, немного в еде, и оба некурящие. Зато есть тончайшее понимание душевного состояния и, следовательно, поступков друг друга. Иногда и хотелось бы что-то скрыть, но Юрин взгляд – разоблачительный рентген! И вдруг он сам выкладывает передо мной свои страхи, как на лабораторное стекло. Почему именно мне? Непостижимо! В общем, оказалось, что несравненная и обожаемая жена, не только отлучила его от тела, но и припугнула своим уходом замуж. В неведомые дали… Видимо, за очередные и ставшие ей известными, Юрины прегрешения. Как-то в нем все совмещалось – подкаблучность и страх потерять свое сокровище не отменяла увлекательных заходов налево.

Я недоуменно слушаю… Мне-то за что эти откровения? А следом – клубок мыслей, весьма бурных… Не сказать, чтоб дожидавшееся своего часа злорадство, но какое-то мелкое существо внутри меня удовлетворенно потерло лапки… Просто сразу вспомнилось, как вполне довольный своей жизнью Юрик не раз меня подкалывал: типа, будь я умней и разборчивей в связях… Да ладно, варианты с иногородними у меня тоже были – целых два. Но рисковать под это дело родительской квартирой? Чтобы самоотверженная мама оказалась в другом городе ради моего счастья? Нет, увольте от таких кульбитов! Или трижды, как Юрик, наслаждаться маршем Мендельсона? Сие мероприятие явно на избранного любителя, а я не настолько меломан.

Хотя вот наследником не получилось обзавестись, это правда, тут не поспоришь. Зато и голова не болит о том, как его теперь откосить от армии? Короче, jedem das Seine… Юрик любит иногда блеснуть немецким, который у него в совершенстве. А по-простому говоря, у каждого в мозгах свои тараканы. И мои, смею уверить, ничуть не хуже его. Во всяком случае, мне не приходило в голову радоваться, когда Европа заплатила нашей стране деньги за хранение ядерных отходов, как это сделал Юрик с наивностью честного дошколенка.

И сейчас логическая цепочка ему ответа выстроилась в уме без малейшего напряжения. Ведь у нас, людей несемейных, гораздо больше времени и возможностей для развития аналитического мышления. Недаром Шерлок Холмс избегал женщин рядом с собой. Я, конечно, не Холмс с его знаменитой дедукцией, но тоже кое-что смыслю в житейской сермяжности. И беру, значит, ответное слово, почти без паузы. Несколько пунктов утешительных доводов для отвергаемого мужа, в виде вопросов – почти по Сократу…

Во-первых, кому его жена настолько понадобилась в свои сорок пять лет? Как любовница – еще вполне, но чтобы всерьез жениться? Старик ей самой не нужен, а ровесник выберет женщину помоложе.

Во-вторых, готов ли этот будущий Некто предоставить ей жилье с пропиской или приватизацией части квартиры? Ведь и Юра может привести домой новую жену. Куда она в случае неудачи вернется?

В-третьих, его бесценная богиня привыкла всегда быть в семье главной и почитаемой. Предоставит ли Некто ей такие же привилегии, как Юра?

В-четвертых, у нее нет своих доходов, ведь она в жизни почти не работала, благодаря Юриным заботам, и значит, будет иметь лишь минимальную пенсию. Согласен будущий муж ее полностью обеспечивать?

В-пятых, еще неизвестно, как их почти взрослый сын отнесется к ее уходу из дома. Она может непоправимо испортить с ним отношения.

Нельзя сказать, чтобы Юра сразу успокоился от моих доводов. Но было видно, что острота внезапного потрясения прошла, его немножко поотпустило. Чего не скажешь обо мне… И когда дверь за ним закрылась, я все продолжала повторять: «За что мне такое? Или своих испытаний не хватает? Надо же додуматься – прийти поплакаться своей невезучей любовнице на уход самовлюбленной богини!» И так немудряще по-приятельски, от души…

Раз в жизни

На взгляд был ребенок, как ребенок. Правда, мать свою чуть не угробил, очень трудно его рожала. И рассказывала потом, что в полубреду ей все мерещилось гнусное хихиканье… Спасли кесаревым. Правда, в роддоме тут же обнаружили стафиллокок, но ничего, обошлось. И конечно, никакой он не кесаревич, обычный пацаненок, родители – заводские работяги. Как исполнился год, отдали его в ясли. А через неделю там объявили, что помещение передают налоговой инспекции, поскольку детишек некомплект. Не слишком хотели в те годы рожать, народ суетился по части выживания: картошку по пустырям сажали, в Польшу челночили, постреливали друг друга, пили горькую… Какие уж тут дети?

Ну, раскидали мелюзгу по детсадам – пошли всякие сопли, корь, ветрянка с карантином. Что удивительно, он ни разу не заболел и худо-бедно дорос до школы. Перед Новым годом в подвале прорвало трубы, школу закрыли на капремонт, и каникулы ко всеобщей радости продлились аж целый месяц. Летом отправили его в заводской детский лагерь. Накануне родительского дня вдруг налетел ураган, чего в их краях сроду не бывало, и посрывал все крыши с фанерных домиков. Детей отвезли обратно в город. Как-то раз, уже постарше, пошли с ребятами на хоккей, а там завязалась драка с приезжими. Милиция и все прочее… У Коляна перелом руки, Серому бровь зашивали, а ему повезло – ни синяка, ни царапины. И потом в колледже, когда в столовке многие потравились рыбой, он, как ни странно, ничего не почувствовал. И когда на занятиях задымился его компьютер, тоже не страшно, только девчонки повизжали, и вонь стояла неделю.

В общем редкостный был везунчик, хотя уже тогда в уме зародилась нехорошая догадка… До конца не верилось, но на всякий случай он опасался заходить в лифт с нервными старушками. Уж очень они ахали и хватались за сердце, когда лифт внезапно останавливался, смотреть больно. И если надо было проехать на автобусе пару остановок, старался пройти пешком, после тех аварий, впрочем, ерундовых.

Работать после колледжа устроился в вычислительный центр. Но вскоре его ликвидировали подчистую, а здание продали универсаму. Ладно, к тому времени он уже давно все понял и не дергался. Огляделся, поспрашивал и через приятеля удачно приткнулся программистом в банк. Летом даже слетал в отпуск, в теплые края. Конечно, перед посадкой заклинило шасси, и все страху натерпелись, пока самолет наматывал круги, выжигая топливо. Но потом, что нужно, расклинило, и сели нормально. В пансионате дней пять жили без воды – ливень с гор смыл в море что-то технически важное. На обратном пути самолет сильно поболтало, но он почитывал себе книжку и не суетился. Когда вернулся, в банке гнетущее ощущалось напряжение, тихое жужжание по углам… И в одночасье их гендиректор исчез вместе с наличностью. Контора встала дыбом! Разъяренный народ подвалил в офис, но ОМОН быстро все уладил. Жизнь продолжалась…